Love's Made A Fool Of You

      Сугуру Гето очень, очень давно влюблен в Годжо Сатору, обращается с ним, как с самым ценным сокровищем, таскает гордое звание лучшего друга, но молчит, думая — зная, — что это невзаимно. Кажется, что об этом в курсе каждый, кто общался с ними двумя больше трёх минут. Каждый, кроме, конечно же, непробиваемого Годжо Сатору с эмоциональным интеллектом табуретки.       А ещё всем вокруг, кто общался с ними двумя больше пяти минут, очевидно, что любовь Гето всё-таки взаимна. Всем, кроме этих двоих.

      I

      Сатору о чем-то громко переругивается с Сукуной где-то за спиной Гето, сидящего в саду с книгой и неизменной чашкой кофе. Учебный год только начинается, на улице стабильно теплая погода, скоро зацветет сакура, на которую они обязательно пойдут любоваться, и все это ощущается очень хорошо. Нанами перекрикивает своих друзей, и они втроем резко затихают на мгновенье, а потом Годжо снова начинает что-то доказывать, теперь споря против двух. Они говорят достаточно тихо, но у Сугуру как-то само получается вычленять их голоса из общего шума вокруг.       Сатору вообще не умеет играть в карты, но еще больше он не умеет проигрывать. С неконтролируемым азартом соглашается раз за разом, каждый раз самодовольно говорит «не, я выиграю», а потом жалуется, что все вокруг жульничают. И хотя в случае Сукуны Гето отнюдь не уверен в честной игре, если с ним согласен даже мистер правильность Нанами, то все действительно справедливо.       — Желание есть желание, Годжо, — и тот издает что-то среднее между рычанием и безнадежным вздохом.       Гето слегка улыбается и вдыхает свежий воздух полной грудью. Вечером его точно ждут жалобы, как все было нечестно, и он обязательно с ними согласится. И может быть даже поддастся в паре игр.       Он дочитывает до конца главы, смотрит на время и аккуратно убирает книгу в сумку: скоро закончится обеденный перерыв. Он легко встает, собирается было развернуться и позвать Годжо, но тот внезапно — как же тихо он иногда передвигается — оказывается прямо перед ним.       — Сугуру.       Что-то в том, как он зовет Гето, ему не нравится, и он чувствует себя немного не в своей тарелке.       — Да, Сатору?       — Хочу услышать, как ты стонешь моё имя сегодня ночью.       Гето давится воздухом и надеется, что ему послышалось.       — Что, прости?       Сатору широко улыбается.       — Хочу. Услышать. Как ты. Стонешь. Мое. Имя. Сегодня. Ночью       Сердце Сугуру сжимается, а потом заходится в бешеном темпе. Нет-нет, не может быть, неужели?..       — Я не… — сглатывает, — не понимаю.       Он чертовски растерян, смущен, и мечтает об этом последние пару лет. Не стонать имя по ночам, конечно, хотя и это тоже. Он мечтает о взаимности, и, кажется, вот она, прямо напротив него. У него очаровательно розовеют щеки, уши и шея, и он только открывает рот, чтобы…              Смех Сукуны где-то сзади приводит его в чувства, не дает совершить непоправимую глупость и в то же время давит только вылезший росток надежды грубой подошвой массивных ботинок.       Желание есть желание, Годжо.       Разочарование. Весь этот хороший, светлый день, которым он так наслаждался, на вкус как разочарование. В груди что-то больно колет.       Сатору, кажется, даже не понимает, что только что сказал что-то из ряда вон. Он показывает средний палец хохочущему Сукуне, машет на прощание Нанами, недоуменно смотрит на застывшего Гето.       — Идем? Опоздаем ведь, будешь потом читать мне морали о том, как неуважительно я отношусь к чужому безусловно ценному времени.       Разочарование снова подкатывает к горлу крупным комком, который он с усилием сглатывает.       Не подавай виду, пострадаешь потом.       Годжо улыбается своей обычной беззаботной улыбкой, и Сугуру сглатывает еще раз, заставляет себя растянуть губы как обычно — мягко, чуть снисходительно, как будто ничего особенного не произошло.       — Пойдем, — кивает он и делает шаг вперед, поравнявшись с Годжо. Его голос звучит ровно, даже с легкой насмешкой, и он гордится собой. — Ты прав, я действительно буду читать морали.       Гето чувствует, как внутри все еще колет, но зажимает это чувство поглубже, туда, где хранит все остальные. Сатору привычно рядом болтает о чем-то своем, и Гето кивает, не слушая. Годжо, как всегда, идет слишком близко, почти касаясь плечом. Сугуру чувствует тепло его тела, слышит его дыхание и думает, что он — жадный придурок.       Его пальцы сжимаются на ремне сумки. Не подавай виду.              — Что? — спрашивает Сатору, заметив его взгляд, и замедляется.       — Ничего, — Гето отводит глаза. — Иди уже, а то я правда начну читать лекции.       Сатору фыркает и снова ускоряется, и Сугуру смотрит ему в спину примерно три секунды — ровно столько, чтобы позволить себе маленькую, глупую слабость.       А потом догоняет. И весь оставшийся день ведет себя так, будто ничего не произошло. Потому что если делать вид достаточно долго, то когда-нибудь это станет правдой.              Правда ведь?       А вечером, когда они сидят в гостиной общежития с джойстиками в руках, и Годжо, проиграв в очередной раз, расстроенно просит Гето сделать ему чай послаще, Сугуру смеется и выполняет. Чай после шести ложек сахара получается приторно-мерзким — Сугуру делает глоток, чтобы попробовать и убедиться, что да, это понравится Сатору — но тот выглядит довольным и допивает это издевательство над напитком до дна с выражением абсолютной безмятежности.       — Вкусно, — говорит он, и у него на губах белый сахарный след от нерастворенного сиропа.       Гето смотрит на этот след, и его сердце замирает на одну бесконечную секунду.       Желание есть желание, — вспоминается ему голос Сукуны.       Сатору облизывает губы и тянется за отложенным геймпадом.       — Еще бой?              Сугуру позволяет себе маленькую слабость: на этот раз он все-таки поддается. Сатору выигрывает с таким ликующим воплем, что, кажется, стекла дрожат, и требует желание немедленно.       — Загадывай, — усмехается Гето, уже зная, что это снова будет что-то нелепое.       — Смотри мне в глаза и скажи: «ты самый лучший человек в моей жизни», — выдает Годжо, и его тон снова тот, игровой, ни капли серьезности.       Гето смотрит в эти небесные глаза, которых даже не видно за солнцезащитными стеклами, и чувствует, как внутри что-то ломается, крошится в пыль, и заставляет это что-то собраться заново.       Ну ты и сволочь, Годжо Сатору, — думает он и делает вдох.       — Ты самый лучший человек в моей жизни, — произносит он медленно, четко, почти торжественно, не отводя взгляда.       Сатору моргает.              На секунду его улыбка будто бы становится мягче, что-то неуловимое проскальзывает в его глазах — не поймешь.       — Эй, я же пошутил, — говорит он чуть тише обычного. — Не надо было так серьезно.       — Ты попросил. Я выполнил.       Повисает короткое молчание. Сатору отводит взгляд первым, неловко отворачиваясь к окну, и его уши — Гето это замечает, потому что он всегда замечает — становятся чуть розовее на кончиках.       — Ладно. Тогда я выиграл, и мое желание выполнено. Мы в расчете.       Гето кивает и сжимает джойстик сильнее, чтобы не видеть, как дрожат его собственные пальцы.       Разочарование снова горчит где-то на корне языка.

