Ты забудешь мою любовь

Гермиона

Шёлк — это первое, что я чувствую. Прохладные шелковые простыни под спиной и ладонями. А ещё чужое тепло рядом, что стекает вдоль моего бока, по ноге, почти обжигая. Приятное тепло… Я неосознанно тянусь к нему, ещё не проснувшись до конца. Открываю глаза, в комнате полумрак — плотные шторы почти не пропускают свет, но я различаю огромную кровать с резными столбиками и балдахином и мужское лицо в нескольких дюймах от моего. Бледное, красивое… Острота скул, чёткая линия челюсти, белые волосы рассыпаны по подушке. Голые плечи, сильные руки, сжимающие в объятиях подушку… И вдруг, как игла, вонзается в память его имя. Малфой. Драко Малфой. Почему я в постели с Малфоем?! Я вскакиваю, сердце колотится где-то в горле, и только сейчас понимаю — простыня скользит по коже и падает вниз. Я едва успеваю перехватить её у самой груди, прижимая к себе. Пальцы дрожат, ткань мнётся под ними. Я совсем без одежды, даже белья нет! Я машинально тянусь к прикроватной тумбочке за палочкой, пальцы хватают пустоту — сердце проваливается куда-то вниз. Он шевелится, хмурится во сне — и это почти красивое лицо искажается гримасой. Потом открывает глаза: серые, мутные ото сна, но они мгновенно фокусируются на мне. Секунда, две, а затем крик. — Какого хера?! — его голос срывается на хрип. — Грязнокровка?! Он отшатывается от меня, как от призрака — резко, неловко путаясь в простынях, и с глухим ударом соскальзывает на пол. Я слышу, как он ругается сквозь зубы. Тихо шуршит ткань, его рука взлетает в воздух над кроватью — бледная, с чёрной отметиной на предплечье, которую я узнаю, даже не успев подумать. Чёрная Метка… Он хватается за край простыни и тянет на себя, и я снова оказываюсь почти открытой. — Я спросил, — рявкает он, наконец поднимаясь на ноги и кое-как обматывая простыню вокруг бёдер, — какого хера я в одной постели с тобой, грязнокровка?! Слово бьёт непривычно остро. Я не знаю почему — но оно отзывается во мне давней, глубокой болью, которую я не помню, но чувствую всем телом, а еще непривычно начинает гореть рука - я смотрю на тыльную сторону запястья и вижу это слово, выгравированное, выведенное на моей коже, застывшее красным рубцом: "ГРЯЗНОКРОВКА". Рана свежая, будто оставлення недавно. Где-то под рёбрами саднит от обиды и от страха. Или это не страх? Я не могу разобрать, лишь хватаю холодную ткань, чтобы прикрыться. — Не знаю, — слышу свой голос, он звучит жёстче, чем ожидала. — И прекрати орать. Он смотрит на меня так, будто я только что предложила ему станцевать джигу. — Прекратить орать?! — его брови лезут вверх. — Я проснулся голый в одной кровати с грязнокровкой в собственном доме, и я, мать твою, понятия не имею, что здесь происходит! А ты говоришь мне прекратить орать?! Он проводит рукой по лицу, тяжело дышит — я вижу, как ходит ходуном его грудь. Потом опускает взгляд на себя, на простыню, и его передёргивает. — Ещё и без штанов, — цедит сквозь зубы. — Не дай Мерлин, у нас с тобой что-то было. Нет-нет-нет, только не это… Я должна быть напугана этой фразой или разозлена, но почему-то меня накрывает усталость — такая глубокая, будто я не спала неделю. Голова начинает пульсировать где-то у висков. — Прекрати, — говорю я, хотя внутри всё кипит. Его паника заразительна, но я не хочу ей поддаваться. — Просто… успокойся. Мне тоже это не нравится. Слова вылетают сами — колкие, автоматические, будто кто-то другой ведёт диалог за меня. Внутри что-то хочет вернуть ему его же злость, ударить словом в ответ. Я сжимаю губы, чтобы не ляпнуть лишнего. Он что-то бормочет про «грёбаную Грейнджер», но я уже не слушаю, потому что мой взгляд падает на прикроватную тумбочку. Дневник. В полумраке я вижу потрёпанную кожаную обложку и мои инициалы на ней — H.G. Протягиваю руку, беру его, открываю первую страницу. Мой почерк — сомнений нет, это писала я дрожащей рукой, торопливо, будто боялась не успеть, но я этого не помню… «Меня зовут Гермиона Грейнджер. И если ты это читаешь — по какой-то причине ничего не помня — значит, ты в ловушке. Не верь тому, что написано в