Лунный танцор

Ариан остался один на подушках в беседке. Принц ушёл, и сад гарема тотчас сделался шире, тише — словно выдохнул, освободившись от чьего-то дыхания. Омега сидел, глядя на бирюзовую воду пруда, на золотых рыбок, что сновали в глубине, как живые искры. В груди ещё трепетало что-то тёплое, невесомое — прикосновение принца, его голос, слова «ты мой». Ариан прижал ладонь к подвеске-дракону и медленно выдохнул, чувствуя, как металл нагревается от его кожи. А в это время принц Захир, покинув сад гарема, шагнул из мира шёлка и лепестков роз в мир стали и бумаги. Принц вышел из тяжёлой двери розового дерева, что вела в гаремное крыло. Дверь закрылась за ним с глухим, весомым стуком. У стены, вытянувшись в струнку, стояли четверо. Его личная охрана. Альфы — воины, прошедшие с ним сквозь огонь и воду. Каждый — под два метра ростом, в чёрных доспехах с серебряным драконом на груди. При мечах, при кинжалах. Старший охраны — Расул, здоровенный альфа с лицом, изрезанным шрамами, и единственным глазом, светящимся спокойной уверенностью, — молча кивнул. Принц кивнул в ответ. Четверо альф окружили его плотным кольцом: двое спереди, двое сзади, Расул справа. Так они двигались по дворцу всегда — молчаливая, смертоносная тень, неотделимая от его шагов. Они зашагали по коридору. Тишина — только сапоги стучат по мрамору, да эхо гуляет под высокими сводами. На полпути к залу совета из боковой галереи вышел Мансур ибн-Халид, главный визирь. Мансур был бетой — крепким мужчиной лет сорока, с чёрной бородой без единой седины, острым взглядом и спиной, всегда прямой, словно меч. Он служил лично принцу — с того самого дня, пять лет назад, когда Захир, ещё семнадцатилетним юношей, спас ему жизнь во время мятежа в провинции. Мансур тогда был чиновником средней руки, его хотели казнить по лжесвидетельству. Принц разобрался, отыскал правду, отпустил. И Мансур поклялся: «Отныне я — ваш пёс. Верный до смерти». И слово держал. — Ваше высочество, — Мансур поклонился и зашагал рядом, чуть позади, на полшага. — Вельможи в Малом совете собрались. Ждут уже час. — Пусть ждут, — бросил Захир, не сбавляя шага. — Докладывай. Мансур достал свиток, развернул на ходу. — Разведка донесла, ваше высочество. Западные варвары снова шевелятся. Сбор войска у оазиса Керман. Наши лазутчики насчитали около десяти тысяч. — У нас двадцать пять, — принц постучал пальцем по воздуху, словно отсекая лишнее. — Но я не хочу войны. Пошлите посла. Скажите: или они отступают, или я лично приду к ним в гости. С факелами. — Будет исполнено, — кивнул Мансур. — Налоги. Южные провинции прислали в два раза меньше зерна, чем должны были. — Послать ревизоров. Трёх, из разных ведомств. Если разойдутся в цифрах — казнить всех троих. Если сойдутся — казнить управителя. — Слушаюсь. Торговля. Купцы из Мандарьяна — той самой страны, откуда прибыл тот… омега, — визирь чуть запнулся, — просят снизить пошлины на шёлк. Взамен обещают ещё дары. — Какие дары? — прищурился Захир. — Не сообщают. Посол настаивает на личной встрече. — Передай послу: меня интересуют не дары. Меня интересует, почему царица Анкита так щедра. Узнай, что ей нужно на самом деле. — Слушаюсь. Суд. Дело о краже. Два купца, альфа и бета. — Наказать обоих. Альфу — за крик на равного перед судом. Бету — за то, что не смог доказать свою правоту. Золото — в казну. — Запомню, ваше высочество. Они подошли к дверям Малого совета. Охрана замерла у входа. Совет шёл час за часом. Налоги, война, торговля, суды, жалобы. Принц решал быстро, без колебаний. Жестоко, но справедливо. Но Мансур, верный пёс, видел то, чего не видели другие. Принц был рассеян. Всего на миг — его взгляд уходил к окну, за которым угадывалось