II

      Лекция по философии тянется бесконечно.       Гето слушает внимательно, даже конспектирует иногда — не потому, что ему так уж интересна тема, а потому, что привык доводить всё до конца. Преподаватель монотонно рассуждает об аскетизме, и Сугуру ловит себя на мысли, что он, наверное, даже мог бы проникнутся этой идеей, если бы уделил ей чуть больше внимания.       Сатору рядом страдает. Он уже трижды вздохнул, раз пять постучал пальцами по парте, один раз выронил ручку случайно и два — специально, и теперь пялится на Гето.       — Сугуру, — шепотом, хочет едва слышно, но преподаватель всё равно косится в их сторону.       Гето не отрывает взгляда от доски.              — Сугуру, мне скучно.       — Я заметил, — так же тихо отвечает Гето, продолжая писать.       — Ты слушаешь это? Это же сплошная вода. Аскетизм придумали люди, которые не умели веселиться.       — Сатору, заткнись, пожалуйста.       — Грубый, — обиженно шепчет Годжо, но замолкает на несколько минут.       Этого хватает, чтобы преподаватель успел перейти к следующему тезису. Гето делает пометку на полях — аккуратно, красиво, и всё идёт почти хорошо, пока он не чувствует движение слева.       Годжо смотрит на него игриво, чуть склонив голову, и Гето не ждёт ничего хорошего, лишь обречённо вздыхает, когда чувствует приближение губ к своему уху и горячий свистящий шепот:       — Знаешь, чем я схож с мороженым? Тоже растаю в твоих руках.       Внутри всё переворачивается. Не потому, что фраза хороша — она ужасна, — а потому, как Сатору это говорит. Мягко, почти интимно, его дыхание щекочет ухо, и Гето приходится сделать нечеловеческое усилие, чтобы не вздрогнуть. Мурашки бодро маршируют вдоль его позвоночника.       О, конечно, мудак-Сукуна не мог придумать такое простое наказание, как всего один никчемный подкат к лучшему другу.       Он делает ровный вдох. Заставляет свои пальцы не сжимать ручку слишком сильно. Медленно поворачивает голову — так, что теперь они смотрят друг на друга в упор, расстояние между ними почти исчезает.       Гето улыбается той самой спокойной, чуть снисходительной улыбкой, за которую его иногда хочется придушить.       — Сатору, — произносит он тихо, чтобы не привлекать внимания преподавателя, — я против того, что ты будешь оставлять лужи в моём конспекте.       Преподаватель кашляет, и они оба синхронно делают вид, что очень внимательно слушают. Гето успевает заметить сочувствующий взгляд Нанами, который тут же возвращается к своим записям, и хочет после лекции подойти к ним с Сукуной. То ли врезать, то ли спросить, что такого ужасного он им сделал. Страдать от смущения ведь должен по идее Годжо, но страдает сам Сугуру, а Сатору — хоть бы хны. Сидит с таким самодовольным видом, будто он только что сказал что-то гениальное, и ни тени неловкости на его лице.       Гето возвращает взгляд на лектора и делает вид, что записывает, но на самом деле просто выводит какие-то несвязные символы, потому что мысли разбегаются, и он методично собирает их по одной, как рассыпавшийся бисер.       Годжо снова шевелится рядом.       — Сугуру.       — Что.       — У тебя ухо красное.       Гето медленно закрывает глаза на секунду. Это просто не может быть реальностью.       — У меня всё в порядке, — говорит он спокойно. — Отвернись от меня и слушай лекцию.       — Ты мило краснеешь, — шепчет Сатору, и в его голосе пополам с насмешкой — какая-то странная, почти незнакомая теплота.       Годжо произносит это на автомате, даже не осознавая. Ему просто что-то кажется милым, и он об этом говорит, так что такого плохого в его честности? Он всегда идет на поводу своих желаний, и сейчас что-то, ворочающееся глубоко внутри, говорит ему, что он хочет снова и снова смотреть на розовеющего от его слов лучшего друга. Над тем, чтобы хоть попытаться эти свои чувства идентифицировать, он даже не думает — а зачем?       Гето вопреки своей вопящей гордости краснеет еще сильнее, и ему в очередной раз приходится вспомнить противное «Желание есть желание». Его бесит, что он не умеет контролировать затапливающее его волнами после каждой сказанной мелочи смущение. Его бесит это дурацкое сравнение с мороженым, которое застряло где-то под рёбрами и греет, и его бесит, что греет. Но на Годжо злиться просто невозможно, он же не со зла.       — Заткнись, Сатору, — шепчет Гето беззлобно и всё-таки поворачивается к нему, чтобы улыбнуться краешком губ. — После пары ты мне должен кофе за то, что отвлёк.       Сатору улыбается в ответ — широко, ослепительно, и у него в глазах пляшут огоньки.       — Должен, — легко соглашается он.       Гето отворачивается к доске, пока внутри что-то трепещет и бьется, как мотылёк о стекло.       Он знает, что это ни к чему не приведёт. Но не будет же это длиться долго, да? Так что сегодня — пусть.       Сегодня он позволит себе эту слабость.

