Ты забудешь мою любовь

Драко

Я стою у окна и смотрю на мёртвую застывшую зелень в саду, что даже не шевелятся. Ни один лист не дрожит, ни один лепесток, даже трава — как нарисованная. Я помню этот сад, помню, как мать ухаживала за кустами, как отец расхаживал по гравийной дорожке с тростью, которую никогда не выпускал из рук — я помню это… Но я не помню, когда это было. Неделю назад? Год? Вчера? Сзади раздаётся стон. Оборачиваюсь. Грейнджер приподнимается на диване. Выглядит она отвратительно: волосы слиплись, на подбородке засохшая желчь, губы бледные, потрескавшиеся, в уголке рта — мутная капля. Она щурится от света и смотрит на меня взглядом, от которого меня аж передёргивает. — Очнулась, — констатирую я. — Прекрасно выглядишь. Она проводит рукой по лицу, смотрит на свои пальцы, и я вижу, как до неё доходит. Она касается губ и морщится. — Что произошло? — голос у неё хриплый, будто она проорала всю ночь. — Ты вырубилась, — говорю я. — И перед этим тебя вывернуло на мою постель. Так что, если хочешь поблагодарить, я предпочту получить извинения и компенсацию за испорченные простыни. Она смотрит на кровать — голый матрас, подушки, ни простыней, ни покрывала. Потом смотрит на меня, на мою рубашку, точнее, на её отсутствие. — Ты… без рубашки, — произносит она медленно, будто это самое странное, что она видела сегодня. — Ты наблевала и на меня тоже, — я скрещиваю руки на груди. — Пришлось снять и, кстати, раз уж ты очнулась, — я киваю в сторону ванной, — там в раковине мокнут твои художества. Приводи себя в порядок и займись стиркой. Домовиков здесь нет, так что изволь сама. Она медленно моргает, как сова, потом переводит взгляд на мои руки, скрещённые на груди, и я замечаю, что она задерживается взглядом на предплечье, где Чёрная Метка. Она смотрит на неё секунду, другую, потом отворачивается. — Ты не видел мою палочку? — спрашивает она и встаёт. Её немного шатает, но она удерживается на ногах. — Я почищу всё, только нужна палочка. — Палочки исчезли, я не нашел ни твоей, ни моей, — говорю я. — В ванной есть мыло и вода, дальше сама разберёшься, ты же у нас умная. Она бросает на меня взгляд усталый взгляд, в котором сквозит злость, но молча идёт в ванную. Я провожаю её глазами, у двери она на секунду задерживается. — Малфой. — Что? — Спасибо, что прибрал и посидел со мной, — она не оборачивается, просто застывает в дверях, как сломанная статуя. Сдалась мне твоя благодарность, — хочется выплюнуть ей в ответ, но я сдерживаюсь — ей и без того сейчас несладко. Стоп. А когда меня начало заботить её состояние?! — Ванная дальше по коридору, — говорю я вместо ответа, лишь бы она наконец ушла, потому что мои мысли будто глючат. — Там есть полотенца. Она кивает и закрывает за собой дверь, я остаюсь в спальне голый по пояс в одних брюках. В доме, где нет ни души с девушкой, которая, согласно моему дневнику, мой враг, а согласно её — моя любовь. Я подхожу к шкафу и достаю вторую рубашку такую же чёрную, как прошлая. Застёгиваю медленно, не торопясь. Пальцы всё ещё помнят, как я касался её волос — я отгоняю эту мысль. Через несколько минут она возвращается без следов рвоты на лице, волосы приглажены — видно, что она умывалась, но кожа всё ещё бледная, а губы сухие. Она не переоделась, просто привела себя в порядок насколько возможно. — Там в раковине твои простыни, — говорит она, и в голосе проскальзывает что-то похожее на извинение. — И рубашка. Я прополоскала и выжала, только сушиться негде, я не знаю куда… — Повесь на спинку кровати, — перебиваю её. — Это неважно. Она кивает и уходит, чтобы забрать вещи из ванной, но останавливается у двери. — Ты сказал, здесь никого нет? — Я проверил главные комнаты и звал — никто не отозвался. — А остальные? — она поворачивается ко мне. — Ты проверил все комнаты? Я не отвечаю, потому что не проверял. Я орал в