гаремное крыло. Пальцы замирали над свитком, словно ища что-то неосязаемое. «Омега, — понял Мансур. — Зацепил». Солнце давно село. Вельможи разошлись. В зале остались только принц и Мансур. Визирь подошёл ближе, опустился на одно колено. — Ваше высочество, — сказал Мансур тихо. — Вы сегодня… не такой, как обычно. — Какой же? — Живой, — ответил визирь. — Я служу вам пять лет. Я видел вас холодным, жестоким, усталым. Но живым — впервые с тех пор, как погиб принц Фархад. Принц молчал. — Я ничего не спрашиваю, ваше высочество, — Мансур опустил голову. — Я только говорю: если тот омега сделал это с вами — берегите его. Такие дары посылают боги. Он поднялся, поклонился и вышел. Захир остался один. Потёр лицо ладонями, словно пытаясь стереть с него печать усталости или нежности. Он встал, подошёл к двери, позвал слугу-бету: — Передайте в гарем. Омеге — тёплого молока с мёдом. И чтобы не ждал меня. Я приду поздно. Пусть спит. — Слушаюсь, ваше высочество. Принц вышел в коридор. Охрана сомкнулась вокруг. — В гарем, — бросил он. Они дошли до двери гарема. Была глубокая ночь. Коридоры дворца освещались редкими факелами, что бросали дрожащие тени на стены. У двери стоял старший евнух-бета — высокий, тощий мужчина в зелёном халате, с лицом, изрезанным морщинами, точно старая карта. Он поклонился, но преградил путь: — Ваше высочество, уже поздний час. Омега спит. Может быть, вы придёте утром? Захир даже не остановился. Посмотрел на евнуха сверху вниз — холодно, как на пустое место. — Прочь с дороги. Голос был тихим, но в нём звучала такая сталь, что евнух отшатнулся, вжался в стену и опустил глаза. — В-ваше высочество… простите… Принц прошёл мимо. Охрана осталась снаружи. Захир толкнул дверь —тихо. Шагнул внутрь. И замер. Ариан спал. В комнате было темно — только лунный свет, холодный, серебряный, лился в окно сквозь резные ставни. Он падал на подушки, на пол, на лицо омеги широкой полосой, выхватывая из мрака самое сокровенное. Ариан лежал на боку, поджав колени к груди, как ребёнок. Одна рука под щекой, вторая прижата к груди, где под рубахой угадывалась подвеска-дракон. Белая рубаха задралась, обнажив тонкую лодыжку и золотую цепочку, что тускло мерцала в лунном свете. Лицо его было спокойным — безмятежным, словно он видел сон, полный света. Рядом с подушками стояла пустая чашка из-под молока с мёдом — слуги передали. Он послушался, выпил и уснул. Луна подсвечивала его высокие скулы, длинные ресницы, чуть приоткрытые розовые губы. Волосы — чёрные с синим отливом — разметались по подушкам, как потоки воды в ночной реке, как пряди самой тьмы. Кожа светилась в лунном свете, фарфоровая, почти прозрачная, и на левой ключице чётко виднелась родинка в форме полумесяца. Он был прекрасен. Так прекрасен, что у принца перехватило дыхание. Захир тихо, бесшумно подошёл к возвышению с подушками. Опустился на самый край — так, чтобы не разбудить, но быть близко. Положил руки на колени. И просто смотрел. Смотрел, как вздымается его грудь во сне. Как чуть подрагивают ресницы — наверное, что-то снится. Как лунный свет скользит по его щеке, по родинке на ключице, словно лаская её. Альфа внутри Захира урчал — тихо, довольно. Защищая. Любуясь. Владея. «Он мой, — думал принц. — Весь. Каждый вздох. Каждый сон. Каждая слеза. Мой». Он сидел так долго. Минуту. Десять. Может, час. Время потеряло смысл, растворилось в лунном свете и ровном дыхании спящего Принц протянул руку — и замер в сантиметре от его щеки. Не коснулся. Побоялся разбудить, нарушить эту хрупкую, драгоценную безмятежность. — Спи, — прошептал он одними губами. — Спи, мой лунный свет. И остался сидеть на краю, охраняя сон того, кто стал для него важнее всех государств.