regret.

«Я просто хотел остаться прежним собой. Хотел не быть тем, кто нарушит правила системы, но… Чёрт, неужели я облажался, когда встретился с ним ещё в тот раз? В самый первый, когда не смог отвести взгляд, хотя должен был.»

Прошло достаточно времени, чтобы это перестало быть случайностью, но всё ещё слишком мало, чтобы Бомгю смог придумать этому хоть какое-то безопасное объяснение, которое не разрушало бы его изнутри каждый раз, когда он ловил себя на очередной мысли о нём. В какой-то момент он действительно пытался держать всё под контролем хотя бы формально — считал дни, отмечал про себя встречи, фиксировал взгляды, почти механически разбирал каждую мелочь, будто если разложить это на части, оно перестанет быть цельным и, значит, перестанет быть опасным. Это помогало — ненадолго, поверхностно, пока всё ещё можно было убедить себя, что это совпадения, случайности, временные пересечения. Ничего больше. Но с каждым новым днём цифры переставали иметь значение, потому что они больше не описывали происходящее, а только подчеркивали его неизбежность, и в какой-то момент Бомгю просто перестал считать, потому что понял — он уже не контролирует ни частоту, ни причины, ни собственную реакцию на это. Ёнджун перестал быть человеком «со стороны» гораздо раньше, чем это стало очевидным, и именно это делало ситуацию особенно опасной, потому что переход произошёл незаметно, без чёткой границы, без момента, в который можно было бы сказать: вот здесь всё изменилось. Он не навязывался, не нарушал правила в открытую, не заставлял Бомгю отвечать ему тем же, но каким-то образом всё равно становился частью пространства, частью ритма, частью повседневности, к которой невозможно не привыкнуть. Его присутствие перестало восприниматься как вторжение — оно стало фоном, на котором всё остальное начало терять чёткость. И Бомгю поймал себя на том, что замечает его раньше, чем осознаёт это, чувствует его раньше, чем видит, и это ощущение было слишком странным, почти иррациональным, чтобы его можно было объяснить логикой, но слишком точным, чтобы его можно было игнорировать. Сначала это раздражало, потому что выбивало из привычной системы, потом настораживало, потому что начинало повторяться слишком часто, а затем стало чем-то, к чему он привязался, хотя не имел на это права. Это происходило не резко, а почти незаметно: он начинал искать его взглядом среди других, даже не осознавая этого, задерживался там, где тот мог появиться, чуть дольше, чем требовалось, ловил себя на том, что замечает, когда его нет, и это «нет» ощущается почти физически, как пустота в пространстве, которая не должна была иметь значения. И это было самым тревожным — не то, что Ёнджун рядом, а то, что его отсутствие вдруг начинало что-то забирать. Каждый раз, когда он оборачивался и находил его взгляд, в этом взгляде было что-то, что невозможно было игнорировать, потому что оно было слишком направленным, слишком точным, как будто Ёнджун смотрел не просто на него, а сквозь него, туда, куда Бомгю сам старался не заглядывать. Это не было откровенным, не было грубым или навязчивым, но именно в этой сдержанности и заключалась его сила — он не требовал, не настаивал, не давил, но оставался, и этого было достаточно, чтобы всё внутри начинало смещаться. И каждый раз Бомгю ловил себя на том, что этот взгляд уже не вызывает только напряжение или раздражение — в нём появляется что-то ещё, что-то более тихое, но более опасное, потому что оно не отталкивает, а тянет. Сближение происходило медленно, почти осторожно, как будто они оба двигались по краю, не озвучивая этого вслух, но прекрасно понимая, где именно находятся. Ни один из них не делал шага, который можно было бы назвать открытым, но расстояние между ними всё равно