коридорах и заглянул в кухню — этого было достаточно, чтобы понять, что дом пуст, но она права, я не проверил всё, хотя должен был. Чёртова всезнайка… — Надо осмотреть дом, — говорит она тоном, не терпящим возражений. — Каждую комнату. Мы не знаем, как здесь оказались и почему, если мы что-то упустим — мы можем упустить всё. — Может еще устроить тебе экскурсию по моему дому?! — Нужно понять, заперты ли мы здесь или нет, — она смотрит на меня в упор. — И найти палочки. Ага, как будто я сам не догадался. Но я уже излазил все места, куда они могли подеваться, что ж, если ей охота стирать собой пыль, то пусть сама лазит по всем закуткам! Мы выходим в коридор, она идёт на шаг позади меня, чтоб не заблудиться, не зная планировки. Я хоть и вырос в этих коридорах, но сейчас они кажутся чужими: слишком тихими, слишком пустыми. — Здесь, — я указываю на дверь справа, — кабинет отца. Пробую ручку, заперто. — Странно, — говорю я. — Он никогда не запирал кабинет. Говорил, что если кто-то из домашних посмеет войти без спроса — он узнает. Я дёргаю ручку сильнее, дверь даже не скрипит, будто в камень вросла. — Алохомора, — произносит Грейнджер, и я вздрагиваю, но ничего не происходит — у этой идиотки же нет палочки, на что она надеялась? Я смотрю на неё, как на отсталую и она недовольно хмуриться. — Надо было попробовать. Мы идём дальше, следующая дверь — библиотека. Её я проверял утром, когда искал хоть кого-то. Тогда я просто заглянул, увидел книги и вышел, сейчас мы заходим внутрь, чтобы осмотреть каждый корешок, как того хотела наша умница. Грейнджер оглядывает полки с таким выражением, будто увидела сокровищницу. Я наблюдаю, как она проводит пальцами по корешкам, вытаскивает одну книгу, открывает — и хмурится. — Что еще? — Пустые страницы, — говорит она. — Не все, некоторые нормальные, но многие — просто пустые. Смотри. Она протягивает мне том в тёмно-зелёном переплёте. «История чистокровных родов Британии». Я открываю, первая страница — нормальная, с текстом: генеалогия, даты, брачные союзы. Вторая — пустая, третья, четвёртая — пустая, дальше — только белая бумага. — Ага, — говорю я, поднимая бровь. — И каким хреном информация о чистокровных семьях является запретной? Кто вообще решил, что это надо прятать? Грейнджер забирает у меня книгу и задумчиво проводит пальцами по пустым страницам. — Может, в них была какая-то информация, которую мы не должны были знать, — говорит она. — Или информация о ком-то конкретном. — Обо мне, имеешь в виду? — Или обо мне, — она поднимает глаза. — Мы не знаем, что здесь было написано, но раз всё стёрли — значит, это было важно. Я смотрю на неё, потом на книгу, потом снова на неё. — У тебя точно не всё в порядке с головой, в название же сказано «Чистокровных», при чём тут ты? — ехидно говорю я, захлопывая книгу, которую она всё ещё держала открытой. — Но это бессмысленно, зачем заставлять библиотеку пустыми книгами? Можно было просто оставить полки голыми. — Может, чтобы мы нашли их и задали именно этот вопрос, — говорит она, будто моё замечание прошло мимо неё. Я не нахожу, что ответить. Она ставит книгу на место, мы выходим из библиотеки. Дальше — гостиная. Камин холодный, чёрный, давно не топленный. Портреты на стенах молчат. Я останавливаюсь перед портретом прадеда — он смотрит куда-то сквозь меня пустыми глазами и не шевелится — всё как и было утром. — Они все такие? — спрашивает Грейнджер. — Да, все портреты как мёртвые. Мы спускаемся по лестнице на первый этаж, я показываю ей столовую — она видит накрытый стол и замирает. — Ты говорил, здесь никого нет. — Я похож на лжеца? Еда появилась сама. Она обходит стол, трогает тарелки, принюхивается к соку. Потом смотрит на меня. — Ты уже ел? — Да, попробовал. Пока жив. — Тогда я тоже поем позже, сейчас нужно проверить выходы. Мы идём к парадной двери — огромная, дубовая, с