дневнике Драко. Он поддельный. Доверяй только тому, что написано здесь.» Я поднимаю глаза, на тумбочке с другой стороны кровати — точно такой же дневник. Только инициалы другие. D.M. В комнате тем временем грохочет — Драко распахнул створки шкафа, швыряет на пол какие-то вещи, матерится. Я вижу, как он натягивает брюки, как застёгивает рубашку дрожащими пальцами — и тут же отвожу взгляд. Я не должна на него смотреть, почему — не знаю, но чувствую, что не должна. Он замирает на секунду, обдумывая что-то, а потом быстрым размашистым шагом выходит в коридор, даже не закрыв за собой дверь. Его голос ещё долго гремит где-то в глубинах Мэнора: «Отец! Мать! Есть кто?!» Я остаюсь одна. Смотрю на дневник с его инициалами. Я не должна его читать — первая же запись в моём предупреждает, что ему нельзя верить. Но любопытство — или голос разума, который шепчет, что нужно собрать максимум информации? — пересиливает. Беру чужой дневник, открываю, преодолевая внезапно пришедшее ощущение, что так нельзя. Пальцы слегка потеют на обложке. «Я не знаю, кто это читает. Если ты — лезущая в чужие вещи своим грязным носом Грейнджер, то знай: я пытался тебя убить. Ненавижу твою грязную кровь и всё, что с тобой связано. Если ты — Драко, знай: ты Пожиратель смерти, а она — враг. Если когда-нибудь ты скажешь, что любишь её — сделай всё, чтобы себя убить. Не верь ни единому её слову.» Дверь жалобно ударяется о косяк — Драко врывается обратно, как буря. Взъерошенный, злой, с горящими глазами, грудь тяжело вздымается. — Здесь никого нет, — выдыхает он. — Во всём доме… никого. Мы одни. Как… Он замолкает, замечая, что у меня в руках. Его взгляд падает на дневник с его инициалами и мои пальцы, сжимающие чужую собственность. В одно мгновение он оказывается рядом и выдирает дневник из моих рук так резко, что страницы царапают кожу. — Это моё, — рычит он. — Ты что, не умеешь читать?! Тут же чёрным по белому написано, что тебе это трогать нельзя! Или нарушаешь правила при первой же возможности, Грейнджер? Он пробегает глазами по строчкам, которые я только что прочитала, и его лицо становится непроницаемым, только желваки ходят от того, как сильно он сжимает челюсть. — Ради Мерлина, — говорит он тише, но не менее ядовито. — Оденься, нет сил смотреть на тебя. И он демонстративно отворачивается, подходя к окну — плечи напряжены, спина прямая, как струна. Дневник он так и не выпустил из рук — я вижу, как его пальцы белеют на обложке. Я смотрю на открытую дверцу шкафа, на вещи, которые он разбросал. Там, среди его чёрных рубашек и дорогих брюк, висит простой свитер и джинсы. Это, очевидно, мои вещи — но как они там оказались? Встаю, всё ещё закутанная в простыню — она царапает бока — и иду к шкафу. Пол под ногами холодный, я чувствую каждую доску. Он не оборачивается. Я стараюсь ступать бесшумно, сама не зная зачем. Хватаю свои вещи — свитер, джинсы, что-то ещё из белья — и прижимаю к груди поверх простыни. Наконец-то, хоть что-то родное… Я подношу вещи к лицу, делая вид, что проверяю размер, и вдыхаю — никакого запаха. Не пахнет моим шампунем, домом, не пахнет даже моим потом. Эти вещи точно мои — по размеру, по фасону, но они будто… чужие. Я снова смотрю на свою руку, на шрам «Грязнокровка». Кто это сделал? Когда? Почему я не помню? Дневник Драко говорит, что я — его враг, а мой говорит, что мы любили друг друга, но моя рука гласит только одно: кто-то, кто называл меня этим прозвищем, хотел сделать мне больно и сделал... Неужели это был он? Но стала бы я писать в дневнике, что мы любим друг друга, если бы это сделал он? Нет, конечно же нет... Голова пульсирует. Я тру виски свободной рукой, но боль не уходит. В комнате резко светлеет — я щурюсь, прикрывая глаза ладонью. Малфой дёрнул шторы, и солнечный свет ударил в окна, высвечивая каждую пылинку в воздухе, каждую морщинку на смятых простынях. — Мерлин, — бормочет он себе под нос, не оборачиваясь. — Что за чертовщина… Я быстро одеваюсь. Джинсы налезают как влитые, свитер тоже, вещи сидят идеально, отметая всякую мысль о том, что они чужие. От этого по спине