Хозяин твоего танца

Запах канифоли в этом зале всегда был сильнее, чем аромат моих французских духов. Канифоль пахла честно — пылью, тяжелым трудом и старой древесиной. Мои духи же пахли ложью: холодной лилией и чем-то стерильным, как операционная. Марк выбирал их сам. Он говорил, что этот аромат подчеркивает мою «эфирность», но на самом деле он просто хотел, чтобы я пахла как дорогой экспонат в его частной коллекции. Я стояла у балетного станка, вцепившись в лакированный поручень так сильно, что костяшки пальцев побелели, напоминая необожженную глину. Воздух в особняке Вайнсов был мертвым. Его многократно прогоняли через фильтры климат-контроля, пока в нем не оставалось ни пылинки, ни запаха дождя, ни жизни. Я сделала глубокий вдох, готовя тело к очередному акту самоистязания, и медленно поднялась на пуанты. Боль была моей старой знакомой. Она не пришла внезапно — она всегда дремала в суставах, ожидая момента, чтобы вонзить свои когти в плоть. Резкая, ослепляющая вспышка прошила ступни, поднимаясь выше, к икрам, точно электрический разряд. Мои изувеченные ступни были ценой десяти лет на сцене. Под нежным розовым шелком лент скрывались сбитые в кровь ногти и наслоения старых мозолей, но зеркало, занимавшее всю стену, отражало лишь безупречность. В нем я видела хрупкое существо с золотисто-рыжими волосами, собранными в тугой узел. Тонкую, почти прозрачную шею. И глаза — мои янтарные озера. Марк любил смотреть в них, когда хотел почувствовать свою власть, но я знала: он видел там лишь свое отражение. — Плечи ниже, Елена. Ты снова зажимаешься. Я не вздрогнула. Голос Марка прозвучал из дверного проема, холодный и ровный, как лезвие скальпеля. В зеркале я видела его ледяную улыбку и то, как его левая рука чуть заметно подергивалась — тот самый тремор, который он так тщательно скрывал от избирателей. — Я просто устала, Марк, — ответила я, не опускаясь с пуант. Мой голос, мое низкое контральто, вибрировало в пустом зале. — Ты не можешь устать. Ты — лицо моей кампании. Весь Синдикат будет смотреть на тебя сегодня. Он подошел ближе, нарушая мое пространство. Его пальцы, сухие и холодные, коснулись моей спины. Он медленно провел ими вдоль позвоночника, прямо по моей «молнии» — тонкому ряду шрамов от старой операции. Меня передернуло. Это не было лаской. Это была проверка качества товара. — Надень изумрудное платье. То, что я купил в Париже. Оно открывает спину. Пусть они видят, как дорого мне обходится твое совершенство. Он вышел так же бесшумно, как и вошел. Я наконец опустилась на пятки, и волна облегчения, смешанная с новой порцией боли, накрыла меня. Мне нужно было смыть с себя его прикосновение. Я прошла в ванную комнату, отделанную серым мрамором. Вода лилась бесшумно. Я села на край ванны и начала развязывать ленты пуантов. Это был мой ежедневный ритуал боли. Когда розовый шелк сполз, я увидела свои ноги. Левый мизинец снова кровоточил, пачкая белоснежный пластырь. Я опустила ступни в прохладную воду, чувствуя, как она окрашивается в бледно-розовый цвет. В этот момент я ненавидела балет. Ненавидела этот дом. И больше всего — саму себя за то, что продолжала улыбаться в зеркала. Я вышла на террасу, накинув на плечи шелковый халат. Особняк окружали гектары густого, темного леса. Сосны стояли плотной стеной, подпирая тяжелое серое небо. В этом лесу никогда не пели птицы — Марк установил ультразвуковые отпугиватели, чтобы тишина была абсолютной. Я прижалась лбом к холодному камню балюстрады. Вдруг воздух вокруг меня изменился. Он стал плотным, наэлектризованным. Я почувствовала резкий, колючий запах озона, какой бывает перед самой сильной грозой. Но небо было спокойным. Животный, первобытный инстинкт заставил меня замереть. Казалось, из самой гущи теней, там, где сосны смыкались в непроглядную чащу, на меня кто-то смотрит. Тяжелый, свинцовый взгляд прошивал меня насквозь, касаясь тех мест, которые Марк никогда не видел. Я непроизвольно коснулась своей шеи. Сердце забилось в горле. Там, в двухстах метрах от меня, в холодном полумраке скрывался кто-то, кто не собирался мной любоваться. Кто-то, кто знал о моей боли больше, чем я сама. Я не видела его, но в ту секунду я поняла: мой мир, мой идеальный фарфор, уже дал трещину. И этот человек пришел не для того, чтобы склеить осколки. Он пришел, чтобы превратить их в пыль. Я стояла на ветру, вдыхая запах озона, и впервые за много лет я не чувствовала страха. Я чувствовала