коваными ручками в виде змей, что внушает трепет. Я берусь за ручку и тяну, дверь не поддаётся. Я тяну сильнее — всем весом. Ничего, будто с той стороны её подпёрли бревном. — Заперто, — говорю я. — Попробуем другой выход. Чёрный ход — та же история. Дверь в кухню, ведущая во внутренний двор, даже не скрипит, я колочу по ней кулаком — глухой звук, как будто за ней каменная стена. — Окна, — говорит Грейнджер, и я удивляюсь, откуда в ней столько напора и совсем нет паники, хотя сам уже держусь на грани. С каждой запертой дверью, я всё острее понимаю — мы заперты здесь, как в ловушке, а ей хоть бы что… Неужели она заранее знала, что так и будет? Мы проверяем каждое окно на первом этаже, они ожидаемо закрыты, не просто на щеколду, а будто рамы вросли в стены. Я в ярости пытаюсь разбить стекло ножкой стула — стул отскакивает, стекло даже не треснуло. Это уже дело принципа, я поднимаю стул и швыряю в окно вновь и вновь, пока его не разносит на щепки. — Окна зачарованы, — говорит Грейнджер, и губы её дрожат, выдавая волнение. — Без палочки мы их не откроем, а палочек нет. Выходит, мы заперты… Она произносит это спокойно, слишком спокойно для человека, который только что обнаружил, что находится в ловушке. Я вижу, как она жует щеку, размышляя. — Есть ещё подвал, — говорю я, переводя дыхание, опираясь руками на колени. — И восточное крыло… — Тогда идём. Восточное крыло встречает нас пылью и запахом старого дерева. Здесь темнее — окна выходят на глухую стену сада, и даже тот мёртвый свет, что лился в комнаты, сюда не доходит. Я достаю из кармана свечу, которую прихватил на кухне, и пытаюсь зажечь её щелчком пальцев — просто потому, что я точно знаю: когда-то я так умел. Это как дышать, как ходить, как знать своё имя — магия должна отозваться. Ничего не происходит. Я щёлкаю ещё раз, свеча остаётся холодной, даже фитиль не дымится. Чувствую, как внутри закипает раздражение от этой беспомощности, будто я какой-то магл. — Даже простая магия не работает? — спрашивает Грейнджер у меня за спиной. — Как видишь… — Подожди. Я слышу, как она роется в карманах своих дурацких магловских джинс, шуршит, звенит чем-то, потом протягивает мне руку. На ладони — маленький картонный коробок спичек. — В гостиной на каминной полке нашла, — говорит она. Я беру коробок, смотрю на него, потом на неё, хотя в полумраке не видно моего перекошенного лица. — То есть ты уже по-тихой прикарманиваешь вещи в моём доме? — Неизвестно, что может пригодиться, — говорит она спокойно. — Если тебя это утешает — у меня больше ничего нет, только спички. Я вытаскиваю одну спичку, чиркаю — она вспыхивает с первой попытки. Маленький дрожащий огонёк освещает коридор, выхватывая из темноты пыльные гардины, паутину под потолком, её лицо — и мне кажется, будто я уже видел этот момент, чувство дежавю щекочет под кожей. Какая-то картинка неясно проносится в памяти, вызывая лишь приступ головной боли, и тут же исчезает. Я подношу огонь к фитилю, пока он не погас, свеча загорается. — В следующий раз, когда найдёшь что-то полезное, — говорю я, возвращая ей коробок, — просто скажи. Я не собираюсь отбирать у тебя спички. Она забирает коробок и прячет в карман. — Договорились. Мы идём дальше, свеча в моей руке дрожит, тени на стенах пляшут, но хотя бы видно, куда ступать. Грейнджер держится на шаг позади, и я слышу её дыхание — ровное, размеренное. Ни намёка на беспокойство, её идеальное поведение в любой, даже самый странный момент, выводит меня из себя. Мы доходим до конца лестницы, упираясь в дверь в подвал. Я берусь за ручку, заранее зная, чего ожидать. Заперто. Ну, естественно! Дёргаю ещё раз. Потом плечом бью в дверь — бесполезно, она даже не дрогнула. — Вот сука! — выпаливаю я, силясь сдвинуть дверь хоть на миллиметр. — Заперто, как и всё остальное. Грейнджер подходит ближе, трогает ручку, осматривает