бегут мурашки. Поправляю волосы — машинально, по привычке провожу пальцами по спутанным кудрям, сбрасываю их на плечи. Всё хорошо, Гермиона, это просто нервы, надо взять себя в руки… Оборачиваюсь. Малфой стоит у окна и читает… мой дневник! Вот паршивый хорёк! А сам только что так бесился, что я взяла его вещь! Всё во мне напрягается за одну секунду, плечи деревенеют, пальцы сжимаются в кулаки. Где-то глубоко в животе разгорается горячее ощущение — злость, острая и колючая. — Отдай! — мой голос звучит громче, чем я планировала. Комната отражает его обратно, заставляя стены дрожать. Он даже не вздрагивает. — Нет, — спокойно говорит он, пробегая глазами по странице. — Это полная чушь, я такой херни ещё не слышал. Он переворачивает страницу, читая дальше, не обращая на мои слова никакого внимания. Я вижу, как его лицо кривится — то ли от злости, то ли от отвращения. — Я сказала — отдай! — я делаю шаг вперёд. Он наконец поднимает глаза, смотрит на меня с таким выражением, будто я только что попросила у него палочку. — Забирай, — бросает он и швыряет дневник в мою сторону. Тетрадь летит по воздуху — страницы распахиваются, мнутся, бумага издаёт сухой шелест. Я не успеваю поймать, она падает на пол, раскрытая, в нескольких шагах от меня. Я смотрю на неё с досадой и злостью, потом на него — он уже отвернулся, стоит у окна, скрестив руки на груди, спина напряжена, плечи подняты. — Читай на здоровье, — бросает он через плечо. — Если веришь в эту хуйню. Я подхожу, наклоняюсь, поднимаю дневник. Пальцы дрожат — от злости или от унижения, не знаю. Аккуратно расправляю помятые страницы, сажусь на край кровати. При свете читаю ещё раз. «Меня зовут Гермиона Грейнджер. И если ты это читаешь — по какой-то причине ничего не помня — значит, ты в ловушке. Не верь тому, что написано в дневнике Драко. Он поддельный. Доверяй только тому, что написано здесь. Драко тебе не враг. Вы любите друг друга. Он помогал вам в войне. Он рисковал жизнью, чтобы спасти тебя. Не забывай этого. Не позволяй себе забыть, даже если он ничего не помнит». Я перечитываю эти строки трижды. Вы любите друг друга. Поднимаю глаза на Малфоя: он стоит ко мне спиной, белые волосы падают на воротник чёрной рубашки, руки скрещены, пальцы барабанят по предплечьям — нервно, быстро. Нет, он явно не любит меня, я видела его взгляд полный отвращения, и как он плевался в меня «грязнокровкой», как отшатнулся, будто я прокажённая. Это не может быть правдой… Но ведь это написала я… Я не стала бы писать в личном дневнике то, во что не верю, зачем мне врать о чём-то, тем более таком личном? Значит, между нами было что-то, чего я не помню — что заставило меня взять перо и вывести эти слова. Или… Я смотрю на дневник, на свой почерк. Или это не я их писала? Голова взрывается болью — резкой, ослепляющей. Я зажмуриваюсь, прижимаю пальцы к вискам, перед глазами плывут пятна. — Грейнджер? — голос Малфоя звучит откуда-то издалека. Я не отвечаю, просто не могу — так больно, что в глазах темнеет, всё плывёт. Меня заносит на бок, я падаю на постель. Сильные руки подхватывают меня сзади, подтягивая на себя. — Не смей отключаться, слышишь?! — его голос рвётся сквозь шум в ушах. — А почему я к ней кинулся на помощь… да что здесь происходит?! Я чувствую, как его хватка слабеет. Он опускает мою голову на простыни и садится рядом — от тяжести его тела скрипит кровать. Голова наливается свинцом, а в ушах шумит, будто я лежу под водой. Больно, так больно, что я хочу закрыть руками уши, лишь бы не было этого шума, что давит на меня со всех сторон. Ещё минута и… Меня выворачивает наизнанку. — Блядь, Грейнджер, только не на постель! — его голос доносится откуда-то издалека, полный омерзения и паники одновременно. — Мерлин, этого ещё не хватало! Я слышу, как он отодвигается — шуршит простыня, скрипят пружины, но это уже не важно. Глаза закатываются, тело становится чужим, ватным, невесомым. Последнее, что я чувствую — как буквы на руке горят, будто кто-то заново выводит их огнём. Его голос становится всё тише и тише, тонет в вязкой тишине. …и пропадает совсем.