предвкушение катастрофы. — Елена, ты готова? Машина ждет. Голос Марка из глубины дома вернул меня в реальность. Я в последний раз взглянула на темный лес, поправила халат и пошла внутрь — навстречу вечеру, который должен был стать моим триумфом, но стал моим концом. Лимузин плавно ехал к назначенному месту. Марк сидел напротив, изучая какие-то документы. Я чувствовала, что нахожусь не в том месте, где должна была. Этот изумрудный шелк сковал меня, а глубокий вырез на спине заставлял сидеть неестественно прямо. Мои измученные ступни с трудом поместились в узкие туфли на высоких шпильках. Казалось, что это все просто пытка, но я лишь сильнее сжимала сумочку в руках. — Перестань терзать сумку, Елена. Ты портишь образ. — не поднимая глаз от экрана, пробормотал Марк. Его голос был лишен эмоций, как у диктатора. Я замерла. В зеркале заднего вида я увидела свои глаза — в них плескалась тоска, которую, казалось, можно было потрогать руками. — Ты сегодня молчалива, — он наконец-то отложил планшет и посмотрел на меня. Его левая рука лежала на колене, слегка подрагивая. Тот самый тремор. — Помни, что сегодня слишком много на кону. Синдикат должен видеть, что мы одно целое. Ты — моя лучшая инвестиция, и я жду от тебя безупречного выступления. — Я никогда тебя не подводила, Марк, — ответила я своим низким надрывистым голосом. Он наклонился ко мне и провел тыльной стороной ладони по моей щеке. Я почувствовала неестественный холод от его рук, от чего волна мурашек прошла по всему моему телу. — Вот именно. Ты — моя идеальная кукла, которая не имеет права на трещины, — сказал он таким жутким тоном. Псих. Конченный. Войдя в зал «Метрополя», я поняла, что это место кричало о богатстве. Хрустальные люстры, золотые колонны, множество картин известных художников и фальшивые улыбки людей, каждый из которых был готов перерезать горло соседу за долю в бизнесе Синдиката. Здесь пахло дорогими сигарами, коньяком и той самой опасностью, которая преследовала меня весь день. Я шла под руку с Марком, чувствуя сотни взглядов, устремленных на нас. Я была его трофеем. Живым украшением. Я улыбалась — той самой фальшивой, пустой улыбкой, которой меня учили в балетной школе. Голова кружилась от всей этой тошнотворной фальши. — Марк, твоя супруга, как всегда, ослепляет своей красотой, — какой-то делегат пожал Марку руку, не сводя с меня своего противного взгляда, как будто раздевая меня только одним взглядом. — Говорят, она скоро вернется на сцену? Противный ублюдок. Я не подала виду, что он мне неприятен, хотя так и хотелось прирезать его прям сейчас среди стольких свидетелей. Я почувствовала ещё какой-то пристальный взгляд издалека. Это не было похоже на восхищение или те мерзкие раздевающие меня взгляды. Больше похоже на то, как хищник смотрит на свою добычу. Я обернулась, но увидела только толпу фальшивок. — Что с тобой? — прошептал Марк мне на ухо. Его голос стал жестким. — Соберись. — Здесь... слишком душно, — выдавила я. — Мне нужно выйти на террасу. Всего на пару минут. Он недовольно нахмурился, но, заметив, как побледнело мое лицо, кивнул. — Пять минут, Елена. Не заставляй меня искать тебя. Я почти бежала к дверям, игнорируя боль в ступнях. Этот взгляд душил меня со всех сторон. Чувство, что от него не уйти. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Я прижала ладони к лицу, пытаясь восстановить дыхание и унять дрожь во всем теле. И тут воздух вокруг стал наэлектризованным, как перед ударом молнии. Резкий запах озона и свинца вытеснил запах лилий. Я замерла. Внутри все похолодело. Медленно повернулась. В паре метров, в густой тени колонн, виднелся силуэт человека. Он был частью самой ночи — темный, неподвижный и пугающе влекущий. Свет молнии на мгновение осветил его лицо: шрам-змейка на щеке и глаза, в которых не было жизни. Только холодная ртутная пустота. Я хотела закричать, но что-то останавливало меня. Я смотрела в его ртутные глаза, и внутри меня всё оборвалось. Не от возбуждения — от ледяного, до тошноты, ужаса. Он был хищником. А я — добычей, которую уже загнали в угол. Мои пальцы вцепились в каменные перила так, что ногти треснули. Я не чувствовала боли. Только одно: если он сделает шаг, я закричу. Но он не сделал. Молния погасла, и тень снова стала просто тенью. Я стояла, дрожа, и впервые в жизни поняла, что такое настоящий, не театральный страх. Он не горячий. Он ледяной. И он живёт где-то внизу живота, вымораживая всё живое.