петли. — Наверное, тоже заколдована, — говорит она. — Но если её заперли, значит, там что-то есть. — Или кто-то не хочет, чтобы мы туда совались. — «Кто-то»? — она поднимает бровь. Я не отвечаю, это же очевидно: кто-то накрыл стол, кто-то запер двери и оставил дневники. В доме может быть пусто, но мы здесь не одни, возможно тот, кто здесь, — невидим. Мы возвращаемся в главный холл. Грейнджер останавливается посреди комнаты и медленно поворачивается вокруг своей оси, оглядывая пространство. Я вижу, как её губы беззвучно шевелятся — она что-то считает, сопоставляет. — В доме три этажа и подвал, — говорит она. — Подвал заперт, кабинет твоего отца заперт. Все внешние двери заперты. Окна не разбить и не открыть. Еда появляется сама. Мы вдвоем не помним, как здесь оказались. Она замолкает, закончив свой перечень очевидной информации, задумчиво глядя на меня, а потом угрюмо заключает: — Мы заперты здесь, как в клетке… Я знаю, что она права с той самой секунды, как дёрнул ручку парадной двери, но услышать это вслух — другое, будто произнесенные ею слова делают всё реальным. — И что ты предлагаешь? — спрашиваю я. — Сидеть и ждать, пока нас выпустят? — Продолжать искать, — говорит она. — Мы не попали в подвал и в кабинет твоего отца — значит там что-то важное. Мы должны попытаться выломать двери, а может быть, они откроются сами, но я бы на это не рассчитывала… — Не знаю, как ты, а я устал, на сегодня никаких попыток больше, — я пытаюсь разминать ушибленное плечо, которым пытался выбить дверь. — Способ точно должен быть, мы должны сделать всё, что в наших силах… — она вдруг умолкла, видя, как я ухожу в столову. — Эй, ты куда?! Малфой, вернись! Мы еще не исключили все варианты! Я обернулся, глядя на неё — растрёпанную, бледную, в дурацком магловском свитере, стоящую посреди моего мёртвого дома и командует так, будто раздает военные приказы. — Ты всегда была такой командной? — спрашиваю я, глядя на неё скорее, как на пытающегося привлечь внимание зверька. — Я не помню, — говорит она. — Но, судя по тому, что мне кажется это моим естественным поведением, то да, — и опять жует щёку, до чего мерзкая привычка. — Ладно, Грейнджер, — говорю я. — Сначала завтрак, а потом — думаем дальше, я не хочу подохнуть с голоду. Мы едим в тишине. Сэндвичи уже холодные, но есть всё равно нужно. Она ест быстро, почти жадно — видно, что организм требует своё после того, что с ней случилось. Я смотрю на неё поверх своего стакана с тыквенным соком и замечаю вещи, которые не замечал раньше: тени под глазами — тёмные, глубокие, будто она не спала неделями. Ключицы, слишком остро выступающие под тканью свитера, и шрам на руке — она держит сэндвич левой рукой, и красные воспалённые буквы всё время маячат перед глазами, — совсем свежие, будто их вырезали на руке недавно. Я отвожу взгляд, не хочу портить себе аппетит, не моё дело… — Нужно понять, как здесь устроено время, — говорит она, прожёвывая. — Есть ли смена дня и ночи, работают ли часы. Если мы будем знать хотя бы это, мы сможем понять, как долго тут находимся. Я перевожу взгляд на каминные часы, они тикают, прошло около часа с тех пор, как я впервые на них посмотрел утром. Сейчас они показывают четверть одиннадцатого, минутная стрелка сдвинулась, часовая тоже. — Часы идут, как обычно, — говорю я. Она прослеживает мой взгляд, смотрит на циферблат, потом кивает. — Значит, со временем всё в порядке, уже что-то… Она доедает сэндвич, вытирает руки салфеткой и встаёт. — Я хочу осмотреть спальни, — говорит она. — Все, не только твою. Если мы заперты надолго, нужно понять, какие комнаты открыты, что в них есть. — Это Мэнор, Грейнджер, здесь десятки комнат, ты предлагаешь обойти их все? — Да, а у тебя есть другие планы на сегодня? Других планов у меня нет, но это не значит, что я хочу бесцельно бродить по дому, подчиняясь её командам. Но