Драко

— Блядь, Грейнджер, только не на постель! — голос вырывается сам, пока я отшатываюсь, наблюдая, как её выворачивает на мои простыни. — Мерлин, этого ещё не хватало! Я отползаю в сторону. Простыня липнет к ноге — там, куда уже долетели брызги. Меня передёргивает, тошнота подкатывает к горлу, но я сглатываю, сдерживаюсь. Не хватало ещё наблевать рядом с ней. Сейчас уберу это. Палочка, точно! Где моя палочка? Я шарю руками по кровати, по полу, заглядываю под подушки — ничего. Ни моей, ни её. Пусто, даже под кроватью нет. Это чья-то злая шутка или… что? Я сажусь на корточки, заглядываю под деревянное изголовье кровати — пыль, ничего, кроме пыли. Мой мозг лихорадочно пытается вспомнить, куда я положил палочку вчера. Где она была? В руке? В кармане? На тумбочке? Стоп. Вчера. Что было вчера? Где я был? Что делал? Пустота. Я пытаюсь зацепиться хоть за что-то — за ощущение, за любую картинку, что всплывёт в голове. Ничего, просто чёрная стена. Я помню своё имя, помню, что это Мэнор, помню, что она — Грейнджер, мне машинально хочется звать её грязнокровкой, сам не знаю, почему, и меня от неё воротит. Всё. Остальное — как туман. — Что за хрень… — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает не тошнота, а что-то другое, липкое и холодное. Страх… чувство ужаса откуда-то мне так знакомо, а сразу же за ним следует боль, и я отмахиваюсь от этих мыслей. «Малфои не показывают страха» — звучит у меня, как мантра в голове. Что это за слова, чьи они… Я не помню, как оказался здесь. Не помню, зачем. Не помню, что делал день назад или неделю. Так, стоп-стоп, не надо фокусироваться на том, чего не знаешь, лучше собрать воедино всё, что мне известно. Я знаю, что у меня есть мать и отец. Но где они? Почему я не помню их лиц?.. Чёрт! Голова начинает болеть. Я отгоняю панику. Потом разберусь. Сначала — убрать этот бардак. Я смотрю на неподвижное тело Грейнджер. Она дышит едва заметно, грудная клетка под свитером почти не двигается. В доме, где я вырос, никто никогда не убирал за собой — для этого были эльфы и на худой конец магия. Моя мать даже пуговицу сама не пришивала — зачем, если есть кому? А теперь я сижу, испачканной рвотой грязнокровки, и у меня нет ни палочки, ни домовика, ни даже ссаной тряпки. И я, чёрт возьми, даже не помню, куда девалась палочка! — Ты ответишь за это, Грейнджер, — говорю я в пустоту, хотя понимаю, что угрожать бессознательному телу — занятие идиотское. Она не слышит и не шевелится. Ладно, так даже лучше — не увидит меня занятым таким позорным делом. Я аккуратно выбираюсь из кровати, стараясь не касаться пятен. Босые ноги касаются холодного пола. Мэнор. Родной пол, я узнаю эту доску — та, что скрипит у правой ножки кровати. Я узнаю этот скрип, мальчишкой я боялся его — казалось, что отец услышит и придёт проверить, не шатаюсь ли я ночью по поместью — это внезапное воспоминание обнадёживает, значит, я способен вспоминать такие спонтанные детали. Сейчас я почти хочу, чтобы отец пришёл сюда. Или мать… Или кто угодно. В ванной я нахожу белые, с вышитыми инициалами Малфоев полотенца, пахнущие лавандой — всё как всегда, хоть что-то нормальное в этом кошмаре. Возвращаюсь, смотрю на жалкую фигурку Грейнджер, скрюченную на кровати в луже собственной рвоты, на пятна на простыне — какое ничтожное зрелище… Легко пинком толкаю её ногу, проверяя не пришла ли в себя. — Грейнджер, эй! Ноль реакции. — Очнись, кому говорю. Ничего. — Отлично, просто отлично… Я наклоняюсь, засовываю одну руку ей под спину, другую — под колени. Поднимаю. Она легче, чем я думал, и холодная. Даже через ткань свитера чувствую, как от неё веет холодом. Тащу её к дивану у