Хозяин твоего танца

Мертвенно-бледный свет едва пробивался сквозь веки. Сначала я почувствовала тепло. Не жгучий жар позора, не ледяной укус бетона, а мягкое, обволакивающее тепло. Мои мышцы, скрученные часами агонии, медленно расслабились, откликаясь на непривычный комфорт. Дзинь... дзинь... Тихая, старинная мелодия, похожая на колыбельную, едва слышно вилась в воздухе. Колыбельная... в этом склепе? Я с трудом открыла глаза. Вместо холодного, щербатого бетона подо мной был мягкий матрас, накрытый чистым, шерстяным одеялом. Мое тело было облачено в свежую, грубую фланель — серую тунику и брюки, которые обволакивали кожу непривычной нежностью. Руки, которые еще недавно царапали камень, теперь лежали спокойно на чистом белье. Моя лодыжка... Я в панике потянулась к ней. Стальная цепь все еще была там, но металл больше не впивался в распухшую кожу. Вместо этого поверх воспаленного сустава виднелся аккуратный, белый бинт. Она была перевязана тщательно, почти ласково. Под ним чувствовалось легкое, прохладное жжение — мазь. Шок от увиденного пронзил меня сильнее любого удара. Бункер был чист. Ни единого пятнышка крови, ни пыли от контракта Марка. Моя камера превратилась в... комнату. Камеру, но с элементами человеческого быта. Маленькая, армейская кровать. Тумбочка, на которой стоял музыкальный ларец, играющий свою сладковатую мелодию. Я задыхалась от абсурдности ситуации. Это не пытка. Это... забота? От него? От человека с ртутными глазами и шрамом-змейкой, который говорил, что хочет меня сломать, пересоздать и заполнить своими руками? Я сжала зубы, до хруста в челюсти. Этого не может быть. Это ловушка. И он знает, что он делает. Он ломает меня не болью, а её отсутствием. Он лишает меня ярости, чтобы посеять в ней зерна зависимости. Ненавидь его, Елена! — закричал голос в моей голове. — Ненавидь каждой клеткой своего тела! Но тело... тело было благодарно за тепло. Оно расслаблялось под слоем мази, рана перестала кровоточить, и это было первое настоящее облегчение за последние сутки. Мой мозг, измученный эфиром и стрессом, метался между отвращением и странным, опасным чувством... умиротворения. Он не убил меня. Он позаботился. Почему? Я попыталась подняться. Цепь звякнула, напомнив о себе, но теперь она казалась не такой тяжелой. Боль в лодыжке была притуплена. Я смогла сесть, обхватив колени руками. — Что... что это значит? — прошептала я в пустоту, голос дрожал. Я знала. Это значило, что он играл со мной. Что мои попытки заточить поднос он видел. Что мои мысли о его убийстве были для него лишь забавным спектаклем. Он давал мне ложную надежду, а потом смеялся над ней. А теперь... теперь он пытался заставить меня любить его, или, по крайней мере, зависеть от него. Отвращение к себе захлестнуло меня новой волной. Как я могла испытывать эту мягкость в ответ на его садизм? Как мое тело могло так предать меня? Я посмотрела на ларец, из которого лилась мелодия. Это был его подарок. Его извращенное проявление любви. И в этой мелодии я слышала не утешение, а приговор. Он превращал меня не в сломанную куклу. Он превращал меня в свою куклу, которую он будет чистить, кормить, лечить, а потом... снова ломать. Но теперь я знала его игру. Если он хочет, чтобы я играла роль благодарной и сломленной — я буду играть. Мои янтарные озера наполнились холодным, расчетливым блеском. Я вспомнила все приемы, которым меня учили на сцене: как контролировать мимику, как управлять дыханием, как выразить отчаяние, даже если внутри бушует ярость. Я стану лучшей актрисой его самого больного спектакля. Я провела рукой по своему телу. По новой фланели. По забинтованной лодыжке. По своей молнии. Я чувствовала, как под всем этим, глубоко внутри, всё ещё тлел уголёк, но теперь я знала, как его использовать. Я превращу его в яд. Если он хочет, чтобы я желала его, я сделаю это своей смертельной приманкой. Он вернется. И когда он это сделает, он увидит женщину, которая, казалось бы, приняла свою участь. Которая, возможно, даже ждала его прикосновений. Но под этой маской будет скрываться хищник, который просто ждал идеального момента, чтобы перегрызть ему глотку. Колыбельная продолжала играть. Я закрыла глаза, позволяя звукам убаюкивать меня. Музыкальный ларец «Жизель» доигрывал последние такты, и его дребезжание походило на предсмертный хрип. Я сидела на краю кровати, вцепившись пальцами в мягкую фланель туники. Это тепло, эта чистота... они были хуже пытки. Он стер с меня следы моего сопротивления, он перевязал мою рану, он одел меня в свои вещи, превращая в послушную куклу еще до того, как я открыла глаза. Будь ты проклят, подонок. Гори в аду вместе со своими камерами, — выло всё моё существо, но губы оставались плотно сжатыми. Щелчок замка. Дверь отъехала в сторону, впуская полосу желтого света. Виктор вошел не спеша. В руках он нес поднос — настоящий, тяжелый, с глубокой тарелкой