III

      У Гето наконец-то выдается полноценный выходной, который ему даже не нужно тратить на выполнение домашних заданий. Он почти сразу соглашается пойти с Сатору на пикник в парк, во-первых, потому что давно обещал, а во-вторых, потому, что хочет провести с ним подальше от надоевшего кампуса. Он заранее заходит в кофейню поблизости и берет кофе себе и молочный коктейль с солёной карамелью — Сатору.       Он улыбается, когда видит Годжо, машущего ему, будто они не виделись по меньшей мере полгода.       Радость омрачается, когда первое, что он говорит при встрече вместо приветствия — это:       — Ты такой горячий, что молния на штанах сваливается сама.       Гето закатывает глаза, а после красноречиво-скептически оглядывает его брюки на завязках.       — Молнии расстегиваются, придурок, — передает лимонад в холодные руки. — Где ты вообще это вычитал?       Годжо не отвечает, лишь задумчиво закусывает губу. Гето усилием воли отводит взгляд, и выдыхает. Кажется, Сатору смущен неудачей? Это шанс на передышку, и остальная прогулка пройдет спокойно?       — Я не пылесос, но тоже умею сосать… Хочешь проверить?       Показалось.       Годжо — не нормальный человек, никогда им не был. Когда уже Сугуру к этому привыкнет?       — Господи, что?       — Я не пылесос, но умв…       — Стоп, — Гето поспешно закрывает ему рот ладонью, с силой вжимая ее в лицо. Произносит четко, с явным раздражением. — Я расслышал с первого раза. Нет, не хочу. Мне это не интересно.       Сколько можно…       Хорошее настроение окончательно испарилось, на прощание махнув хвостом. Он чувствует себя жалким, раз даже спустя столько — сколько это уже длится? месяц? — времени его уши каждый раз предательски краснеют, а чёртово сердце начинает биться чаще. Он хочет пропускать эти дурацкие фразочки мимо ушей, но не может. Он злится на себя, злится на Сукуну, из-за которого это началось, на самого Годжо, который не понимает, и снова на себя — за то, что хочет, чтобы Сатору наконец понял.       Сугуру отдергивает руку, на которой горит фантомное касание мягких губ, трет ее о бедро, чтобы избавиться от него, и медленно выдыхает. Нельзя винить окружающих в собственных чувствах, это, как минимум, не их зона ответственности. Никто не обязан думать о его чувствах, тем более, когда он…       Годжо выглядит так, будто сейчас снова что-то ляпнет, и Гето отчего-то становится по-настоящему страшно.       Сатору не понимает себя. Он настолько болезненно увяз в этом, что не может перестать. Он просто не умеет вовремя останавливаться, а сейчас — тем более, как будто каждый следующий подкат должен наконец принести облегчение, но на деле — только зудящее желание продолжать. Нанами уже надоедает твердить ему, что он перегибает палку, а Сукуна просто называет его поехавшим психом, и оба забивают на него с его маниакальным желанием создать как можно больше неловкости. Не то чтобы их слова вообще хоть когда-то имели много веса для него. И Сатору рад бы прекратить, но… Но когда Гето смотрит на него так, что даже описать трудно, что-то внутри сладко сжимается и заставляет продолжать.       — Ты случайно не горшочек с землёй? В тебе бы хорошо смотрелось мое семя.       Внутри больше не остается места для нового разочарования — всё забито старыми, непереваренными. Что-то внутри ломается, и Сугуру заканчивается. Ему кажется, что весь мир замирает, но на деле лишь злость подкатывает отвратительным комком к его горлу. Он роняет нетронутый кофе, заливая им низ брюк, и до боли сжимает ладони в кулаки и давит в себе импульс сделать что-то крайне безрассудное, о чем явно сразу пожалеет. Да он издевается! — бессильно думает он       — Боже, блять, Сатору, х в а т и т.       Сатору обдает колючим холодом тона Гето — он вообще когда-то на него ругался? — с ног до головы, и его передергивает. Он смутно ощущает, что что-то не то сказал, но не понимает, что именно. Сугуру ведь никогда даже близко так не бесился. В голове проносится миллион мыслей, но он не может ухватиться ни за одну, ощущая лишь пустоту пополам с растерянностью. Беспокойство своим весом придавливает развившееся было сладкое предвкушение. Он… облажался?       Сатору выглядит побитым щенком, и Гето очень хочет перед ним извиниться, лишь бы стереть это выражение лица, лишь бы тот снова улыбнулся. Он несколько раз сжимает-разжимает ладони. Молчи.       — Прости, — напряжённо говорит Годжо, звуча непривычно — неправильно — тихо. — Прости, я перегнул.       Гето в ответ лишь кивает, не в силах выдавить из себя что-то. Ты не виноват застревает в горле, потому что, вообще-то, очень даже виноват. Повисшая тишина давит, вынуждая плечи опуститься, но он переживает, что если откроет рот, добьет себя окончательно.       Тактильность почему-то кажется Сатору единственным выходом сейчас, и он даже проявляет чудеса такта, когда спрашивает, можно ли ему обнять Сугуру. Он кивает — конечно, он кивает, и они стоят так, кажется, целую вечность. Годжо время от времени шепчет ему извинения, похлопывая ладонью по спине, а промокшая штанина неприятно липнет к ноге. Когда они наконец отстраняются, Гето снова готов функционировать, не грозясь рассыпаться тысячами мелких осколков. Они оба делают вид, что все в порядке.       Гето поднимает пустой стакан и соглашается, когда Сатору предлагает купить ему новый напиток. Он не смотрит на Сатору, пока они идут к кофейне, боясь, что в его глазах всё ещё плещется что-то, что нельзя показывать. Он знает, что такой притихший Годжо — это не навсегда, и не знает, жаль ли ему. Сугуру хочет, чтобы глупые фразочки перестали вылетать изо рта Сатору, и в то же время этого боится.       Годжо не понимает, когда делает больно, а Гето ничего не говорит, чтобы это исправить, вместо этого терпит, потому что другого выхода у него просто нет.       Так или иначе, бедное сердце Сугуру остаётся в безопасности на ближайшие дни.

