Позывной "Принцесса"

      Хёнджин отчётливо понимал, что, скорее всего, не переживёт эту ночь.       Это не было интуитивным предчувствием, которое можно списать на паранойю. Он точно знал и раньше, был уверен на сто процентов, что за ним вернутся его мучители. Он ощущал их липкие, маслянистые взгляды, которые буравили его спину в супермаркете, в подъезде, на безлюдной улице. Они были опытными, терпеливыми, безжалостными наёмниками. Но и он превосходил их и не собирался так просто сдаться.       Хёнджин стоял перед большим зеркалом в своей квартире. Он ненавидел его с тех самых пор, как вернулся из плена. Раньше, в прошлой жизни, он часто смотрелся в него — поправлял форму, проверял, хорошо ли лежит разгрузка, изучал собственное лицо перед выходом на задание. Теперь он старательно избегал этого зеркала. Оно слишком откровенно, слишком жестоко показывало ему правду: он был безобразен, безнадёжно испорчен. Грубая красная линия шрама, стягивающая левую половину лица, была напоминанием о том, что люди — это самые жестокие чудовища.       Тьма плена всё глубже поглощала Хёнджина, оставляя послевкусием липкий осадок страха и безысходности. Хёнджин жил с ним уже несколько недель, вдыхал его, глотал, пытался не захлебнуться.       Сейчас он висел на стене: распятый, беспомощный, уничтоженный. Широкие железные кандалы сжимали запястья и лодыжки, впиваясь в кожу до кости, не позволяя ни сесть, ни лечь, ни хотя бы просто ослабить напряжение в мышцах. Тело давно онемело, но внутренняя боль была куда неприятнее и сильнее, она поселилась внутри, стала частью его, проросла во всё его существо. Спина онемела от холода бетонной стены, плечи вывернуты из суставов, пальцы стремительно теряли чувствительность. Он даже не мог сжать их в кулак, чтобы проверить собственную силу — её больше не было. Хёнджин знал, что как только его освободят и грубо бросят на пол, кровь прильёт к конечностям, и он будет мучительно терпеть, ощущая, как сантиметр за сантиметром он снова начинает всё чувствовать как раньше.       Но когда это случится? И сколько ещё терпеть?       На улице раздавался сначала далёкий, едва различимый гул, потом всё ближе, всё настойчивее. Хёнджин узнал этот звук: без сомнения, это были внедорожники. И их было много. Двигатели ревели, как раненые звери, и где-то на периферии слуха к ним примешивались взрывы, а потом и автоматные очереди.       Он поднял голову, с трудом разлепляя веки. Глаза еле видели от засохшей крови и грязи, но он всё равно попытался посмотреть в сторону зарешеченного окна. Там, снаружи, что-то происходило. В груди кольнула робкая надежда, что кто-то пришёл за ним.       Террористы, собиравшиеся его мучить, заметались по подвалу. Весь садистский энтузиазм мгновенно смыло, словно водой. Их голоса стали выше, движения — резче, в воздухе запахло паникой. Кто-то хватал автомат, кто-то отдавал приказы на гортанном, непонятном языке, кто-то просто метался из угла в угол.       Крупный мужчина с холодными глазами, который руководил всей группировкой, принял вызов по телефону. Лицо его вытянулось, потом исказилось злобой. Он бросил трубку, повернулся к своим, рявкнул что-то, от чего остальные замерли на месте, а потом перевёл взгляд на Хёнджина.       В этом взгляде было всё: ненависть, бессилие, злорадство.       — Бан Чан, — процедил главарь, словно выплёвывая ядовитую косточку. — Явился, святоша. Как всегда, не вовремя. Накрыл нашу базу. И численное преимущество, сука, на его стороне.       Он шагнул к Хёнджину, и его тяжёлые ботинки глухо застучали по бетону. За спиной главаря суетились остальные: они хватали оружие, документы, деньги, готовясь к бегству, к эвакуации, к очередному отступлению. Но главарь не спешил. У него были другие планы. Он наклонился к Хёнджину, и в тусклом свете единственной лампы, свисающей с потолка, его лицо казалось чудовищным: крупные черты, глубокие морщины, шрамы на шрамах. Он сально, с предвкушением, улыбнулся.       — Что ж, Принцесса, — голос его звучал обманчиво ласково, запуская мурашки отвращения по коже. — Ты никогда не жил в красивой сказке. Не стоит и начинать.       Его рука скользнула к поясу, пальцы сомкнулись на рукояти тактического ножа. Длинный, чёрный, матовый клинок вышел из ножен с едва слышным шелестом.       — Оставлю тебе на память о себе подарок, — продолжал главарь, приближая лезвие к лицу Хёнджина. — Будешь вспоминать обо мне каждый раз, глядя в зеркало.       Хёнджин не успел ничего осознать.       Он только увидел смертельный блеск клинка в опасной близости от своей левой щеки. И в следующее мгновение мир полыхнул огнём.       Адская боль полоснула по лицу, разрезая кожу и мышцы. Клинок был чудовищно, неестественно острым и шёл легко, как по маслу, оставляя за собой глубокую, зияющую рану. Тёплая, липкая кровь хлынула сразу, заливая рот, подбородок, капая на грудь, на кандалы, на бетонный пол.       Краски мира померкли.       Всё, что было цветным, ярким, живым, в одно мгновение стало серым, чёрным, мёртвым. Боль съедала реальность, сворачивала её в трубочку, сжигала дотла. Хёнджин даже не понял, когда закричал: животный вопль, в котором не осталось ничего человеческого, заполнил подвал.       А потом всё растворилось в черноте.       Он безвольно повис на кандалах, как тряпичная кукла, которую выбросили за ненадобностью. Кровь всё текла, капая на пол, смешиваясь с грязью, с пылью, с чужими следами. В ушах ещё звенел собственный вой, но сознание уже ускользало, проваливаясь в тёмную, желанную, спасительную пустоту.       Где-то наверху гремели взрывы и стреляли автоматы, возможно, это последнее, что Хёнджин услышит в своей жизни. Он стремительно терял связь с реальностью, и сквозь пелену беспамятства он разобрал слова:       — Прощай, Принцесса. А может быть и до свидания.       Хёнджин невесело, криво улыбнулся собственному отражению. Улыбка была асимметричной, болезненной, застывшей на полпути между желанием улыбнуться и привычкой прятать эмоции. Дрожащие кончики пальцев коснулись рубца.       К чёрту самокопание!       Сейчас для него существовала только одна миссия — спасти Джисона.       Всё остальное — белый шум, не имеющий значения. Плевать, что это будет последнее, что он сделает в этой жизни. Плевать, сколько их там, и какое у них оружие, и есть ли у него самого хоть какой-то шанс. Джисон должен выжить. И точка.       Мысль о командире пришла сама собой и заставила на мгновение застыть. Минхо… Родное имя растекалось в груди чем-то тёплым, густым, тягучим, как самая вкусная в мире карамель. Сердце, словно пойманная птица, забилось в грудной клетке.       Как же жаль, что всё так, что судьба дала ему так мало времени. Хёнджин только начал чувствовать себя снова живым: наслаждаться вкусом еды, замечать цвет неба, улыбаться без причины. Возможно, он был уже готов полюбить. Возможно, он уже полюбил. Но теперь это не имело никакого значения.       Он зажмурился, с силой, до звёздочек под веками, отгоняя непрошенные слёзы. Сейчас не время. Сейчас нельзя. Слёзы — это эмоции, а они мешают концентрации, которая отделяет его жизнь от смерти.       Хёнджин сделал глубокий вдох, затем медленный выдох — ровно так, как его учил командир, — и открыл глаза.       Он окунул палец в банку с тактической чёрной краской. Холодный, вязкий состав обволок подушечку, и Хёнджин, не глядя, начал наносить полосы. Движения были отточенными, привычными, въевшимися в мышечную память за годы службы. Несколько уверенных, рубленых мазков — и вокруг глаз расцвели зловещие чёрные узоры, превратившие его лицо в боевую маску хищника. Полосы ложились ровно, как всегда, но пальцы едва заметно подрагивали. Впрочем, кто бы разглядел это в темноте? Кто бы заметил дрожь человека, который по собственной воле шагает навстречу своей смерти?       