сокращалось, и это происходило не за счёт одного действия, а за счёт сотен мелочей, каждая из которых по отдельности ничего не значила, но вместе превращалась во что-то цельное, от чего невозможно было отмахнуться. Сначала это было время — разговоры, которые не заканчивались тогда, когда должны были, паузы, которые становились слишком длинными, тишина, которая не казалась пустой. Потом это стало пространством — расстояние, которое постепенно исчезало, границы, которые размывались, и ощущение, что стоять рядом становится естественным, хотя не должно было. Особенно это проявлялось в касаниях. Они никогда не были прямыми, никогда не выходили за рамки того, что можно было бы назвать случайностью, но именно это делало их почти болезненно ощутимыми, потому что каждое из них происходило на грани — там, где ещё можно сделать вид, что ничего не произошло, но уже невозможно не почувствовать. Пальцы, коснувшиеся его запястья, когда Ёнджун передавал документы, и задержавшиеся на долю секунды дольше, чем требовалось, но ровно настолько, чтобы это нельзя было списать на ошибку. Лёгкое касание плеча, когда он проходил за его спиной, и это движение было слишком медленным для случайного, слишком точным, чтобы его можно было не заметить. Иногда это было ещё тоньше — тепло, которое оставалось после, ощущение чужого присутствия, которое не исчезало сразу, будто тело запоминало больше, чем позволял разум. Бомгю начал замечать, как его собственное тело реагирует раньше, чем он успевает отследить это мысленно, и именно это пугало сильнее всего, потому что означало потерю контроля на самом базовом уровне. Дыхание сбивалось на секунду, пульс становился громче, чем должен был, напряжение проходило по позвоночнику слишком резко для такой незначительной причины, и в какой-то момент он поймал себя на мысли, которая показалась почти недопустимой — он не хочет отдёргивать руку. Это было слишком. Не сама реакция, а то, что она не сопровождалась привычным отторжением, не вызывала мгновенного желания отстраниться, а наоборот — задерживала его на месте, заставляя замереть на долю секунды дольше, чем безопасно. Именно тогда он начал избегать. Не импульсивно, не резко, а осознанно, почти методично, как будто выстраивал вокруг себя новую систему защиты. Он старался не оставаться с ним наедине, выбирал маршруты, где вероятность пересечения была ниже, задерживался в разговорах с другими людьми, даже если они не имели значения, лишь бы не остаться в пространстве, где мог появиться Ёнджун. Он делал шаг назад каждый раз, когда чувствовал, что граница снова начинает размываться, и убеждал себя, что этого достаточно, что этого хватит, чтобы остановить процесс, пока он ещё не зашёл слишком далеко. Но каждый раз это работало лишь временно, потому что Ёнджун не отступал. Он не давил, не требовал, не пытался сломать эти границы силой, и именно это делало его присутствие почти невыносимым, потому что оставляло Бомгю пространство для выбора, которого на самом деле не было. Он позволял ему отдаляться, позволял игнорировать, позволял выстраивать стены, но при этом оставался где-то рядом, достаточно близко, чтобы это чувствовалось, и достаточно далеко, чтобы нельзя было обвинить его в нарушении правил. И в какой-то момент Бомгю понял, что проблема не в нём. Проблема в том, что рядом с ним он становится другим. Эта мысль пришла не резко, а как осознание, которое долго формировалось и в какой-то момент просто стало очевидным, и именно поэтому она оказалась такой пугающей, потому что с ней невозможно было спорить. Это случилось в один из вечеров, которые ничем не отличались от других, и именно поэтому запомнились особенно чётко — потому что не было ничего, что могло бы объяснить, почему именно тогда всё вышло из-под контроля.