IV

      Это продолжается уже несколько дней. Сугуру вдруг будто перестает замечать его присутствие. Сатору пытается шутить, подкатывать, даже пару раз нормально спросить, в чем дело, но натыкается только на надоевшее «все нормально» и выразительно выпрямленную спину. Сегодня Годжо доведен откуда-то взявшимся беспокойством до предела. Гето приходит со звонком с темными кругами под глазами, сухо здоровается, сразу садится и достает тетрадь.       Он сидит ровно, смотрит в конспект и даже не делает вид, что слушает — реально слушает, потому что это единственное, что отвлекает от мыслей. Сатору рядом вертится, как обычно, но Гето не реагирует. Ни на толчок локтем, ни на шёпот. На просьбу дать ручку — просто кладет запасную на край парты, даже не повернув головы.       Сатору смотрит на его профиль — уставший, внезапно какой-то чужой — и внутри снова скребется беспокойство.       Он выдерживает ровно пятнадцать минут. Потом наклоняется ближе и тихо, почти требовательно говорит:       — Что у тебя случилось?       — Ничего.       — Ты все время так говоришь.       — Вот именно.       — Сугуру, я же вижу, что что-то не так, поговори со мной.       — Я говорю.       — Посмотри мне в глаза и повтори это.       Сугуру морщится. Он терпеть не может, когда его отвлекают от учебы, и особенно сильно противится всяческим беседам сейчас. Потому что Сатору прав, но он и сам не знает, в чем дело.       Не может же, в конце концов, оно быть в том, что на щеке у Сатору уже который день — восьмой, он считал — красуется оставленный кем-то след помады, пусть и наспех стертый? Каждый раз в немного новом месте, совсем почти незаметный, но Гето видит и очень об этом жалеет. А еще от Сатору за километр разит какими-то цветочными духами.       На самом деле, к привычному сладкому ягодному запаху лишь слегка примешиваются нотки ванили, жасмина и чего-то вроде фиалки, а ему следует поменьше дышать Годжо, раз он так остро реагирует.       Признать это даже перед самим собой — смерти подобно. Он разворачивается и с завидным упорством гнет свою линию, делая вид, что не понимает, о чем речь.       — Несмотря на то, что сейчас крайне неподходящее для этого время, я с тобой говорю. Прямо сейчас, — он делает акцент на собственной артикуляции, - говорю.       Замечает на них осуждающий взгляд преподавателя и смущенно-виновато отводит глаза в сторону, слегка кивая в знак извинения.       Отворачивается, мысленно отмечая возмущение от своих слов на лице напротив. Наверное, если бы Годжо вдруг начал замыкаться в себе, он вел бы себя точно так же. Но это ведь совсем другое! Гето даже успевает мысленно взмолиться всем известным ему богам, чтобы Годжо отстал со своими расспросами хоть на время. Ему нужно самому с этим справиться — да и было бы с чем вообще справляться. Следы от помады и чужой запах еще ничего не значат, а если и значат, они друг другу ничего не обещали на этот счет.       Нельзя позволять глупой ревности сжимать себе горло, но он не может разжать ее цепкие пальцы. Сугуру убеждает себя, что еще парочка одиноких вечеров — и его отпустит. Исчезнет эгоистичное собственническое желание забрать Сатору себе и никогда-никогда ни с кем им не делиться.       — Нет, ты не говоришь. Ты отвечаешь, что все в порядке, а потом ходишь с вечно кислым лицом, отказываешься идти в кафе на обед, вместо этого втыкаешь свои дурацкие наушники и просто смотришь вперед. Во время занятий тебе «совесть не позволяет проявлять такое неуважение к учителям», а после учебы ты «хочешь побыть один», и я могу продолжать бесконечно. Ты делаешь что угодно, но не говоришь. И бесишься, что я к тебе пристаю, хотя это ты отстраняешься и ничего толком не объясняешь.       У Гето нет никакого желания на это отвечать.       — Ну вот опять. Сугуру! Давай поговорим, и я отстану… на пару дней точно, обещаю!       Он показательно-увлеченно сосредотачивается на словах преподавателя.       — Сугуру-сугуру-сугуру-сугуру-сугуру… посмотри на меня, Сугу-уру.       Сугуру сдерживается от того, чтобы кинуть быстрый недовольный взгляд: это не поможет, а лишь наоборот распалит Годжо, так что он лишь выпрямляет и так идеально прямую спину и выдыхает сквозь сомкнутые зубы. Сейчас — точно не время и совсем не место для подобного выяснения отношений, неужели этому идиоту настолько плевать?       Неужели Гето для него все-таки важен так?       Нет, стоп, хватит питать ложные надежды, Гето Сугуру. Сконцентрируйся на чем-то другом.       Ладонь Годжо ложится на его колено и слегка трясет. Сугуру чуть не дёргается, и всё-таки поворачивается с полным недовольства лицом.       — Успокойся, Сатору, — шипит он.       — Я не отстану от тебя, пока ты не…       Гето поднимает руку вверх, прерывая учителя на полуслове. Тот смотрит удивлённо, но позволяет сказать.       — Простите, Масамичи-сенсей, можно я выйду?       Встает, не дожидаясь кивка. Окатывает Годжо, дернувшегося было подняться и выйти вслед за ним, таким взглядом, что его буквально пригвождает к месту.       Сугуру умывается ледяной водой несколько минут, пока пальцы и лицо не начинает сводить. Он поднимает голову и смотрит на себя в зеркало. Бледный, под глазами тени — не высыпается уже несколько дней. Он выглядит ровно так, как себя чувствует: жалко.       Веди себя нормально.       Он вытирается бумажными полотенцами и глубоко дышит.       Когда Гето возвращается в аудиторию, дверь тихо скрипит, несколько человек оборачиваются, но Масамичи лишь кивает, разрешая сесть на место. Сугуру идёт к своей парте и замечает это сразу.       На его конспекте, поверх записей, которые он делал до ухода, лежит сложенный пополам листок. Бумажка явно из тетради Годжо, судя по неровно оторванным углам. Гето садится, стараясь не шуметь. Краем глаза видит, как Сатору тут же напрягается — весь внимание, хотя сам притворяется, что смотрит в учебник.       Сугуру разворачивает записку.              «Are you a password? Because I want to keep trying until you let me in.»       На его лице — ни эмоции. Только пальцы, сжатые в кулак, белеют.       Гето приходится — уже который раз — напомнить себе, что это все — результат поистине идиотского загаданного Сукуной желания, и показательно сминает эту бумажку, бросая куда-то к себе в сумку. Привычно не наделяет эти слова никаким смыслом для себя. Годжо ерзает рядом и кажется, искренне расстраивается и даже обижается, когда не дожидается никакой реакции. Гето чувствует на себе напряженный взгляд Годжо, но тот больше ничего не делает до самого конца занятия.       Они выходят из кабинета, и, вау, Сугуру тут же заговаривает с ним первый.       — Объясни мне, какого ты подкладываешь свои бумажки мне, а не своей… — он морщится от того, как ничтожно-обвинительно это звучит, от того, что не может подобрать слово, так что просто неопределенно крутит кистью.       — Кому?       Цветочнице. Пассии. Любительнице помады стереотипно-розового оттенка. Твоей девушке?       Гето чувствует себя королевой драмы.       — Не знаю.       Сатору выразительно поднимает брови. Как же глупо…       — Я не знаю. У нее духи… — глупоглупоглупо. — Ты, кажется, теперь обедаешь с ней, — по крайней мере, именно после этого от Годжо начинает пахнуть иначе. Его мутит от собственной жалкости. — Тоже мне, друг, мог бы и поделиться радостной новостью.       Он удивленно моргает пару раз, будто правда не сразу понимает, о ком это. Потом на лице мелькает осознание, которое сменяет какая-то растерянность.       — Но ты сам отказываешься со мной обедать, а я не люблю есть один, так что хожу с друзьями. О какой новости ты говоришь?       Ложь. Что-то Гето не припомнит, чтобы Нанами или Сукуна были ценителями декоративной косметики на своем лице.       — И кто из них двоих вдруг так полюбил оставлять следы от помады на твоей щеке? — язвительно шипит под одобрительное урчание душащей его ревности.       Где-то на фоне звенит звонок, предупреждая о начале следующего занятия, но ни один не обращает на это внимание.       Боже, да и не в этом же дело, что Годжо ходит с какой-то… ней.       Он просто не хочет смотреть на то, как Сатору целует она. Не хочет сорваться и устроить сцену в духе дешевых романов. Не хочет мешать наметившемуся счастью, даже если это значит испытывать боль до конца жизни.       — О.       «О»? Что вообще значит это «о»? О, тебе стоит поменьше лезть не в свое дело. О, мне нравится ощущение ее губ на своем лице. О, ты больной сталкер. О, забыл сказать, мы с ней женимся послезавтра.       — О?       — Я понял, о ком ты. Это Аири Харада.       — Ясно.       Что ж, теперь он хотя бы знает ее имя.       — Наверное.       — Что — наверное?       — Наверное Аири Харада.       Сугуру хмурится.       — Ты даже не уверен в имени той, с кем ты…       Сатору морщится, прерывая его на полуслове. Почему-то кажется важным объясниться.       — Я с ней не. То есть, мы действительно давно пересекаемся, — Гето хмыкает такому подбору слова, — но мы не общаемся. Она просто помогает мне с проектом по истории, на который я забил, ты же знаешь, как я это все не выношу. Я, как настоящий джентльмен, — он шутливо кланяется и приподнимает вымышленную шляпу, — покупаю ей обеды в благодарность. Только и всего. Мне не жалко, а она всегда радуется. Ну, и иногда чмокает меня в щеку. Говорит, что я милый, но я и правда милый. Что такого-то?       — Только и всего? — скептично переспрашивает Сугуру. — Иногда чмокает в щеку?       Смотрит на него и чувствует, как внутри закипает знакомое, беспомощное раздражение. Бедная девушка не просто помогает, она влюблена, и каждый дурак это заметил бы. Кроме, конечно, Сатору.       Интересно, он со стороны выглядит так же или еще хуже?       — Она так выражает радость? — неуверенно произносит он. — Что не так? Ты мне не веришь?             — Ничего, — выдавливает Гето, оставляя часть вопросов без ответа. — Просто… обычно люди так не делают.       — Как не делают? Не радуются? — искренне удивляется Годжо.       Гето хочет закричать. Или засмеяться. Вместо этого он выдыхает и трёт переносицу, снова чувствуя себя идиотом — еще чуть, и это войдет в привычку.       — Извини. Я не должен был… даже если… — он никак не может сформулировать мысль, — это не мое дело. Я буду рад за тебя, если ты счастлив.       — Я уже счастлив, Сугуру, — говорит так легко, пожимая плечами, что нельзя не поверить. — У меня есть все, что нужно.       Гето не может сказать того же про себя, но ему одновременно спокойно-горько. Спокойно, потому что Годжо, видимо, не нужно большего, чем то, что уже есть. Горько — потому что не нужно большего с Сугуру. Что же, с этим можно жить.       — Так вся проблема была в том, что ты решил, что я променял нашу дружбу на сделанный проект по истории, и даже не удосужился обсудить это со мной?       Какое не-отвратительное описание беспочвенной и в то же время обоснованной ревности.       Гето старается не подавать виду. Проблема в Годжо, всегда в нем. И на этот раз, видимо, в том, что он — как обычно слепой профан в вопросе эмоций, а Сугуру — думает слишком много и не может держать себя в руках. Ему унизительно говорить это, но врать — еще унизительнее. Ему хочется срочно сменить тему, но, как на зло, ничего в голову не лезет, так что он бурчит что-то неразборчивое про недостаток сна, витаминов и мозгов кое у кого.       Надеюсь, однажды ты все-таки поймешь, — думает он и наконец смотрит на Сатору.       Тот странно тих — не перебивает, не улыбается во всё лицо, просто ждёт. В его глазах нет насмешки. Тишина затягивается, и Гето отводит взгляд первым, глядя куда-то в сторону — на стену, в окно на проходящих студентов.       — Ладно, — говорит Сатору и вдруг толкает его плечом. — Хватит киснуть. Знаешь, чем я отличаюсь от плохого решения? Ничем, но со мной будет хотя бы весело.       Гето смотрит на него нечитаемым взглядом, но все же позволяет напряжению на время разжать свои тиски и облегченно смеется. Он подумает обо всем этом когда-нибудь позже.       — Идем, — говорит он и первым делает шаг в сторону лестницы. Он думает, что лучше вообще не прийти на пару, чем опоздать на треть.       Годжо кажется, что у него перед глазами загорается зеленый свет. Он моргает и привычно идет рядом, плечом к плечу.       А вечером, когда чистит зубы, когда смотрит в телефон, когда лежит в темноте, глядя в потолок, Гето всё-таки думает. Слишком много, как и всегда. Годжо Сатору и влюбленность в него действительно ощущаются как одна сплошная непростительная ошибка, но он не жалеет. Любить — больно, но не любить — еще и страшно. Потому что без этой боли в груди станет слишком пусто. Потому что зачем вообще просыпаться по утрам, если не совершать эту ошибку раз за разом?       Когда он посреди ночи выходит покурить, отчаявшись уснуть из-за клубящихся мыслей, то замечает в почти пустой пачке сигарет свёрнутый клочок бумаги. Он почти наверняка знает, что там увидит.       «Are you a cigarette? Because I want to suck on you until you’re finished :)»       Это для него ничего не значит, смирись уже.       Губы против воли растягиваются в улыбке, когда он видит знакомый рисунок-почти-автограф в самом углу. Он осторожно складывает записку внутрь, выкуривает оставшиеся сигареты одну за другой и идет спать. Пустую пачку не выкидывает, а кладет на самый угол прикроватной тумбы.       На следующий день они снова обедают вместе, а проект по истории Сатору почему-то доделывает сам.