она уже вскочила и куда-то целенаправленно зашагала, поэтому я нехотя поднялся, идя за ней — заблудится же ведь… Мы обходим западное крыло — гостевое, с комнатами, в которых никто не жил уже много лет. Пыль на подоконниках, мебель завешена простынями, шкафы пустуют. Некоторые двери заперты — мы дёргаем ручки, упираемся плечом, ничего не поддаётся. Я запоминаю, какие именно, она тоже запоминает — я вижу, как она шевелит губами, проговаривая про себя номера дверей. — Для чего запирать пустую гостевую спальню? — спрашивает она. — Для того же, для чего запирать кабинет и подвал, видимо. — Значит, там что-то есть. — Или они просто хотят, чтобы мы так думали. Она хмурится, но не спорит. К вечеру — я определяю «вечер» только по часам в гостиной, потому что свет за окнами не изменился ни на люмен, — мы обходим почти всё доступное пространство. Открытых комнат оказывается немного: моя спальня, ещё одна спальня в конце коридора (поменьше, с узкой кроватью — наверное, для гостей), библиотека, гостиная, столовая, кухня, две ванные. Все остальные двери либо заперты, либо ведут в те части дома, которые мы уже видели. — Не так уж много комнат для огромного поместья, — говорит Грейнджер, когда мы останавливаемся в коридоре второго этажа. — Нас намеренно ограничили и оставили ровно столько, сколько нужно для жизни: еда, постель, ванные, книги — даже если некоторые из них пустые… Мы можем здесь находится, но не можем выйти и не можем узнать, что прячут в запертых комнатах. Она опирается спиной о стену. Я вижу, что она устала — под глазами залегли ещё более глубокие тени, движения стали медленнее. — Тебе нужно отдохнуть, — говорю я. — Я в порядке. — Ты вырубилась несколько часов назад, и мы бродили тут целую вечность, нужно отдохнуть. Она смотрит на меня долгим изучающим взглядом, потом кивает — без слов, просто короткий кивок, признающий мою правоту. — Я займу гостевую спальню, — говорит она. — Если ты не против. — Мне всё равно. Она отталкивается от стены и уходит в сторону гостевой, у двери оборачивается. — Малфой. — Что? — Если двери откроются ночью или что-то случится… — Я дам сигнал, — говорю я. — Три удара, если услышишь — не открывай, пока не удостоверишься, что это я. Она кивает, заходит в комнату и закрывает дверь. Я слышу, как щёлкает старый ручной замок — единственное, что здесь работает без магии. Я возвращаюсь в свою спальню, простыни всё ещё сушатся на спинке кровати — влажные, в разводах, но уже без запаха. Я стягиваю их, комкаю и бросаю в угол, морщась от брезгливости. Где-то здесь точно должны быть чистые — я нахожу комплект в шкафу, застилаю кровать, раздеваюсь до брюк и ложусь. Сна ни в одном глазу… Я смотрю в потолок и слушаю звенящую тишину: дом молчит, даже половицы не скрипят, даже ветер не завывает в каминной трубе. Только моё дыхание и тихий ход часов на тумбочке. Я думаю о словах Грейнджер: «Мы заперты здесь, как в клетке», — и о том, что я увидел в зеркале ванной — свои красные глаза и тени под ними, худое, измождённое лицо. Я выгляжу так, будто не спал неделями, да и она тоже. Мы оба похожи на людей, которых долго держали без света и еды, но мы не помним этого, мы вообще ничего не помним. Мысль, которую я гоню от себя весь день, возвращается: может, её дневник не врёт? Может, она правда была мне не врагом? На самом деле я даже не понимаю, почему так реагирую на неё, будто что-то внутри меня хочет плеваться ядом на каждое её слово, но я даже не могу объяснить себе, почему. Сама по себе она не вызывает у меня никакого недовольства — ну да, немного зазнайка, не имеет никакого вкуса и одевается, как чучело… Но это же не повод так реагировать. Я отмахиваюсь от этих глупых мыслей и закрываю глаза. Сон приходит незаметно, затягивая меня в тёмную, вязкую пустоту, только чернота и шум, похожий на далёкий прибой, а потом — резкий провал.