*** 

Поздно. Почти пустой этаж. Тишина, к которой он привык, возвращала ощущение порядка, безопасности, предсказуемости. Бомгю собрал документы, закрыл папку, поднялся, готовый уйти, уже почти вернув себе привычное состояние, когда услышал шаги, и в этот момент всё внутри сжалось быстрее, чем он успел подумать, потому что он узнал их. Он мог не оборачиваться. Мог сделать вид, что не заметил. Мог уйти, не проверяя, прав ли он. Но не сделал ни одного из этих вариантов. Ёнджун остановился рядом, слишком близко для случайности, и тишина между ними сразу стала другой — не пустой, а напряжённой, наполненной тем, что невозможно было назвать, но невозможно было игнорировать. — Ты снова избегаешь меня, — сказал он спокойно. Не вопрос. Не обвинение. Факт. Бомгю сжал пальцы сильнее, чем нужно, чувствуя, как это напряжение переходит в тело, и медленно повернул голову, заставляя себя сохранить привычное выражение лица, как будто ничего не происходит. — Ты себе это придумал. Слова прозвучали слишком быстро, слишком ровно, и он сам услышал в них то, что пытался скрыть. Ёнджун усмехнулся едва заметно, почти мягко. — Правда? Он сделал шаг ближе, и этого оказалось достаточно, чтобы пространство между ними исчезло почти полностью, оставив только ощущение чужого присутствия — тёплого, живого, слишком близкого. Бомгю почувствовал его дыхание, почувствовал, как это расстояние перестаёт быть безопасным, и в этот момент он должен был отступить. Но не смог. — Тогда почему ты каждый раз уходишь первым? — голос Ёнджуна стал тише, глубже, как будто он говорил не просто слова, а что-то, что лежало под ними. Бомгю смотрел на него, и в этот момент всё, что он так долго держал под контролем, начало трещать, потому что удерживать привычную маску стало почти физически сложно. — Потому что мне есть чем заняться. — Ложь. Это слово прозвучало мягко, почти спокойно, но от него стало тяжелее дышать, как будто оно задело что-то слишком точное, слишком настоящее. Ёнджун медленно поднял руку, не делая резких движений, оставляя парню возможность остановить это, уйти, отступить, сохранить контроль. Но он не двинулся. Пальцы коснулись его запястья. Легко. Почти невесомо. И в этот момент всё внутри него отозвалось слишком резко, как будто это прикосновение оказалось сильнее, чем должно было быть. Тепло разлилось по руке, поднялось выше, сбивая дыхание, и Бомгю на секунду закрыл глаза, не позволяя себе сделать это заметно, но не в силах остановить реакцию. Ёнджун не сжимал, не удерживал силой. Он просто держал. И смотрел. И в этом взгляде не было ни насмешки, ни давления, ни попытки выиграть — только внимание, сосредоточенное, почти болезненно точное, как будто он видел не только то, что происходит снаружи, но и всё, что Бомгю так долго прятал. — Скажи, что я ошибаюсь, — тихо сказал он. И в этих словах было не требование, а ожидание, от которого становилось тяжелее, потому что оно было слишком честным. Бомгю открыл рот и понял, что не может. Потому что если скажет — придётся лгать, а если не солжёт — всё, что он так долго удерживал, разрушится сразу. Его пальцы едва заметно дрогнули в чужой руке, и это движение было слишком явным, слишком настоящим, чтобы его можно было скрыть, и именно в этот момент он понял окончательно — это уже зашло слишком далеко. Это не остановить. Эта мысль не пришла — она обрушилась, тяжёлая, ясная, не оставляющая ни малейшего пространства для самообмана, и в ту же секунду всё, что Бомгю так долго удерживал внутри, дало трещину, слишком глубокую, чтобы её можно было просто игнорировать. Он чувствовал это физически: как напряжение, которое он сдерживал неделями, месяцами, вдруг перестало подчиняться, как будто внутри него что-то устало подчиняться правилам, которым его учили всю жизнь. Это уже не было чем-то, что можно разложить на «интерес», «совпадение», «ошибка» — это было живым, горячим, чувственным, и именно поэтому от этого хотелось отшатнуться, отрезать, уничтожить, пока не стало поздно. Но было уже поздно. Потому что его рука всё ещё находилась