V

      Гето моет, чистит и режет апельсины, киви и яблоки, складывает их в миску почти идеально — как обычно — одинаковыми кубиками. Сатору сидит за столом, подперев рукой щеку, сонный, с взлохмаченными волосами, и наблюдает за его движениями.       — Ты случайно не лабиринт? Я бы в тебе поблуждал…       — Заблудишься, — на автомате отвечает, и даже на секунду не отвлекается.       — Тогда я растворюсь, пропаду в тебе с удовольствием, — и от пафоса в его голове хочется то ли съездить ему по лицу, то ли утопиться, чтобы охладить вновь горящие уши.       Сугуру издает мученический стон, прикрывая лицо свободной ладонью, и Сатору заливисто хохочет.       — Тебе не надоело? Или ты и чувство меры — вещи несовместимые?       — Неважно, какой у меня знак зодиака, ведь когда я стану раком, наша совместимость будет стопроцентная.       Господи боже.       — Ты вообще не должен говорить мне такие вещи, ты в курсе?       Поворачивается и по лицу видит, что нет, не в курсе.       — Почему?       — А с какой целью ты это делаешь?       Что б Сатору сам знал. Саморефлексия никогда не была его сильной стороной, да он и не стремился. Ему нравилось смотреть на порозовевшие щеки и уши растерянного и смущенного Сугуру после своих выкидонов, его будоражило приятное ощущение опасности где-то внутри, когда Сугуру злился, его привлекал столь легкий способ безраздельно завладеть сугуровым вниманием.       На вопрос он предпочитает не отвечать, но Гето, кажется, и не ждет. Как будто думает, что никакой цели на самом деле нет.       — Давай будем с тобой как инициатива и инициатор?       — Ты сам это предложил, инициатор.       Он отшучивается — казалось бы, радуйся, что наконец не воспринимает это как личное оскорбление, но Сатору кажется, что делает тот это как-то… не так. Мысль крутится, зудит, а он никак не может ее поймать. Раньше Гето хотя бы закатывал глаза или вздыхал с таким видом, будто Сатору — его личное испытание, посланное небесами. А сейчас отвечает ровно, безэмоционально, и это почему-то беспокоит сильнее, чем если бы он вообще молчал. Годжо чувствует себя очень глупо, но не спросить не может.       — Сугуру, почему… почему тебя больше все это, — он неопределенно поводит рукой в воздухе, — не злит?       Гето замирает с ножом в руках над половинкой яблока. Пальцы не дрожат — он не позволяет им дрожать. Кладет нож на доску, медленно разворачивается, складывая руки на груди. Почему он не злится?       А смысл?       — Ты хоть и не издеваешься, — задумчиво начинает он, — но все равно ведь не всерьез… все это, — он равнодушно пожимает плечами, хотя внутри что-то трещит по швам — настолько больно говорить это вслух. — Так что я просто не вижу в этом смысла.       Не всерьёз.       Слова падают куда-то под рёбра и застревают там. Сатору хочет возразить. Открывает рот, но внутри — сплошной вакуум. Потому что Сугуру прав. И он не может сказать ему «это не так», потому что тогда придётся признать, что…       Что?       Он не знает. Он вообще ничего не знает.       Гето по лицу видит, что что-то не так, и расценивает это по-своему. Мягко, почти по-старому, добавляет:       — Не бери в голову, Сатору. Всё нормально. Я не злюсь. Просто… устал.       Он отворачивается обратно, берет нож в почти не дрогнувшую руку и продолжает готовить.       Не всерьёз.       Почему эти два слова так задевает? Почему хочется все-таки схватить Гето за плечи, затрясти и закричать нет, это не так? Почему ему вдруг становится так обидно, что на глаза что-то давит? Он моргает и отворачивается к окну.       — Ты чего? — Гето замечает, даже стоя спиной, и в голосе проскальзывает что-то живое, обеспокоенное.              Годжо чувствует слишком много всего сейчас, и оно намешано в кучу, отчего он нервничает, а когда он нервничает, язык работает быстрее мозга.       — Здесь довольно жарко. Могу я снять футболку с тебя?       Гето снова реагирует, но не реагирует, спокойно отвечает:       — Не стоит. Если действительно жарко, лучше распахни окно посильнее, — а потом думает несколько секунд и добавляет, — сколько тебе загадал Сукуна говорить мне все это?       — Когда загадал? — поначалу не понимает, а потом его глаза удивленно расширяются. — А. Так ты слышал.       — Слышал, — соглашается. — Так сколько?       Сатору не может сказать ему, что всего раз, который он тут же выполнил. Он тушуется и отводит глаза в сторону.       — Пока он не скажет, что хватит, — врет он. — Я тогда капитально проиграл.       — Мудак, — фыркает Гето, и Годжо думает, что заслужил, чтобы это было адресовано ему, а не Сукуне. Становится как-то мерзко от самого себя.       Сугуру украшает его порцию салата огромной шапкой из взбитых сливок, ставит угощение перед ним и отходит сделать чай и кофе для них двоих.       Не всерьез.       Повисает пауза. Сатору смотрит в стол, на пышную горку сливок, которые Гето каждый раз покупает специально для него, и почему-то это тоже сейчас отзывается где-то под ложечкой. А перед глазами — пожимание плечами. Равнодушное. Спокойное.       Внутри ворочается что-то тяжелое. Он сам начал это как игру. Но когда Гето говорит это так спокойно, так уверенно — словно между ними ничего и не может быть по-настоящему, — Сатору вдруг думает, что никогда в жизни не хотел так сильно, чтобы что-то стало серьезным. Только он не знает, как это сказать, надо ли. И вообще — правда ли хочет? Или это — просто уязвленное самолюбие, как у ребенка, у которого отняли любимую игрушку со словами «не заслужил»?       — Слушай, все, что я говорю тебе, оно…       — Конечно, — улыбается Гето, не давая ему договорить. Что бы Годжо сейчас ни сказал, он просто не хочет этого слышать. Он только достиг шаткого, но равновесия. — Я знаю. Ты не обязан ничего объяснять.       Когда он отворачивается к кофеварке, Сатору смотрит ему в спину долгим, странным, совершенно нечитаемым взглядом и прикусывает нижнюю губу — так, будто все-таки хочет что-то сказать, но так и не решается.              Но Гето не видит. А Годжо молчит.