Гермиона

Я просыпаюсь в темноте, сердце колотится где-то в горле, дыхание сбито, простыня прилипла к потной спине. Комната чужая — меньше, чем та, где я очнулась утром. Пахнет пылью и старым деревом. Гостевая спальня, точно, я сама выбрала её! Что меня разбудило? Звук? Голос? Я сажусь на кровати, прислушиваюсь. Тишина — давящая, густая, как вата. Я смотрю на часы на прикроватной тумбочке — старые, механические, они идут. Час ночи, почти час ночи. Я не знаю, сколько я проспала, может быть, несколько часов или меньше. Свет за окном не изменился ни на йоту — всё тот же ровный, неестественный полусвет, который был днём. Если здесь вообще есть день и ночь, то снаружи этого не видно. Я снова ложусь, закрываю глаза, но сон не идёт — слишком громкая эта тишина, слишком много мыслей… Я пытаюсь восстановить в памяти хоть что-то из прошлого — то, что я могла бы помнить. Хогвартс. Я знаю, что училась там, знаю, что была на Гриффиндоре, но картинка — живая, с запахами и звуками — ускользает, как будто я читала книгу о ком-то по имени Гермиона Грейнджер, но никогда не была ею. Нет, не совсем так… Некоторые вещи я чувствую, например, когда он сказал «грязнокровка» — внутри что-то сжалось. Значит, это слово причиняло мне боль — да, боль я помню… Я смотрю на свою руку, где красуется шрам с тем самым словом. Буквы всё такие же красные, такие же свежие, как были, когда я заметила их впервые. Они должны были бы заживать — хотя бы немного, хотя бы начать бледнеть, но нет, будто кто-то обновляет их каждую ночь. Неужели это был он, Малфой? Почему тогда он зовёт меня так? Я отгоняю эту мысль — не сейчас, ночью мозг склонен к паранойе. Утром я подумаю об этом яснее. Я переворачиваюсь на другой бок и заставляю себя дышать медленно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Тишина, а потом будто сквозь плотную завесу до меня доносится голос — тихий, едва различимый. Он исходит откуда-то из стен, из-под пола, я не могу понять откуда. Шёпот. Не один — много голосов, переплетённых друг с другом, как радиопомехи. — …помнишь, как ты кричала, когда Беллатриса резала тебе руку?.. Я замираю, сердце останавливается, пропускает удар и срывается в галоп. — …помнишь, как ты умоляла её остановиться?.. Это не сон, я не сплю, я лежу в кровати, вцепившись пальцами в простыню, и слушаю. Голоса звучат всё громче. Они не в моей голове — они точно в комнате, где-то совсем рядом. — …а ты знаешь, кто стоял рядом и смотрел?.. Я зажимаю уши руками, не помогает — голоса проходят сквозь пальцы, сквозь кожу, целясь прямо в мозг. — …Драко Малфой. Он смотрел и улыбался, это была его идея… — Замолчи, — шепчу я. — Замолчи, замолчи, замолчи… - пытаюсь я заглушить их, потому что вдруг ясно вижу это перед глазами: его глаза, смотрящие на меня сверху вниз, его рот, что кривится в улыбке... Голоса обрываются так же внезапно, как начались. Тишина обрушивается на меня, оглушая. Я сижу, дрожа, прижав ладони к ушам, и жду. Сердце колотится так громко, что я слышу его в висках. Ничего, только тишина и темнота. Я опускаю руки, смотрю на часы — час тридцать семь, прошло полчаса с тех пор, как я проснулась или мне показалось, что полчаса?.. Может, прошло всего несколько минут? Часы могут врать, всё здесь может врать, но как проверить?! Я больше не ложусь, сижу на кровати, обхватив колени руками и смотрю на дверь, как будто кто-то должен сейчас войти. Жду трёх ударов или рассвета, да хоть чего-нибудь — я уже не знаю, чего. За окном всё тот же свет — ни день, ни ночь, только бесконечный, мёртвый полумрак, в котором застыл пейзаж окрестностей особняка. Что это было? — спрашиваю я себя. Голоса из стен. Это реально? Или у меня галлюцинации от стресса? Может, я всё ещё сплю и не знаю об этом? Беллатриса, имя всплывает из памяти, как пробка из воды — внезапно и без контекста. Женщина с дикими глазами, безумный смех и боль — острая, яркая, такая живая, что я чувствую её вновь. Я помню боль, но не помню лица этой женщины, как же она выглядела?.. «Драко Малфой стоял рядом и смотрел». Это правда или голоса лгали? Я не знаю, и от этого страшнее всего…