Он стоял перед зеркалом, и в тусклом свете единственной лампы его отражение напоминало бледного, сосредоточенного призрака, уже наполовину ушедшего в туман, из которого не возвращаются. Чёрные полосы вокруг глаз были лишь первым мазком на этом полотне, первой чертой, за которой должно последовать превращение в смертоносную боевую единицу.       Хёнджин повернулся к кровати, где на расстеленной простыне была разложена амуниция. Он начал с чёрного, облегающего, влагоотводящего слоя, который должен был защитить его тело от натирания и сохранить температурный баланс. Ткань скользнула по коже, холодная, почти живая, обтянула мышцы, превращая его фигуру в тёмный силуэт. Потом пришла очередь основного костюма.       Хёнджин поднял с простыни тяжёлый, структурированный комбинезон тёмно-серого, почти чёрного цвета, с вкраплениями бронепластин, которые при движении издавали тихий, едва слышный шелест. Он особенно тщательно проверил крепёж на предплечье для дополнительной защиты и скрытый карман с тактической ручкой и артериальным жгутом.       Комбинезон сел идеально, как и всегда. Чёрные полосы краски на лице сливались с высоким воротником, который защищал шею и нижнюю часть лица.       Дальше он занялся разгрузочной системой. Он застегнул её на животе, подтянул лямки, проверяя, чтобы ничего не болталось. Каждый зажим, каждая пряжка встали на свои места с привычным, звонким щелчком. На груди — карманы для магазинов, четыре штуки, закрытые на быстрые застёжки. С левого бока — тактическая кобура с дополнительной фиксацией, чтобы пистолет не выпал даже при кувырке или падении. С правого — подсумок для гранат, с двумя уже вкрученными запалами. Хёнджин проверил каждый: сдёрнуть чеку можно было даже одной рукой.       На спине, между лопаток, крепился узкий рюкзак-стрингер — достаточно маленький, чтобы не мешать движению, но вместительный, чтобы унести аптечку, запасную радиостанцию, пару батарей и фонарь. Лямки рюкзака пересекались с разгрузкой, создавая сложную, продуманную систему, где ничего не гремело, не болталось, не выдавало присутствия человека в необходимой тишине.       Хёнджин присел на корточки и зашнуровал высокие тактические берцы, защищающие голеностоп от вывихов при любой, самой неудобной постановке ноги.       Поверх ботинок он надел чёрные тактические штаны из ткани с усилением в коленях и промежности, где ткань была двойная, почти броневая. На правом бедре находился ещё один скрытый карман, где лежал нож. Хёнджин коснулся его через ткань, проверяя.       На широком ремне располагалась дополнительная кобура для запасного пистолета на левой ноге, чтобы им можно было выхватить его левой рукой, если правая занята или ранена. Хёнджин привычно отрегулировал ремень, утопив пряжку чуть левее центра — так она не давила на живот при глубоких вдохах и не мешала при стрельбе лёжа.       Закончив с амуницией, он снова подошёл к зеркалу.       Человек в отражении не был похож на него. Это был совсем не тот Хёнджин, который ещё несколько месяцев назад лежал в лазарете, перемазанный йодом, антисептиками и собственной кровью. Это был не тот получеловек, который видел в зеркалах отражения своих мучителей, а затем мучился от приступов панических атак. Он не был похож на того, кто учился заново доверять прикосновениям рук Минхо. Он совершенно не имел ничего общего с тем, кто таял в поцелуе командира, чувствуя себя живым впервые за долгие годы.       