Лунный танцор

Зал для приёмов называли «Зеркало султанов». Стены его были выложены золотистым ониксом, в пол вкраплены кусочки лазурита, и когда солнце падало под нужным углом, казалось, что ступаешь по звёздному небу. Говорили, будто дьявол, вычерчивая этот зал, вдохновлялся раем, но в последний миг передумал и плеснул в узоры чуть больше золота — чтобы людям было к чему стремиться. Тысяча светильников дышала амброй и жасмином; воздух густел, становясь почти осязаемым — тягучим, как мёд, и пряным, как полночный сон. Принц Захир восседал на троне из чёрного дерева, инкрустированного перламутром. Без короны — он не терпел лишнего веса на голове. Только тонкий золотой обруч, сжимающий лоб, словно обет молчания. Одежда его в этот день была торжественной, но сдержанной: длинный кафтан из тяжёлого шёлка цвета запёкшейся крови, расшитый по вороту и рукавам чёрными драконами — родовым знаком Ашинов. Поверх кафтана — пояс, шитый золотом, на котором покоился кинжал в ножнах из слоновой кости. Штаны — широкие, заправленные в мягкие сапоги из чёрной кожи. Волосы — распущены, лишь с висков спадали тонкие пряди, перехваченные золотыми кольцами. Сегодня был день дипломатии. Послы из далёкого Мандарьяна — страны, где правят женщины-альфы, а омеги-мужчины славятся искусством танца — ждали аудиенции три дня. — Войдите, — бросил принц. Послы вползли на коленях. А за ними — двое евнухов в зелёных одеждах и… нечто, укутанное с головы до ног в покрывало из серебристой парчи. — Великий принц, — поклонился старший посол, лысый и маслянистый, с родинкой на носу, точно капля жира на полированном дереве. — Наша повелительница, царица Анкита, шлёт тебе самое ценное. Не золото, не оружие. Она шлёт тебе омегу. Принц не шевельнулся. Только чуть прищурился — зрачки сузились, став острыми, как лезвие. — Омег у меня и своих достаточно. Чем этот особенный? — Снимите, — приказал посол. Евнух сорвал покрывало одним движением. И зал ахнул. На мраморном полу, босиком, стоял мальчик-омега. Лет пятнадцати-шестнадцати. Тонкий, хрупкий, с удивительной осанкой — будто каждый позвонок поставлен на место искусным мастером. Волосы — длинные, до пояса, цвета воронова крыла с синим отливом. Не просто чёрные — они отливали индиго, глубокой синью, как небо за час до заката, когда день уже умер, а ночь ещё не родилась. Кожа — не белая и не смуглая. Она светилась изнутри, словно под ней текло не молоко, не кровь, а разбавленный жемчужный порошок. На левой ключице — крошечная родинка в форме полумесяца, будто звёздный осколок, забытый на земле. Лицо — овальное, с острым подбородком и высокими скулами. Брови — тонкие, изогнутые, как два крыла ласточки. Нос — прямой, благородный. Губы — розовые, с чёткой линией верхней губы. Глаза — огромные, миндалевидные, цвета расплавленного янтаря. Не карие, не золотые — именно янтарные, с крошечными вкраплениями, как пыльца внутри камня: они ловили свет и не отпускали, переливались, мерцали, обещая что-то древнее, сокровенное. Одежда омеги была столь же изысканна, сколь и откровенна — по обычаям Мандарьяна, дары должны радовать глаз сразу. На нём были шаровары из лазурного шёлка, которые начинались очень низко на бёдрах, открывая узкую полоску гладкого живота и выступающие тазовые кости. Шаровары сужались к лодыжкам, где их обхватывали золотые цепочки с крошечными бубенцами — каждый шаг рождал тонкий, звенящий звук, как далёкий колокольчик в пустыне. Верхняя часть — короткая куртка, скорее лиф, из того же лазурного шёлка, расшитая золотыми нитями и крошечными ракушками, которые при каждом движении звенели. Куртка не закрывала живот и оставляла открытыми плечи и ключицы. Руки — тонкие, изящные — от запястий до локтей обвивали золотые браслеты в виде змеек. На шее — тонкая золотая цепь с подвеской в виде лунного серпа. Никакой вуали — его лицо должно быть видно. Такова воля царицы. Ариан