Драко

Я просыпаюсь от собственного крика, сажусь в постели рывком, сердце колотится в горле, во рту вкус желчи. Перед глазами Гермиона — её лицо, сначала улыбающееся — она смотрела на меня снизу вверх и смеялась над чем-то, что я сказал. Мы шли по коридору Хогвартса под руку — я помню этот коридор, каменные стены, факелы, её плечо, касающееся моего. На ней был гриффиндорский шарф, красный с золотым, и она куталась в него, потому что в замке было холодно. Я сказал что-то про её вечно мёрзнущие руки, она пихнула меня локтем, но не отпустила. Мы болтали о чём-то — я не помню слов, только ощущение лёгкости, будто всё правильно, будто так и должно быть. А потом она остановилась посреди коридора и нахмурилась. — Драко, посмотри, пожалуйста, — сказала она и потянулась к затылку. — У меня там что-то чешется ужасно, как будто кожа горит. — Дай взгляну, — сказал я во сне, и мой голос был спокойным, руки не дрожали, я ещё не знал, что увижу... Я подошёл ближе, поднял её волосы — они были собраны в хвост, но пряди выбились и упали мне на пальцы. Она стояла спиной ко мне, всё ещё расслабленная. Я отвёл волосы в сторону и посмотрел на её затылок. Там, прямо на коже, проступали буквы, как будто невидимое лезвие вырезало их прямо у меня на глазах — кожа рвалась, краснела, набухала кровью, и буквы складывались в слова. «ГРЯЗНОКРОВКА». Я замер, не в силах отвести взгляд, по спине побежала дрожь, буквы продолжали появляться — ниже, вдоль шеи, спускаясь под воротник. «НЕНАВИЖУ». — Драко? — её голос во сне стал настороженным. Она ещё не чувствовала боли, ещё не поняла, лишь тщетно пыталась дотянуться рукой, чтобы потрогать, ощутить. — Что там? Почему ты молчишь? «СДОХНИ». И тогда она закричала — пронзительно, надрывно, выгибаясь назад, хватаясь руками за затылок, будто пыталась сорвать с себя кожу. Я пытался удержать её, но она упала, крича, а буквы всё ползли — дальше, глубже, вспарывая кожу, и я ничего, ничего не мог сделать. Это был сон, просто сон, её крик не был настоящим, но буквы — они у неё на руке… Я видел их сегодня, свежие, воспалённые. «Грязнокровка»… Как те, что во сне поползли по её затылку. Я закрываю глаза и снова вижу, как её кожа расходится с рвущимся звуком под невидимым лезвием, как она кричит. Это был сон, но я не могу избавиться от мысли — может быть, я видел не просто сон, может, я вспомнил то, что уже видел раньше. То, что мой разум попытался спрятать и потому я этого не помню?.. Я смотрю на часы, стоящие на тумбочке: без двадцати два. Я проспал несколько часов, за окном всё тот же ровный полусвет, что и днём, даже не потемнело. Я встаю, ноги дрожат, но я заставляю их идти. Выхожу в коридор, иду к гостевой спальне, поднимаю руку, чтобы постучать — и дверь открывается сама. Грейнджер стоит на пороге, бледная как полотно, с безумными глазами. — Ты тоже слышал? — спрашивает она. — Что слышал? — Голоса — они говорили про Беллатрису, про то, как она меня резала, а еще, что ты… — она запинается. — Говори. — Стоял, смотрел на это и улыбался, что это была твоя идея… Я отшатываюсь, будто она меня ударила. — Я не помню этого, — говорю я. — Ничего подобного не помню. — Я тоже... Ты не слышал голоса? Совсем?! — она напугана до одури, глаза расширенные от ужаса не врут. Мы стоим в коридоре друг напротив друга — два человека, которые не помнят своего прошлого. — Мне приснился кошмар, — говорю я. — Про нас с тобой… Но голосов я не слышал, тебе наверное тоже это приснилось. Грейнджер смотрит на меня, обхватив себя руками, как загнанный зверёк. — Нет, я не спала, это было наяву, — говорит она, переминаясь с одной замёрзшей ноги на другу. Я киваю — нет смысла внушать ей, что это был просто очень реалистичный кошмар, если она верит в иное. Этим я её не успокою, а торчать тут всё ночь я не хочу. Я даже не отдаю себе отчёт, зачем на самом деле пришел сюда, я хотел проверить её, но пока шел то даже не думал об этом... — Возвращайся в комнату, — говорю я. — Попробуй