VI. Годжо

      После того разговора на кухне — после не всерьез — Сатору не спит три ночи. Ну, то есть он ложится, выключает свет, и — не может, лишь смотрит в потолок и думает. Впервые в жизни думает так много, что голова начинала болеть, а в груди разрастается что-то липкое и мерзкое, похожее на страх.       В их взаимоотношениях ничего не меняется. Меняется он сам, и его пугает, как он теперь смотрит на вещи. Дружба? Но дружба — это когда ты скучаешь через пару дней. А Сатору скучает уже через пару часов, минут, секунд. Скучает, когда Гето выходит покурить. Скучает, когда тот засыпает раньше и не отвечает на сообщения. Скучает, даже когда Гето рядом, и просто не отдает все свое внимание ему. Просмотренные пачки сайтов со смущающими названиями «как понять, что человек тебе нравится» в один голос говорят ему, что он, Сатору, безнадежно влюблен, причем давно. И Годжо впервые в жизни боится по-настоящему: а вдруг он опоздал?       Он достает Гето с особым рвением, в надежде добиться хоть каких-то эмоций, как раньше, но… ничего. Сугуру говорит с ним как обычно, но стоит Сатору хоть немного раскрыть рот на эту тему, как он сразу холодеет и закрывается. Годжо жалеет, что не умеет обращать время вспять, что в нем нет достаточной смелости для признания в лоб.       Так что он сдается и идет к Нанами.       — Скажи, — начинает он, сидя на подоконнике в комнате и болтая ногами, — если человек говорит, что все это не всерьёз… это значит, что ты ему не нужен?       Нанами отрывается от книги. Смотрит на него долгим, непроницаемым взглядом.       — Это зависит от контекста, — говорит он наконец. — Кто сказал? Что — «это все»? И что было до этого?       — Сугуру, — Сатору выдохнул это имя, как признание. — Он сказал, что все, что я делаю… ну, эти… подкаты… — он неопределённо повёл рукой, — это не всерьез. И что он устал.       Нанами молчит. Снимает очки, протирает их — медленно, тщательно, будто решает, стоит ли говорить правду.       — А для тебя это всерьёз? — спрашивает он тихо.       Сатору открыл рот. Закрыл. Внутри всё оборвалось — и в то же время встало на свои места с оглушительным щелчком.              — Да, — выдвхает он. И сам удивляется тому, как легко это прозвучало. — Да, теперь да, черт возьми. Я… я хочу, чтобы он злился. Чтобы краснел. Чтобы отвечал. Чтобы… — он сбивается, сглатывает. — Чтобы я был для него всерьез.       Нанами кивает, будто только и ждал этого.       — Тогда иди и поговори с ним. Без этих твоих дурацких сравнений. Просто скажи.       — Но я не могу! А если он…       — Если он тебя пошлёт, — перебивает Нанами, — то хотя бы будешь знать. А так ты просто продолжаешь мучать вас обоих, и ничего не меняется, если не становится хуже.       Сатору спрыгивает с подоконника, меряет шагами небольшую комнату.       — Но…       — Годжо, — раздается из-за открывающейся двери, — ты слепой идиот, раз до сих пор не понял, что Гето тебя пиздец как любит.       Ремен Сукуна заходит с таким видом, будто присутствовал здесь весь разговор.       — Ты подслушивал? — возмущается Сатору.       — А ты бы хотел, чтобы я пропустил такое шоу? — ухмыляется Сукуна, плюхаясь на стул и закидывая ноги на стол. Кенто морщится, но ничего не говорит. — Нанами, ты только посмотри на него. Три месяца долбит всем мозг, дразнится, а потом плачется, что «не всерьез».       — Я не…       — Да ты бы уже давно с ним поговорил, — лениво перебивает Ремен. — Или трахнул, на худой конец. А ты всё ходишь вокруг да около. Ещё и нас в свидетели тянешь. Думаешь, хоть кто-то вокруг не заметил, как вы друг на друга смотрите? Хотя вы определенно друг друга стоите: слепой идиот и терпила.       Сатору хочет огрызнуться, послать его куда подальше — за наглость, за грубость, за то, что говорит такие вещи. Но внутри все дрожит, потому что Сукуна прав. Он любит Сугуру. По-дурацки, по-идиотски, как умеет. Но откуда у всех такая уверенность, что и Гето любит его?       — И что мне делать? — хрипит он.       — Иди к нему, — Нанами поднимается и кладет руку ему на плечо. — Прямо сейчас. Пока не передумал.       — А если он меня выгонит? — голос у Сатору совсем не его — тихий, неуверенный.       Сукуна закатывает глаза.              — Не выгонит. Поверь двум независимым взглядам со стороны. Твой мужик сохнет по тебе так, что это видно из космоса. Хотя, с твоим-то интеллектом, Годжо, только оттуда и заметить, — Кенто предательски хмыкает. — Иди уже. А если облажаешься — хотя бы посмеёмся.       Сатору выдыхает, кивает и срывается на бег на выходе из комнаты. Он перепрыгивает через ступеньки, и мысленно молится всем богам, чтобы Гето был в комнате. Чтобы не спал. Чтобы посмотрел на него. Хоть как.       Он не стучится — просто знает: если сейчас хоть на мгновенье затормозит, то развернётся и уйдет. И тогда все останется как есть. А как есть — уже невыносимо.       Он толкает дверь.