стоял неподвижно. Только кончики пальцев дрожали — мелко, почти незаметно, как листья осины под утренним ветерком. Ему было страшно — до тошноты, до ледяного пота на спине. Но лицо оставалось спокойным. Он научился этому за годы тренировок: никогда не показывать страх альфе. Страх — это приглашение. Страх — это запах крови в воде. Принц Захир медленно поднялся с трона. Сошёл по ступеням — каждый шаг звучал глухо, весомо, как удар сердца. Подошёл вплотную. Остановился в полушаге. Альфа внутри него дёрнулся. Потянулся. Потому что от мальчика шёл запах. Сладкий, терпкий, с нотками жасмина и мёда. И под всем этим — глубинная, животная нота омеги в расцвете сил. Готовой к принятию. Готовой стать чьей-то парой. Этот запах бил прямо в инстинкты, минуя разум, минуя волю — горячей волной окатывал, заставляя кровь стучать в висках. Принц сжал кулаки. Лицо осталось непроницаемым, но ноздри чуть раздулись — он втягивал запах, запоминал, вплетал в свои инстинкты, как нить в ткань, которую уже не распустить. — Как зовут? — спросил он. Голос — ровный, но с хрипотцой, с той глубиной, что выдавала внутреннюю бурю. Мальчик чуть склонил голову. Не рабский поклон, не гордый взгляд — нечто среднее. Достоинство, замешанное на смирении, как вода, смешанная с вином: вкус, остаётся, но крепость уже не та. — Ариан, господин. На языке Мандарьяна это означает «лунный свет». На древнем аринийском — «тот, кто приносит утро». — Ты говоришь на аринийском? — бровь принца поднялась, словно арка, на миг приоткрывшая удивление. — И на фарси, господин. И на трёх наречиях пустыни. Немного на языке западных варваров. Изучал философию — «Гатаны» Заратуштры, «Нити» Конфуция. Анатомию, врачевание, — голос тихий, с хрипотцой, от которой у альфы внутри всё переворачивалось, сжималось, как кулак. — Меня учили быть полезным. — Полезным, — принц усмехнулся — усмешка вышла кривой, почти горькой. — Послы сказали, ты танцуешь. Но омега, который знает языки и медицину — это редкость. Это не игрушка. Это оружие. Ариан опустил длинные ресницы — тени упали на скулы, пряча глаза. — Меня готовили для высочайшего дара, господин. Царица Анкита не дарит пустых игрушек. Принц молчал долго. Так долго, что посол начал нервно теребить рукав, и тишина в зале стала густой, почти осязаемой — как предгрозовое напряжение. Потом Захир повернулся к главному евнуху: — В восточные покои. Отдельная комната. — Но, господин, правила гарема… — начал евнух, и голос его дрогнул, как струна, готовая лопнуть. — У меня нет гарема, — оборвал Захир — резко, как хлыстом. — И этот омега будет жить там, где я скажу. Комната с окнами в сад. Шторы — голубые. И книги — пусть принесут из моей библиотеки всё, что переведено на аринийский. Ариан поднял глаза на принца в упор. В первый раз. Взгляд их встретился — янтарь против стали, — и воздух между ними на миг зазвенел, как натянутая тетива. — Откуда вы знаете, что я люблю голубой, господин? — спросил он тихо — почти шёпотом, как тайну, которую доверяют только ночи. — Твои шаровары, — принц усмехнулся краем рта — усмешка вышла тёплой, почти человеческой. — Ты мог бы надеть любые. Выбрал лазурный. Это не случайность. Цвет, что ты носишь у тела, — это цвет твоей души. Ариан опустил голову. На уголках губ — едва заметная улыбка, тонкая, как лунный серп на небе. — Вы наблюдательны, господин. — Я принц, — ответил Захир. — Наблюдательность — моя работа. Иногда — единственное, что спасает от смерти. Когда Ариана увели — фигура в лазурном шёлка растаяла в проёме двери, звон бубенцов затих, как уходящая волна, — принц не стал слушать льстивые речи послов. Он смотрел вслед тонкой фигуре, слушал, как затихает звон. И думал. Впервые за три года — не о государстве, не о войне, не о мёртвом брате. Об омеге с янтарными глазами, который пах жасмином и мёдом. О мальчике, чьё имя означало утро, а сам он был рождён из лунного света.