в чужой, потому что тепло от этого прикосновения не исчезало, а только усиливалось, будто тело отказывалось подчиняться разуму, и потому что Ёнджун не убирал пальцы, не отступал, не делал вид, что ничего не происходит. Он стоял слишком близко, смотрел слишком внимательно, и в этом взгляде было нечто, что ломало — не грубо, не резко, а медленно, точно, как будто он знал, куда смотреть, чтобы разрушить всё, что Бомгю так долго выстраивал. — Тогда не ври, — тихо сказал он, и голос его был низким, сдержанным, но в нём слышалось напряжение, которого раньше не было, как будто это уже не просто разговор, а что-то, что держится на грани. Пальцы на его запястье сжались чуть сильнее — не болезненно, но достаточно, чтобы это нельзя было назвать случайностью, и Бомгю дернулся едва заметно, не от боли, а от того, насколько это оказалось… правильным. Настолько, что стало страшно. — Скажи, что тебе всё равно, — продолжил Ёнджун, не отводя взгляда, и теперь в его голосе было больше, чем просто ожидание — в нём была требовательность, почти скрытая, но ощутимая, как будто он не просил, а проверял. — Скажи это и посмотри на меня. Бомгю хотел. Правда хотел. Это было бы самым простым выходом — коротким, безопасным, привычным, таким, каким он пользовался всегда. Слова, за которыми можно спрятаться. Слова, которые ничего не значат. Но он не смог. Потому что взгляд напротив не позволял лгать так, как он привык. Потому что дыхание сбилось, потому что пульс бился слишком быстро, потому что рука в чужой ладони не вырывалась, хотя должна была, потому что всё внутри уже отвечало раньше, чем он успевал это остановить. И именно это разрушало его сильнее всего. Ёнджун сделал ещё один шаг. Теперь между ними почти не осталось расстояния, и Бомгю почувствовал это так остро, будто кто-то резко сократил воздух между ними, оставив только тепло, только чужое присутствие, только это невозможное, запрещённое «слишком близко». Он должен был отступить, но не сделал этого. И в этом «не сделал» было больше признания, чем в любых словах. Ёнджун заметил. Конечно заметил. Его взгляд стал темнее, глубже, как будто что-то внутри него тоже сорвалось с места, перестало держаться за ту сдержанность, которую он сохранял всё это время, и теперь он уже не просто наблюдал — он действовал, пусть и так же тихо, так же аккуратно, но гораздо увереннее. — Ты дрожишь, — произнёс он почти шёпотом, и эти слова прозвучали не как насмешка, не как упрёк, а как констатация, от которой невозможно было отмахнуться. Бомгю стиснул зубы, пытаясь вернуть контроль хотя бы над этим, но тело предавало его слишком очевидно, и в этот момент ему стало ясно: он проигрывает. Не ему. Себе. Ёнджун медленно провёл большим пальцем по внутренней стороне его запястья — едва ощутимо, почти невесомо, но этого движения оказалось достаточно, чтобы дыхание окончательно сбилось, чтобы внутри всё резко откликнулось, как будто его коснулись не физически, а что-то, что гораздо глубже. Это было уже не случайно. Это было намеренно. И это ломало. — Почему ты убегаешь, если остаёшься? — тихо спросил он, и в этом вопросе было больше боли, чем в любых обвинениях, потому что он уже знал ответ, но всё равно ждал, что Бомгю скажет его вслух. Младший закрыл глаза. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы всё внутри него окончательно сорвалось. Потому что он устал. Устал держать, устал отталкивать, устал делать вид, что это не имеет значения, когда каждое касание прожигало, когда каждый взгляд оставался под кожей, когда каждый момент рядом с ним становился чем-то, что невозможно вычеркнуть. Он открыл глаза и впервые не отвёл взгляд. И это было ошибкой. Потому что в этот момент он позволил себе увидеть то, что так долго игнорировал — не просто интерес, не просто внимание, а то же самое напряжение, ту же самую сдержанность, ту же самую борьбу. Ёнджун чувствовал это тоже — это стало очевидно не из слов, а из того, как изменилось всё его поведение, как он перестал делать вид, что не замечает, и как перестал отступать, оставляя между