окна, сгружаю, как маникен — её голова безвольно запрокидывается, рука свешивается вниз. — Не благодари, — бросаю я, хотя она всё равно не слышит. Теперь — простыни… Мерлин помоги! Я сдираю их, комкаю, стараясь не смотреть и не дышать носом. Тащу в ванную, сую в раковину, включив воду. Рубашка летит туда же — я содрал её так быстро, что затрещали пуговицы. Пусть отмокает, ткань липнет к пальцам и я отшативаюсь, переводя дух. Отвратительно. Я, Драко Малфой, наследник одного из древнейших чистокровных родов Британии, стою над раковиной и застирываю блевотину грязнокровки. «Отец бы умер на месте», — опять мне приходит в голову эта мысль, но я не понимаю, почему… Нет уж, пусть приходит в себя и сама занимается стиркой! Пока вода течёт, я замираю перед зеркалом, оценивая себя взглядом — взъерошенного, в одних брюках, с Чёрной Меткой на предплечье. Бледный, глаза красные. Почему я выгляжу так, будто не спал трое суток? Не помню. Когда я в последний раз нормально ел? Не помню… Что вообще было в моей жизни до того, как я открыл глаза в этой постели? Ничего. Пустота, одна сплошная чёрная стена. Я закрываю глаза, пытаюсь выудить хоть что-то. Грейнджер в школьной мантии, она бьёт меня — нет, не меня, кого-то другого, рядом с ней Гарри Поттер… Да, это его имя, я помню его дурацкие очки. Вспышка — я в Больничном крыле, у меня кровь на руках. Откуда кровь, чьи она, моя? Больше ничего, тьма. Открываю глаза, смотрю на свои руки, будто проверяю — они чистые, ни крови, ни ссадин. — Что за чертовщина, — шепчу я в зеркало, оно не отвечает, и слава Мерлину, иначе я бы упал на месте. Выхожу в коридор, Мэнор встречает меня знакомой тишиной, но раньше в этой тишине всегда была какая-то жизнь: где-то внизу гремели посудой эльфы, в гостиной мать читала книгу, а в кабинете отец писал письма. Сейчас здесь ни души, нет даже завываний сквозьняка в коридорах, будто дом стал похож на мёртвую пустую коробку. — Отец! — кричу в пустоту, голос отражается от стен и гаснет где-то под сводами. Тишина. — Мать! — всё так же ничего. Если бы я знал хоть одно имя домашнего эльфа, я позвал бы и его, но я хоть убей, ни одного не помню. Я спускаюсь по лестнице, каждая ступенька знакома до скрипа. Здесь в этом поместье я играл мальчишкой, учился ходить, мать читала мне сказки на ночь, а теперь это как чужая гостиница, где я лишь временный постоялец, будто здесь нет ничего по-настоящему моего. Портреты предков на стенах молчат, даже прадед, который обычно не закрывает рта, смотрит сквозь меня и не произносит ни слова. Обычно портрет деда уже потребовал бы объяснить, почему я хожу босиком по коридорам. Сейчас он даже не смотрит на меня. — Проклятье, — бормочу я, проходя мимо. — Зачем я помню вот такие глупые детали, но куда девалась палочка не помню наотрез… В столовой меня встречает накрытый стол на двоих: две тарелки, по два прибора и стакана, сэндвичи, фрукты, кувшин с тыквенным соком. Вот это уже интересно. Я подхожу, трогаю тарелку — она тёплая, еду положили недавно. — Кто здесь? — громко спрашиваю я. Тишина. Неужели домовики прячутся и не являются на голос хозяина?! Задам трёпку этим остроносым созданиям, как только найду хоть одного! — Выйти! — рявкаю я в потолок. — Я приказываю! Ничего, только от моего голоса дрожит хрустальная люстра. Что ж, придётся проверить самому. Спускаюсь на кухню — узкая винтовая лестница, ступени холодные под босыми ногами. В кухне пусто, как и везде. Плита холодная, даже не тёплая — никто на ней не готовил. Кастрюли — чистые, сухие, нет ни пара, ни запаха. Посуда на полках — нетронутая. Эльфы здесь не появлялись как минимум несколько часов. А может, и дней. Как