VI

      Гето думает, что явно много грешил в прошлой жизни, и эта бесконечная пытка — очень, очень изощрённое наказание за это. Его штормит от раздражения и злости — и яростной дрочки перед сном, ага — до безразличной отрешённости и дикой усталости пополам с вопросом — за что?       Сатору видит его курящим — и ты случайно не вредная привычка? Я бы каждый день кончал с тобой. Сатору замечает его в сети среди ночи — и у меня проблемы со сном в одиночестве, ты можешь мне помочь? Сатору покупает новую вещь — и у меня красивая рубашка. Хочешь ее примерить на утро?       При этом Годжо все ещё его лучший друг, с которым просто потрясающе разговаривать, когда он не несёт подобную чушь. Они болтают ни о чем и одновременно обо всем на свете, гуляют, смотрят фильмы, неизменно сидят за одной партой, завтракают-обедают-ужинают. Годжо смешно шутит, забавно отрицает свое неумение играть в карты, проигрывая раз за разом, заразительно смеётся, а ещё просто потрясающе пахнет собой. Гето с лёгкостью может восстановить в голове его силуэт, походку, голос и манеру речи. Стоит им не видеться несколько дней, и он начинает скучать.       Он думает о том, насколько бы легче ему жилось, если бы Годжо Сатору не нарушал его душевное равновесие с завидной регулярностью, упражняясь в этом недофлирте, непонятно для кого предназначенном.       Сугуру сидит на кровати, облокотившись на стену, с ноутбуком на коленях. Он сел проходить учебные тесты, но все время срывается на мысли о Годжо, так что, наверное, получается не слишком эффективно. В конце концов, он может себе позволить иногда и такие слабости, как в полумедитативном состоянии думать о своей влюбленности в лучшего друга.       Сатору вихрем врывается в его комнату, не утруждая себя такой мелочью, как стук.       — Ты не вовремя, я зан… — но договорить ему не суждено.       — Твои колени свободные? Я могу присесть?       Какой идиотский вопрос.       Гето не успевает ни ответить, ни даже просто вздохнуть. Сатору уже тянется к ноутбуку, бесцеремонно захлопывает крышку, откидывает его на край кровати — и с размаху плюхается на колени. Тяжело. Нагло. Так, будто имеет на это полное право.       Гето издаёт сдавленный звук — что-то среднее между «ох» и рычанием.       — Годжо, — в его голосе звучат металлические нотки. Впервые за долгое время он для него Годжо, а не Сатору, и это почему-то лишь подкрепляет его предвкушение. — Какого черта ты делаешь?       Но его руки не сбрасывают наглеца, наоборот — сами собой напрягаются, удерживают, ложатся на чужую талию.       — А тебе не нравится? — Сатору устраивается поудобнее, ерзает, явно наслаждаясь тем, как напряглись чужие бедра под ним. Упирается ладонями в грудь Гето, наклоняется ближе, и от него пахнет, как от Годжо Сатору — чем-то теплым, родным, своим.       — Не нравится, — врет Гето, и они оба это знают. Потому что если бы не нравилось, он бы давно его спихнул. Схватил бы за шкирку и выставил за дверь. Но вместо этого пальцы сами собой вцепляются в ткань чужой футболки и не отпускают. — Слезь. Я тебе не кресло.       Сугуру все еще злится, и Сатору слышит фантомные раскаты грома в его голосе.       Он тихо утыкается носом ему в шею. Дышит. И молчит. Это так не похоже на него — молчать, без шуток, без тупых сравнений, — что у Гето внутри все переворачивается. Он замирает. Даже дышать перестаёт на секунду.       — Сатору, — зовёт он осторожно, потому что тишина затягивается, становится какой-то неправильной.       — М-м?       — Ты… в порядке?       Годжо не отвечает. Только впивается пальцами в плечи и трется носом о его ключицу, и Гето чувствует, как горячо чужое дыхание через тонкую ткань футболки. Разрывается между раздражением и беспокойством.       — Я не в порядке, — наконец выдаёт Сатору, и голос у него странно приглушённый, почти испуганный. — Сугуру, я идиот, и кажется…       Он не договаривает. Отстраняется, смотрит в глаза — и Гето видит там что-то, отчего собственное сердце пропускает удар. Он чувствует, что сейчас — прямо сейчас — он либо убьёт этого идиота, либо поцелует.       — Если ты сейчас не скажешь, я просто выставлю тебя за дверь.       Годжо думает, как восхитительно груб — и при этом непременно заботлив — может быть Сугуру, когда злится. Как будет горячей ладонью сжимать его горло, потемневшими от гнева глазами вглядываясь в его. Как одним рывком уложит к себе на колени и отшлепает, как провинившегося школьника. Как оттянет волосы, вбиваясь членом в горло, не давая вдохнуть. Как…       Рот Сатору открывается сам собой.       — Ты что, Медуза Горгона? Когда ты смотришь на меня так, я становлюсь твердым, как камень.       Гето замирает.       Три месяца. Три месяца этих дурацких подкатов, сбивчивого дыхания на шее, бумажек в конспектах, сахарных следов на губах, постоянного смущения и бессонных ночей с ворохом мыслей в голове, неисчезающими образами под закрытыми веками, с рукой между ног и чужим именем на губах. Три месяца он убеждает себя, что это ничего не значит. Что Сатору — просто тупой. Что желание есть желание, а он — не идиот, чтобы вестись на такое.       А потом этот самоуверенный, слепой, невыносимый придурок заявляется без стука, плюхается на колени, прожигает его своим взглядом — и говорит это.       И внутри у Сугуру что-то, похожее на самоконтроль, с хрустом обламывается. Окончательно. Бесповоротно.       Он резко выбрасывает руку вперед, с силой вцепляется в волосы Сатору — почти до боли, сгребая в кулак у самого корня. Тот не успевает ни охнуть, ни выдохнуть — Гето уже притягивает его к себе, с глухим стуком сталкиваясь зубами, потому что плевать на аккуратность, плевать на всё.       Поцелуй выходит злым. Неуклюжим. Совсем не таким, о каком он мечтал по ночам. Губы разбиваются, и Годжо издаёт придушенный, удивленный звук — и стонет. С первой же секунды. Так, будто только этого и хотел.       И Гето злится ещё сильнее. Потому что это он только этого и хотел. И потому что Сатору не имеет права сейчас так дрожать в его руках, так послушно раскрывать рот, так вцепляться побелевшими пальцами ему в плечи, будто боится, что Гето отстранится и все-таки вышвырнет за дверь.       Он не отстранится. Не сейчас.       — Замолчи, — шипит прямо в губы, хотя Сатору не сказал ни слова. Только дышит — часто и сбивчиво. Гето вжимает его в себя сильнее и опрокидывает на кровать. Ноутбук летит на пол, и плевать. Волосы Сатору рассыпаются по подушке, а глаза — огромные, влажные, с расширенными зрачками — смотрят так, будто он сейчас или закричит, или заплачет. Гето нависает сверху, и Годжо с тихим всхлипом трется об него бедрами.       — Ты сам напросился, — выдыхает Гето, хотя Сатору не жалуется, и его голос севший, совсем незнакомый. — Три месяца, Сатору. Три долбаных месяца.       Он не ждёт ответа. Спускается губами на шею — грубо, с прикусами, оставляя следы, потому что хочет, чтобы это было больно хотя бы на одну сотую от того, что чувствует сам. Чтобы он мог запомнить это ощущение навсегда. Чтобы все вокруг видели и знали.       Сатору выгибается, пальцы впиваются в его спину через футболку, и он по-прежнему не говорит, ноиздает такие звуки, от которых у Гето темнеет в глазах и срывает последние тормоза.       Он стягивает с Сатору футболку — рывком, почти разрывая, — и смотрит. На бледную кожу, на дрожь, на то, как быстро вздымается грудная клетка. Сатору не сопротивляется. Только смотрит — и вдруг тянется сам, оглаживает его щёки, проводит большими пальцами по скулам, и его руки пахнут им, и Гето ненавидит, как льнет к его ладоням, как стонет в ответ на ласку. Но не может остановиться.       — Сугуру, — выдыхает Годжо, как будто в его имени — все.       Вся злость вмиг куда-то уходит, оставляя только пульсирующую, невыносимую тяжесть в груди и внизу живота. Он наклоняется и целует его уже по-другому — не кусая, не сшибаясь зубами. Медленно. Проводит языком по нижней губе, чувствует, как Сатору выдыхает ему прямо в рот. Он зализывает оставленные отметины и опускается поцелуями ниже — ключица, грудь, живот.       — Останови меня сейчас, иначе, — оглаживает бока и широко мажет языком по самой границе с джинсами, — иначе позже я уже не смогу остановиться.       — Ты… — голос у Годжо высокий, сорванный. — Ты уверен, что хочешь?       Гето поднимает глаза. Смотрит на него — растерянного, красного, с припухшими губами.       — Ты первый раз за всё время спрашиваешь, уверен ли я, — тихо говорит Гето. — Идиот.       Руки сами собой стягивают с Годжо штаны — вместе с бельём, в одном движении, но медленно, глядя Сатору прямо в глаза. Тот помогает, приподнимая бёдра, и закусывает губу, откидывая голову на подушку, когда Сугуру обжигающе горячей ладонью накрывает его пах, слегка сжимая. Гето на секунду замирает, глядя на него: растрёпанного, красного, с припухшими губами и пятнами на шее, которые точно завтра будут видны.       — Красивый, — вырывается у него, и он сам не понял, зачем сказал. Но Сатору слышит. Сатору улыбается смущенно и закрывает лицо ладонями.       — Не смотри так, — бормочет из-под рук. — Я сейчас правда кончу, даже не дотронувшись.       — Уже? — Гето ловит его запястья, прижимает к кровати по обе стороны от головы. Сатору открыт весь — беззащитный, тяжёло дышащий, с бьющейся на шее жилкой. — Я ещё даже не начал.       Он на пробу двигает рукой, и Сатору стонет громко, не стесняясь, и Сугуру чувствует, как его собственная рука начинает дрожать. Он двигается медленно, почти нежно, вопреки всей той злости, что клокотала внутри минуту назад. Влажно целует тазовые косточки, смотрит на то, как выгибается Годжо, как его пальцы комкают простыню, как ресницы дрожат.       — Попроси, — говорит Гето внезапно севшим голосом. — Попроси нормально.       — Сугуру, — выдыхает Сатору. — Пожалуйста. Я больше не могу.       — Не закрывай глаза, — просит Сугуру тихо. — Смотри на меня.       Сатору послушно распахивает их еще шире. В них — что-то новое, и Гето не знает, как это назвать. Годжо тянет его на себя, и он подается выше и целует его в уголок губ — нежно, по-дурацки невинно, контрастируя с движениями руки.       Поцелуями снова идет вниз, языком узоры вырисовывает. Убирает руку на бедро под разочарованный стон сверху и наклоняется над членом. Берёт в рот медленно, сначала только головку, проводит языком, собирая солоноватую влагу. Сатору выгибается сдавленным стоном, рукой пытается заставить его спуститься ниже, но Гето крепко держит его бедра — не даёт двигаться, задает свой ритм. Глубоко, ещё глубже, слыша, как сбивается дыхание у Сатору, как он пытается что-то сказать, но получается только восхитительное Сугуру и бессвязное мычание.       Он отстраняется, когда чувствует, что тот уже на грани. Годжо смотрит на него мутными, ничего не понимающими глазами.       — Я не хочу, чтобы ты кончал мне в рот, — говорит Гето, утирая губы. — Хочу, чтобы в меня. И слышать, как ты кричишь.       Сатору издаёт какой-то полувсхлип-полустон.       — Я не… Я думал, что, может, это ты меня…       — Я тоже так думал, -он просто понимает: он не может. Не пока между ними висит этот невысказанный разговор. Это попросту ощущается неправильно. — Может, в другой раз.       — У тебя есть? — шепчет Годжо заплетающимся языком. — Смазка?       Он не отвечает, молча тянется к тумбочке, выуживая оттуда клубничную смазку. Давит в себе смущение, что как будто специально готовился, — потому что он правда купил ее только для Сатору. На всякий случай.       Он смазывает пальцы, входит в себя — нетерпеливо, почти грубо. Ему больно даже от одного, но он уже не в силах ждать. Сатору следит за его руками, за тем, как он закусывает губу, за тем, как вздрагивают ресницы.       — Дай я, — просит и тянется сам. Медленно, нелепо, неловко — но Гето чувствует каждое касание, и внутри все плавится от его нежности.       Когда Сугуру насаживается на него — медленно, опускаясь до конца, чувствуя, как растягивает, как жжёт и как хорошо одновременно — Сатору сжимает его бедра ладонями, запрокидывает голову и стонет так громко, что, наверное, слышно в соседней комнате.       — Тише, — хрипит Гето, хотя сам не в силах говорить нормально. Начинает двигаться, сначала медленно, потом быстрее, ловя ритм, чувствуя, как Сатору внутри него, горячий и твёрдый, как он вбивается навстречу, как пальцы впиваются в бёдра до синяков.       Они целуются глубоко, остервенело, будто все в любой момент прекратится, и им нужно успеть до этого как можно лучше распробовать друг друга. Рука Годжо на его, Сугуру, члене ощущается как последняя, явно до этого недостающая деталь пазла.       — Сугуру, — с трудом отрываясь от его губ, шепчет Сатору, и Гето стонет ему в рот от того, как это звучит. — Я сейчас…       — Кончай, — разрешает Гето, не сбавляя темпа.       Сатору кричит и кончает с его именем на губах. Длинно, сквозь стон, и Гето чувствует, как внутри разливается тепло, как собственное тело сжимается вокруг, и сам кончает через несколько секунд, выплескиваясь на живот Сатору, на его грудь. И падает сверху, утыкаясь носом в чужую шею.       Дышат оба тяжело, рвано.       Комната пахнет потом и смазкой, они оба мокрые и липкие, но Гето плевать. Он гладит мокрые волосы Сатору и думает, что мог бы лежать так вечность.       Сатору тоже молчит. Редкость. Потом его рука поднимается и неловко, слепо гладит Гето по спине.       — Только попробуй завтра сказать, что это была шутка, — шепчет Гето в кожу под ухом. В голосе нет угрозы. Только усталость. — Я тебя убью.       Сатору смеется. Тихо, все еще ловя ртом воздух. Тянется губами к его виску, целует куда-то в висок.       — А если не шутка? — спрашивает почти беззвучно. — Если я серьёзно?       Гето замирает. Поднимает голову, смотрит в глаза — они красные, опухшие, наполненные чем-то, что Гето боится назвать. В груди сжимается — и разжимается, и снова сжимается.       — Тогда разбуди меня утром, — отвечает он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И скажи это. Нормально.       Сатору кивает. Притягивает его ближе, утыкается носом в макушку.              — Хорошо, — шепчет. — Я разбужу. Спи.       И Сугуру вдыхает наконец полной грудью, закрывает глаза, чувствуя, как чужие пальцы перебирают его волосы, как чужое дыхание выравнивается, как сердце бьется: сначала слишком быстро, потом все медленнее, почти в унисон.