ними ту самую безопасную дистанцию, за которой ещё можно было спрятаться. Он не делал резких движений, не давил открыто, но в том, как он оставался на месте, как удерживал взгляд, как не отпускал, уже было достаточно напора, чтобы Бомгю понял: он тоже дошёл до той точки, за которой невозможно продолжать делать вид, что ничего не происходит. И в этот момент пальцы Бомгю сжались в ответ — почти незаметно, почти неосознанно, как рефлекс, как движение, которое происходит раньше, чем появляется мысль, но именно в этом едва уловимом ответе было всё, что он так долго пытался скрыть: признание без слов, слабость, от которой он отказывался, и выбор, который он не имел права делать, но всё же сделал. Ёнджун замер всего на мгновение, словно это короткое движение оказалось для него тем самым подтверждением, которого он ждал всё это время, и в следующую секунду его пальцы сжались чуть крепче, уже не случайно, уже не осторожно, а с той тихой уверенностью, которая приходит, когда сомнений больше не остаётся. Его взгляд изменился — стал глубже, напряжённее, и в нём появилось что-то новое, что-то, что нельзя было назвать просто вниманием, потому что это было слишком личным, слишком направленным, слишком откровенным для того, что между ними происходило. — Это уже больше похоже на правду, — тихо сказал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто большее, чем просто спокойствие; в нём было облегчение, почти незаметное, но настоящее, смешанное с тяжёлым, тянущим чувством, которое не приносит покоя, а только делает всё ещё сложнее. И именно это окончательно выбило Бомгю из равновесия. Он резко выдернул руку, как будто только в этот момент осознал, что сделал, как будто это касание внезапно стало слишком настоящим, слишком опасным, чтобы его можно было продолжать. Шаг назад вышел резким, почти грубым, нарушая ту аккуратность, с которой он всегда держал себя, и вместе с этим движением на него обрушилось понимание — он зашёл слишком далеко. Дыхание сбилось, стало коротким, прерывистым, сердце билось так громко, что казалось, его можно услышать в тишине, а в груди стало тесно, будто всё внутри сжалось до предела, не оставляя пространства ни для воздуха, ни для мыслей. — Не надо, — сказал он, и голос предал его, сорвавшись ниже, чем он рассчитывал, потеряв ту ровность, за которой он всегда прятался. — Не делай так. Пожалуйста… Эти слова не прозвучали как приказ, не несли в себе привычной холодной дистанции, за которой можно было бы спрятаться, и именно поэтому они были опаснее всего остального, потому что звучали как просьба, почти уязвимая, почти искренняя, и в этом было признание, которое он не смог сформулировать прямо. Ёнджун не двинулся с места, не сделал ни шага вперёд, ни шага назад, но его взгляд изменился настолько заметно, что от этого стало только хуже: в нём появилась мягкость, не снисходительная и не жалостливая, а понимающая, принимающая, как будто он видел всё, что Бомгю так отчаянно пытался скрыть, и не собирался это отвергать. И именно это было невыносимо, потому что в этой мягкости не было осуждения, не было давления — было только тихое согласие с тем, что между ними уже произошло, даже если это не было сказано вслух. Бомгю не выдержал. Он развернулся и ушёл слишком быстро, почти сорвавшись на бег, потому что оставаться рядом хотя бы ещё на секунду значило окончательно потерять контроль, значило позволить себе ещё один взгляд, ещё одно касание, ещё одно мгновение, в котором он перестаёт сопротивляться. И тогда уже не осталось бы ничего, за что можно было бы держаться, ничего, что можно было бы вернуть обратно, потому что граница была бы окончательно стерта. И, уходя, он чувствовал этот взгляд на своей спине — не требующий, не удерживающий, не пытающийся остановить, но слишком ясный, слишком понимающий, чтобы его можно было игнорировать. В нём не было вопроса, не было сомнения, и именно это делало его самым тяжёлым, потому что означало: теперь это больше не только внутри него. Теперь это между ними. И от этого уже невозможно уйти.