Хозяин твоего танца

Дверь захлопнулась, и этот тяжёлый, окончательный звук отрезал меня от остального мира. Я осталась одна в стерильном, беспощадном свете тренировочного зала. Озон и табак — его личный шлейф — всё ещё висели в воздухе, забиваясь мне в лёгкие, напоминая о том, как близко он стоял. Его дыхание на моей шее, его ледяные пальцы, направляющие мою руку... Я посмотрела на свои ладони. Моя кожа оставалась мертвенно-бледной, чистой, как дорогой фарфор, но я чувствовала себя испачканной до самых костей. Его прикосновения оставили невидимые шрамы, которые жгли сильнее любой татуировки. Я сжала рукоять стилета так сильно, что костяшки побелели и заныли. Матовый металл казался инородным телом в руке балерины. Мои пальцы, рождённые для того, чтобы плавно касаться воздуха, теперь обнимали смерть. — Сонная артерия... сорок пять градусов... — прошептала я. Мой голос дрожал и срывался, как надтреснутая струна. Я подняла глаза на плакаты. Разрезанные тела, открытые мышцы, ветвящиеся вены. Виктор превратил человеческое существо в схему. В карту. В набор уязвимых точек. Он содрал с жизни всю красоту, оставив только сухую геометрию ликвидации. Я посмотрела в зеркальную стену. Я выглядела как призрак самой себя. Елена Вайнс, прима, богиня сцены... Где она? Она осталась там, за пределами этого бункера, в прошлой жизни, которая теперь казалась дешёвой декорацией. — Ты хочешь, чтобы я стала тобой? — спросила я своё отражение. — Чтобы я видела в людях только мишени? Я перевела взгляд на манекен. Этот кусок геля стоял неподвижно, ожидая своего палача. Я сделала первый шаг. Мои изувеченные ступни пронзила привычная, острая боль. Но в этот раз я не поморщилась. Я приняла эту боль. Она стала моей опорой. Я замахнулась. Стилет вошёл в шею манекена с тихим, влажным звуком. Пш-ш-х. Ярко-красная синтетическая жидкость брызнула мне на грудь, пачкая серый костюм. Одна капля попала на щеку — горячая, липкая. Я не вытерла её. — Это за мой страх, — выдохнула я, выдёргивая нож. Каждый удар ножа отдавался в позвоночнике, там, где моя «молния», — глухой, тянущей болью. Но между вспышками боли, где-то глубоко внизу живота, загоралось что-то ещё. Не жар — предчувствие жара. Я не хотела этого. Я сжимала бёдра, чтобы погасить это чувство, но оно возвращалось с каждым новым ударом. Снова удар. В подключичную артерию. Точно, как он учил. Сверху вниз. До упора. — Это за твою вилку! Я начала бить исступлённо. Мои движения, когда-то наполненные грацией, превратились в серию резких, ломаных выпадов. Я танцевала свой реквием. Грязно. Кроваво. Беспощадно. С каждым ударом лицо манекена в моём сознании менялось. Сначала это был Виктор — его ртутные глаза, его шрам-змейка. Я резала его лицо, я вскрывала его грудную клетку, я хотела увидеть, есть ли у него сердце или там только холодная ртуть. Но потом... глаза манекена стали голубыми. Холодными, как лёд в бокале дорогого виски. Марк. Мой муж. Мой защитник. Мой предатель. — Ты смотрел, как меня увозят! — закричала я, вонзая нож в «печень» манекена. — Ты считал свои проклятые деньги, пока он ломал мои кости! Я била Марка. Я кромсала его ложь, его фальшивую заботу, его трусость. Синтетическая кровь залила всё вокруг: пол, стены, моё лицо. Мои волосы слиплись, платье прилипло к телу, став тяжёлым от влаги. Я задыхалась от рыданий, но не останавливалась. Я упала на колени перед изуродованным куском геля, продолжая наносить удары. Мои руки были скользкими от красной жижи. Я выглядела как мясник, а не как балерина. Я поднесла руку к лицу, лизнула пальцы. Синтетическая кровь была сладковатой, приторной — не как настоящая. Но я представила, какой будет настоящая. Кровь Марка. Солёная, горячая, живая. И низ живота сжался. Я замерла, испуганная этой реакцией. Моё тело хотело этого. Хотело крови. Хотело его смерти. Или его? Я остановилась только тогда, когда силы окончательно покинули меня. Рукоять ножа выпала из ослабевших пальцев, глухо звякнув о бетон. Я сидела в луже искусственной крови, глядя в пустоту. Дрожь утихла, оставив после себя странный, пугающий холод. Паника ушла. Её место заняло нечто тяжёлое и острое. Я подняла голову и снова посмотрела в зеркало. На меня смотрело чудовище. Бледная кожа, испачканная красным, расширенные зрачки, в которых больше не было надежды на спасение. Только расчёт. Я сделала шаг к зеркалу и почувствовала, что между ног влажно. Трусы промокли. Я не трогала себя. Я не хотела этого. Но тело текло — от напряжения, от ярости, от того, что он стоял за моей спиной и смотрел, как я режу манекен. Я сжала бёдра, пытаясь остановить это, но влага всё равно проступала. Мне было противно. Себе. Ему. Этому. Я поняла, что Виктор победил. Он не просто дал мне нож — он вскрыл мою душу и вытравил из неё всё человеческое. Он превратил мою ненависть в инструмент. Я медленно встала, игнорируя слабость в ногах. Подошла к зеркалу и вытерла лицо ладонью, размазывая кровь по щекам. Я смотрела на свои руки — красные, дрожащие — и не узнавала их. Эти руки обнимали Марка. Эти руки поправляли пуанты. Эти руки были нежными. А теперь они сжимали нож. И мне не было страшно. Мне было пусто. И эта пустота была страшнее любого страха. — Ты хороший учитель, Виктор, — прошептала я, глядя на свои теперь смертоносные руки. — Ты показал мне карту. Ты показал мне короткие пути к сердцу. Я подняла стилет с пола. Он был тяжёлым и надёжным. — Я выучу твою геометрию. Я буду репетировать твою смерть каждую ночь, чтобы ты видел в моих глазах только послушание. Но когда придёт время... когда этот нож коснётся живой плоти... Я закрыла глаза и представила Марка. Его шею. Его сонную артерию. Под углом в сорок пять градусов. — Я сначала убью его. Твоим ножом. Твоим приёмом. А потом... потом я посмотрю, какого цвета у тебя кровь, Виктор. Я развернулась и снова подошла к манекену. Танцы закончились. Началась калибровка лезвия. Я стояла посреди залитого кровью зала, и моё тело била мелкая дрожь. Не от холода. Не от страха. От голода. Я не знала, чего хочу — убивать или чтобы он снова вошёл в меня, пока я смотрю на кровь. Я зажмурилась и сжала кулаки. Нет. Я не сдамся. Я не стану его вещью. Но низ живота пульсировал в такт сердцу, и я знала: это ложь. Я уже стала. В ту ночь во мне окончательно умерла прежняя Елена, и из её пепла родилось нечто, у чего не было имени, но была идеальная память на анатомические точки.