тогда еда оказалась на столе? Возвращаюсь в столовую, сажусь во главе стола — отец всегда сидел здесь, и только опустившись в кресло, понимаю, что делаю это так же, как он: ровно, с прямой спиной, положив руки на подлокотники. Меня передёргивает. Смотрю на сэндвич — пахнет обычно, ничего особенного. А если отравлено? Не бывает так, чтоб в доме не было ни души и вдруг из ниоткуда появлялась еда. Может, её оставили перед уходом? Что если родители и домовики куда-то ушли и скоро вернутся? Это казалось мне маловероятным, слишком что-то в этой тишине было подозрительным и удивительно мёртвым, чтобы думать, что здесь бывал вообще хоть кто-то, кроме меня и Грейнджер. Во всём доме не было ни одного постороннего запаха… Я отламываю маленький кусочек от сендвича — совсем крошечный, как для мыши и кладу в рот, проглатывая, не ощущая никакого вкуса. Ничего не происходит — нет ни горечи, ни жжения, ни спазма. Я отхожу от стола. Надо подождать, если отравлено — проявится не сразу. Время тянется, как смола. Я расхаживаю по столовой, заглядываю в гостиную, трогаю книги на полках, покрытие паутиной. Что я здесь делал раньше? Играл в шахматы с отцом? Слушал, как мать играет на арфе? Воспоминания об этих бытовых вещах не всплывают в памяти картинкой, я просто знаю это, как прочитанный из книги факт, но за этими знаниями ничего не стоит. Я возвращаюсь в спальню. Грейнджер всё так же без сознания. Сажусь на диван рядом с ней — локти на коленях, смотрю на каминные часы. Секундная стрелка дёргается. Тик-так. Тик-так… Я считаю удары своего сердца, пытаясь отследить нет ли учащенного пульса или каких-то иных симптомов, что указывали бы на отравление ядом. Через двадцать минут я всё ещё жив. Значит, не отравлено или яд с более длительной отсрочкой — но тогда нужно ждать дальше, а я не намерен сидеть здесь и пялиться на полумёртвую грязнокровку, было бы еще на что… Свитер у неё отвратительный, какой-то серый, магловский, лишенный какого-либо вкуса — конечно Грейнджер выбрала бы что-то настолько унылое и отталкивающее. Беру свой дневник — тот самый, который она читала без спроса, если это мой единственный источник информации, нужно его тщательно изучить. «Золотое трио — твои враги, Грейнджер — враг номер один. Она сломала мне нос в третьем курсе.» Машинально подношу пальцы к лицу, веду по переносице, чувствуя едва заметную горбинку. Нос будто когда-то срастался. — Вот сука, — выдыхаю я. — Это правда. Я читаю дальше. Запись о том, как она ударила меня в коридоре — эту картинку я почти вспомнил в ванной? Значит, это правда! Они с Поттером и, кажется, Уизли — да, таким противным рыжим уродцем, выслеживали меня — это я помню! Дальше была запись о том, как я хотел её убить — и не смог. Почему не смог? В дневнике не было ответа, только факты. Моя ненависть — да, есть. Моё желание причинить ей боль — есть. Значит, дневник не врёт по крайней мере, в этом. Я вспоминаю строчку из её тетрадки. «Дневник Драко поддельный». Ну-ну, поверю я в эту чушь! Я сую свой дневник в карман брюк и тянусь к её тетрадке — всё ещё открытая на полу, там, где она её выронила. Поднимаю, брезгливо стряхивая пылинки, сажусь обратно на диван. Строчки прыгают перед глазами. «Он называл меня «Принцессой» — и это было так нелепо, что я не могла сдержать улыбку.» Глупость. «Мы встречались в Выручай-комнате, когда никто не видел, там, где нас не могли найти.» Бред. «Его губы пахли мятой и чем-то горьковато-сладким — как лекарство, которое не хочется пить, но нужно.» Я отрываюсь от страницы. Смотрю на неё — бледную, безвольную. Серьезно, Грейнджер, мятой? Непроизвольно облизываю губы — ничего, обычный вкус, утром я не