уснуть, если что — я постучу три раза. — Я больше не усну… — Тогда просто полежи, попытайся отдохнуть, нам нужны силы. Она медленно кивает, отступает в комнату, как в трансе и закрывает дверь. Я слышу, как проворачивается замок и, выдохнув, возвращаюсь к себе. Ложусь, смотрю в потолок. Без двадцати два ночи — я не знаю, почему думаю о времени — просто цифры шевелятся на часах, просто стрелка, приближающаяся к двенадцати. Две минуты до двух, одна минута. Тик-так. Тик-так. Нужно расслабиться, попытаться уснуть. Я проваливаюсь в темноту — резко, будто кто-то выключил свет у меня в голове. Провал. Я открываю глаза и вижу тёплый, неяркий свет — тот же, что был всегда. Я лежу на спине, что-то тёплое мягко прижимается к моему боку, я поворачиваю голову. Грейнджер. Она лежит рядом, её голова на моём плече, её волосы касаются моей щеки. Она дышит — медленно, глубоко, ещё спит. Мы оба под простынёй, и оба обнажены… Я не шевелюсь, просто смотрю на неё, в голове — пустота, вакуум, никаких голосов или кошмаров. Только этот момент: мы в одной постели, и я не понимаю, как она здесь оказалась и почему я, мать его, голый… Она открывает глаза, смотрит на меня секунду-две, потом резко отстраняется, прижимая простыню к груди. — Какого чёрта?! — её голос срывается. — Почему я опять здесь?! Мы же легли в разных комнатах! Я закрыла дверь на замок! — Я в не меньшем ахуе, Грейнджер… — вообще не понимаю, что происходит, провожу рукой по лицу, чтобы окончательно убедится не сон ли это? Я сажусь, осматриваюсь — мы опять в моей спальне. Кровать застелена чистыми простынями, теми, что я постелил вечером. Никаких следов рвоты, никаких скомканных тряпок в углу, как будто вчерашнего дня не было. — Как ты, блядь, здесь оказалась? Я лежал у себя, размышлял и меня вырубило. — Я тоже лежала в гостевой комнате, ворочалась, а потом уснула! Мы смотрим друг на друга. Грейнджер оглядывает комнату — я вижу, как её взгляд цепляется за детали: простыни, моя рубашка на спинке стула. — Мои вещи, — говорит она. — Они в гостевой, мне нужно… Она вдруг замолкает, потому что на стуле, рядом с моей рубашкой, лежат её вещи, аккуратно сложенные, будто кто-то принёс их ночью и положил туда. Грейнджер смотрит на них, потом на меня, в её глазах — ужас. — Малфой, — говорит она очень тихо. — Кто-то заходит к нам, пока мы спим, переносит нас, раздевает и укладывает вместе. Кто-то… — Не надо перечислять очевидное, — обрываю я. Она замолкает, я встаю, хватаю брюки со стула и с остервенением натягиваю, она отворачивается, пока я одеваюсь. — Отвернись, — говорит она. — Я тоже оденусь. Да сдалась ты мне и твои костлявые мощи! Я отворачиваюсь к окну, сложив руки на локтях и слышу, как она шуршит тканью. Деревья за окном всё так же неподвижны. — Сегодня мы не будем просто исследовать дом, — Мерлин, ну пусть хоть иногда молчит... — Мы будем искать того, кто это делает. — Ты серьезно думаешь, что в доме кто-то есть? Уверена, что не пришлёпала сюда ночью сама, не разделась и легла рядом со мной, а? — Я этого не делала! — она заливается краской, то ли от злости, то ли от смущения. — Вчера мы решили, что заперты, но теперь мы знаем, что ночью кто-то к нам заходит! Вывод: либо в доме кто-то прячется, либо… — она замолкает. — Ну? — моё нетерпение сочится через край. — Либо это какая-то магия. Пространство, в котором всё происходит автоматически. Но магия или человек — кто-то за этим стоит, мы должны выяснить, кто, пока не стало хуже… Не могу даже представить того, кому хотелось бы раздевать эту бабу, укладывая рядом со мной, а затем проделывать то же самое со мной. И как они это делают, не разбудив нас… Может, в еде всё-таки было что-то? Какое-то снотворное? Нет, точно нет, слишком долго ждать пока подействует, а если мы не будем есть? Блядь, слишком много условий, слишком много всего, что нужно проверить. Делать нечего, придётся опять следовать её плану… Мы выходим в коридор вместе, за окном — ни утра, ни ночи, только мёртвый полусвет и цветы, будто из фарфора, что ни вянут, ни дрожат.