Хозяин твоего танца

Я думала, он убьёт меня. Или изнасилует — тем же ножом, пальцами, членом. Я была готова к боли. Но не к этому. Он не стал раздеваться. Не стал прикасаться к себе. Он просто развёл мои колени — резко, грубо, игнорируя звон цепи, — и прижал холодную стальную рукоять вилки к моей промежности. Я замерла. Я была сухой. Мёртвой. Между ног — ни капли влаги, только страх, сжавший всё в комок. Меня тошнило. Не от вилки — от него. От того, что он смотрит туда, куда не имел права. От того, что моё тело не принадлежит мне. Рукоять была ледяной, шершавой — с мелкими зазубринами от дешёвого металла. Он провёл ею по моим половым губам — медленно, один раз, от входа до клитора. И я… я выгнулась. Не потому что хотела. Потому что тело отреагировало быстрее мозга. — Мокрая, — констатировал он. Его голос был спокоен, как на лекции по анатомии. — Ты мокрая, даже не тронутая мной. Одна только сталь — и твоя киска течёт. Я хотела сказать «нет». Хотела плюнуть ему в лицо. Вместо этого из горла вырвался сдавленный, постыдный стон. А потом моё тело предало меня окончательно. Из ниоткуда, из самого глубокого нутра, поднялась влага. Я не хотела этого. Я ненавидела это. Но влага текла — сама, без спроса, как слёзы, когда плачешь не от горя, а от бессилия. Я была мокрой. И мне было противно до рвоты. Он ввёл рукоять внутрь. Медленно. По сантиметру. Металл был холодным, безжалостным — он не грелся от моего жара. Я чувствовала каждую неровность, каждый микроскопический заусенец. Мои мышцы сжались, пытаясь вытолкнуть чужеродный предмет, но он надавил сильнее, и рукоять вошла до самого широкого места. — Это твой первый раз, — сказал он, глядя мне в глаза. — Не со мной. С вещью. Потому что ты пока не заслужила моего члена. Ты — вещь. И вещи трахают предметами. Он начал двигать вилкой — вперёд-назад, механически, без страсти. Я вцепилась в простыни, закусила губу до крови, но стоны вырывались помимо воли. Это было унизительно. Это было больно — сталь царапала изнутри. Но между этими царапинами, между вспышками стыда, прорывалось что-то ещё. Жар. Пульсация. Я кончила, когда он повернул рукоять внутри меня — резко, на девяносто градусов. В голове билась одна мысль: «нет, нет, нет, я не хочу, не хочу». Но тело не слушалось. Оно кончало. Оно выгибалось. Оно текло. Крик застрял в горле. Тело выгнулось дугой, бёдра свело судорогой, и из меня хлынуло — горячо, обильно, прямо на его пальцы, на вилку, на простыню. Я ненавидела его за это. Ненавидела себя. Ненавидела своё тело, которое отзывалось на унижение. Он выдернул вилку, поднёс к моему лицу. На зубцах блестело. — Посмотри, птичка. Это твоё первое признание. Ты кончила от стали. Не от ласки. Не от любви. От унижения и боли. Я смотрела на свои соки, стекающие по металлу, и понимала: он прав. Марк никогда не заставлял меня кончать. Я думала, я фригидна. Оказалось — мне просто не хватало жестокости. Меня вырвало бы, если бы в желудке что-то было. Но я не ела. Только сухой спазм, сжавший горло, и слёзы, которые я не заметила, пока они не потекли по щекам. Виктор облизал вилку — медленно, смакуя. — Солёная. Сладкая. Как я люблю. Он встал, поправил штаны. Член так и стоял колом, я видела его сквозь ткань, но он даже не расстегнул ширинку. — В следующий раз, когда замахнёшься на меня оружием, я войду в тебя не рукоятью. А лезвием. И посмотрю, кончишь ли ты от того, как сталь режет твою плоть изнутри. Он вышел. А я осталась лежать с раздвинутыми ногами, чувствуя, как из меня вытекает — смешиваясь с остатками смазки, тонкая струйка крови, вилка порвала нежно. Боль была сладкой. И это было хуже всего. Потому что сладкая боль — это то, чего я боялась больше, чем острой. Я закрыла глаза. Я не хотела этого. Я зажала руку между бёдер, чтобы остановить себя. Но тело требовало. Оно помнило сталь. Оно хотело повторения. Я ненавидела себя за то, что подчинилась. Я кончила от мысли о нём — уже без прикосновений, просто сжимая бёдра, кусая подушку, чтобы не закричать. И зарыдала в подушку, чтобы он не услышал. Это была не любовь. Это была наркомания. И первой дозой стала стальная рукоять. Я ненавидела его. Я ненавидела себя. Но низ живота всё ещё пульсировал.