Бонус

      — Ты случайно не Эверест? Я бы тебя покорил.       Гето, сидящий в кресле, отвлекается от книги, смотрит на Сатору, звездой раскинувшегося — и как только поместился в небольшой общажной комнате — на полу, и широко улыбается.       — Вот на такое я бы купился гораздо быстрее, чем прочистку труб и ограбление внутреннего мира через черный ход. Кинь этот сайт в закладки.       — Э-эй, — тянет наигранно обиженно, садится рядом с креслом, внутренне содрогаясь от почти привычного осознания, что мог все похерить. — Ладно, признаю, может, я и вел себя как придурок, но ты в итоге здесь, покорён и очарован мной!       — Я всегда был тобой очарован, Сатору, — мягко поправляет его Гето. — А ты своей клоунадой, вполне возможно, уменьшил степень этой самой очарованности.       Годжо корчит рожицу и забавно дуется, искоса поглядывая на Сугуру. На лице отражаются сомнения пополам с нерешительностью, но Гето почему-то только умиляется, когда звучит неуверенное:       — Правда уменьшил?       — Нет, — просто отвечает, пожимая плечами. Голубые глаза напротив сверкают радостно, будто он только что пообещал ему трёхкилограммовый торт. — Но только потому, что у меня ангельское терпение и поистине безграничный запас любви к тебе.       В противовес написанной на лице радости Сатору обвинительно тычет в него пальцем, который Сугуру тут же ловит и целует, и Сатору чуть не забывает, что хотел сказать. Возмутительно.       — Ты-ы… Ты меня обманул!       — Я? — так невинно спрашивает, что Годжо почти верит. — Я лишь допустил возможность.       Он удобнее перехватывает ладонь своей и тянет обратно к губам. Сатору кладет свою голову ему на бедро и смотрит из-за полуприкрытых ресниц. Слегка перебирает кончиками пальцев, поглаживая щеки.       Гето издает звук, подозрительно похожий на хихиканье, и Годжо открывает глаза, смотрит вопросительно.       — Может быть, тебе стоит поучиться выбирать подходящий момент для своих… глупостей.       — Это подкаты, Сугуру. И какой момент, по-твоему, подходящий?       Гето делает вид, что задумывается.       — Не знаю. Например, этот, — и пока Сатору выбирает, чем поразить его на этот раз, продолжает, — знаешь, в чем разница между мной и комаром? Комар перестанет у тебя сосать, если ты его шлепнешь.       Годжо таращится неверяще пару секунд, будто переваривая услышанное, а потом глаза у него загораются ещё ярче, и он счастливо смеётся.       — Проверим?       — Обязательно проверим, — соглашается, снова мягко касаясь губами тыльной стороны саторовой ладони. — Только давай как-нибудь без насекомых обойдёмся.       И пока Сатору так улыбается, у жизни Сугуру есть смысл.