ароматного рагу и бокалом густого красного вина. Запах еды был настолько невыносимо прекрасным, что мой желудок предательски сжался, а во рту скопилась слюна. Но не только это. Моё тело... это проклятое, изменническое тело снова отозвалось на его появление. Почувствовала, как фланель брюк увлажняется между моих бедер. Жар поднимался от лодыжки выше, концентрируясь там, где я была наиболее уязвима. Это было физиологическое безумие: мой разум хотел выцарапать ему глаза, а плоть требовала, чтобы он подошел ближе. Я не хотела этого. Я ненавидела это. Но тело говорило само за себя. — Ты выглядишь намного лучше, птичка, — его голос был тихим, почти нежным, но от этого по коже бежали мурашки. — Фарфор должен быть чистым. Он поставил поднос на тумбочку прямо рядом с музыкальной шкатулкой. И тут я увидела её. Вилка. Обычная стальная вилка с четырьмя острыми зубцами лежала рядом с тарелкой. Она тускло блестела, отражая свет из коридора. Моё сердце забилось так сильно, что, казалось, оно сейчас проломит ребра. Это был мой шанс. Мой единственный, крохотный, стальной шанс на свободу. Но прежде чем я успела пошевелиться, Виктор достал из кармана куртки планшет. — Погоди, птичка, — сказал он, заметив мой взгляд на вилке. — Сначала ты должна кое-что увидеть. Он включил экран. Яркий, голубоватый свет ударил в глаза. — Смотри. На планшете была видеотрансляция. Я сначала не поняла, что вижу. Чёрные ленты. Много людей в чёрном. Церковь — не наша, католическая, с высокими сводами. И гроб. Дубовый, тёмный, с бронзовыми ручками. Открытый гроб. Внутри — фотография. Моя фотография. С чёрно-белой лентой. — Что это? — прошептала я, хотя уже знала ответ. — Твои похороны, — сказал Виктор бесцветным голосом. — Смотри дальше. Камера поймала Марка. Мой муж стоял у гроба, положив руку на полированное дерево. Лицо у него было скорбное — идеально разыгранное горе. Ни следа, ни тени облегчения. Профессионал. — Он заказал твою смерть, — сказал Виктор, — а теперь стоит над пустым гробом и принимает соболезнования. «Трагическая авария», «нелепая случайность», «мы все будем помнить её танец». Послушай. Я услышала голос Марка — искажённый динамиками камеры, но узнаваемый. — …Елена была не просто моей женой. Она была музой. Светом, который погас слишком рано. Мы потеряли великую балерину. Я потерял любимую женщину… Он запнулся на секунду, прижал платок к глазам. Слёзы? Или просто жест? Я не знала. Я смотрела на его лицо — такое родное, такое чужое — и не чувствовала ничего. Кроме пустоты. Виктор переключил канал. Теперь камера показывала кладбище. Свежевырытая могила. Венки. Ленты с надписями: «Спи, ангел», «Навсегда в наших сердцах». — Они хоронят пустой гроб, — сказал Виктор. — Там нет твоего тела. Но есть твоё свидетельство о смерти. Твоя медицинская справка. Твой некролог в газетах. Твоя страница в интернете теперь заканчивается словами «погибла в ДТП». Он протянул мне планшет. Я взяла его дрожащими руками. На экране была статья: «Елена Вайнс, прима-балерина Большого театра, супруга политика Марка Вайнса, скончалась 14 сентября в результате дорожно-транспортного происшествия. Ей было 26 лет». 26 лет. Мне 26 лет. И я мертва. — Тебя больше нет, Елена Вайнс, — сказал Виктор, забирая планшет. — Ты — никто. У тебя нет паспорта. Нет кредиток. Нет дома. Нет мужа. Ты — фантом. Призрак, который дышит только здесь. Он убрал планшет в карман. — А теперь — ешь. Твоим силам нужна подпитка. Завтра начнётся настоящая работа. Я смотрела на вилку. На рагу. На свои руки, которые всё ещё дрожали. Я мертва. Они похоронили меня. Марк стоит над моей могилой и плачет. А я сижу здесь, в бетонном бункере, с человеком, который меня похитил, и собираюсь есть рагу вилкой, которую хочу вонзить ему в горло. Я взяла вилку. Но не замахнулась. Просто наколола кусок мяса и поднесла ко рту. Мясо было сочным, горячим. Оно таяло на языке. Я жевала и смотрела на Виктора. — Почему ты мне это показал? — спросила я, проглотив. — Чтобы ты знала, — сказал он. — Тебе некуда возвращаться. Даже если ты сбежишь, тебя встретит твоя могила. Мёртвым не выдают паспортов. Мёртвые не дают интервью. Мёртвые не танцуют на сцене. — А здесь я могу танцевать? — спросила я с горечью. — Здесь ты будешь танцевать для меня, — сказал он. — На моей сцене. Под мою музыку. И твоим последним актом станет убийство человека, который тебя похоронил. Я опустила вилку. В голове было пусто. Только одна мысль, острая, как лезвие: Марк убил меня. А Виктор воскресил. Но воскресил не для жизни — для мести. Я взяла вилку снова. Доела молча. Не поднимая глаз. Когда тарелка опустела, Виктор встал. — Отдыхай, — сказал он. — Завтра в шесть утра я приду за тобой. Он вышел. Дверь лязгнула. Я осталась одна с пустой тарелкой, чистой постелью и знанием, что меня больше нет. Я легла на бок, подтянула колени к груди и провалилась в сон без сновидений. Мёртвые не видят снов.