чистил зубы — не до того было, но мятой от меня точно не пахнет. Чушь, всё чушь! Я листаю дальше — уже не читая, просто выхватывая отдельные фразы. «Тайные свидания», «объятия», «спас меня от Беллатрисы». Беллатрисы… Тётя? Я замираю, в голове вспыхивает образ — женщина с дикими глазами, кричащая, смеющаяся. Тётя Белла. Она была… безумна, да. Отец её боялся. Мать опасалась, а я… я не помню, что я к ней чувствовал. Но то, что она могла причинить кому-то боль — в это я верю. И если Грейнджер понадобилось, чтобы её от кого-то спасали, и она решила выбрать на эту роль меня… почему бы и нет? Нет, ну какая же чепуха! Я захлопываю дневник, с силой, так что ладонь хлопает по обложке. Не может этого быть! Бросаю взгляд на неё — на её лицо, спутанные волосы, дешёвую магловскую одежду. — Посмотри на себя, — говорю я тихо, почти шёпотом. — И посмотри на меня, какой я тебе, к чёрту, спаситель? Я — Малфой, чистокровный волшебник, пожиратель смерти (в этом дневник не врёт), а она — грязнокровка, мой враг. Между нами не может быть ничего, кроме ненависти. Да я скорее добровольно пожму руку Хагриду! А кто это такой?.. Чёрт, я не помню, но уверен, это кто-то мерзкий, раз мне пришло это сравнение в голову. Я отворачиваюсь, встаю, подхожу к окну. Стекло холодное, почти ледяное, за окном — знакомый сад. Те же розы, которые мать сажала годами, те же деревья, за которыми я прятался в детстве. Но что-то не так. Я вглядываюсь — розы не шевелятся, как будто ветра нет. Деревья замерли — ни лист не дрогнет, пейзаж замер, как на картине… Всё какое-то ненастоящие, будто запертое вместе с нами в этой тишине. Я провожу пальцем по стеклу, оставляя след. В голове проносится: «А что, если…» Нет, не смей даже думать об этом. Но мысль уже пришла и засела, прежде, чем я успел отмахнуться от неё: Если её дневник — не ложь? Если мы действительно были… даже мысленно произносить это ощущается чем-то неправильным… Почему тогда я не помню? Почему я помню только ненависть, а не это? Я тру глаза руками, голова гудит, в висках стучит — то ли кровь, то ли тот же шум, на который она жаловалась перед тем, как вырубиться. Я бросаю на неё быстрый взгляд: лицо стало чуть менее зелёным, губы приоткрыты, дышит ровнее. Рука тянется сама. «У неё мягкие волосы,» — я знаю это раньше, чем успеваю прикоснуться, будто мои пальцы помнят ощущение лучше, чем голова. Не замечаю, как — просто вдруг вижу, что мои пальцы уже ложатся на её волосы: спутанные, сухие, но удивительно мягкие, как я и думал. Я поглаживаю их, откидывая с лица — так привычно, будто делал это много-много раз. Она не реагирует. Секунда, другая. Я отдёргиваю руку, как от огня. — Что я делаю? — шепчу я вслух. Зачем я её трогаю? Зачем я убрал за ней рвоту? Зачем брал на руки и вообще остался в этой комнате, когда мог просто уйти и забыть, что она существует? Я же — Малфой, я не должен возиться с грязнокровками. Моё воспитание, всё, что я знаю и помню о себе — всё во мне кричит: она враг! Но тело действует иначе — почему?.. Я смотрю на свои пальцы, они ещё помнят тепло её волос. — Нет, — говорю я вслух громко, уверенно, хотя я сам полон сомнения. — Нет, это бред. Я отворачиваюсь к окну, скрещиваю руки на груди, сжимаю пальцы в кулаки: не подходить к ней, не смотреть и не думать. Она не шевелится. Я стою у окна, смотрю на мёртвые розы и пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь из своей жизни — любую деталь, которая докажет, что я не сошёл с ума. Но чёрная стена не пропускает ни звука, ни единой картинки, ничего, что могло бы ответить на сотню, вертящихся в голове вопросов — это пугает меня сильнее, чем любая грязнокровка в моей постели…