Человек по ту сторону зеркала был оружием. Чёрная тактическая форма облегала его, как броня, как вторая кожа. На изуродованном лице пролегли глубокие тени вокруг глаз, взгляд стал бесстрастным, почти механическим, в котором плескалась пугающая готовность убивать.       Высокий воротник, закрывал нижнюю часть лица, а чёрные полосы краски, сливающиеся с тенями под скулами, делали его лицо неузнаваемым. Это была маска профессионала, за которой не разобрать ни боли, ни страха, ни сожалений.       Хёнджин отвернулся от зеркала, бросил последний взгляд на кровать, убедиться, что ничего не забыл, и направился к двери. Движения были бесшумными, плавными, как у хищника, выпущенного на волю. Каждый шаг отдавался глухим стуком подошв по полу, но этот звук был частью его самого, синхронизированным с пульсом, с дыханием, с мерными ударами его сердца, что отсчитывало секунды до выхода.       Он вытащил телефон, который был синхронизирован с данными с браслета Джисона. До определённого момента красный маячок мигал по направлению к порту. Хёнджин знал, что там находится большой, заброшенный склад. Вероятнее всего, они повезут Джисона туда. Он скопировал координаты и по разным зашифрованным каналам направил сообщения командиру, Сынмину, Чанбину, Феликсу и Чонину. Последнему он ещё подписал фразу: «Не подведи».       На пороге Хёнджин замер на мгновение, прикрыл глаза.       «Минхо, командир, прости, что так вышло. Если бы не я, Джисон бы не пострадал. Как мне хотелось бы, чтобы ты знал, что я впервые начал чувствовать что-то настоящее». От этих мыслей внутри стало больно, но у Хёнджина не было времени жалеть себя.       Он сжал руки в кулаки и направился спасать того, кто обязан был жить.

***

      В квартире было темно. Феликс не включал свет — ни в прихожей, ни в комнате, ни на кухне. Получив сообщение с координатами с незнакомого канала, он сразу понял, что это касается Джисона, а значит, отведённого времени оставалось всё меньше. Он двигался в полумраке, который для него, привыкшего к ночным миссиям, был почти естественным светом. Тени не мешали, они помогали, скрывая его от возможных наблюдателей снаружи, от чужих глаз, которые, возможно, всё ещё сканировали окна, выискивая признаки жизни.       Он не знал, следили ли похитители Джисона только за ним. Он не знал, какой у них дальнейший план. Он не знал, сколько их, где они, живой ли ещё Джисон. Вся эта тьма неизвестности давила на плечи. Но именно эта безысходность заставляла его двигаться быстрее, чётче, безжалостнее к самому себе.       Имя Джисона глухо, настойчиво, требовательно пульсировало в висках в такт сердцу. Феликс мысленно прокручивал их последний разговор, где он, чёртов трус, пытался сделать «как лучше»: «Нам надо поговорить», «Я нашёл квартиру», «Будет лучше, если мы снова станем жить раздельно». Он говорил эти слова, не веря самому себе. Ведь на самом деле он просто малодушно боялся, что однажды потеряет Джисона на задании с невысказанным «прости» на губах. И решил, что будет легче, если разорвать самому, если отпустить, если сделать больно сейчас, чтобы не было невыносимо потом.       Каким же он был идиотом.       Теперь Джисона могли отнять у него чужие руки, ведомые безумием и желанием мести. И Феликс не знал, сможет ли он жить с этим, если не успеет.       С этими мыслями он опустился на колени перед большой спортивной сумкой, распахнутой на полу спальни, и принялся собирать свой арсенал взрывчатки.       Сначала упаковал пластит, аккуратно нарезанный квадратами, чтобы можно было лепить в любую форму, втискивать в любую щель, прикреплять к любой поверхности. Феликс заворачивал каждый кусок в специальную термоизоляционную плёнку, чтобы не было ни запаха, ни теплового следа, ни случайной детонации от перегрева. Всего получилось семь килограммов.       Далее Феликс положил электронные детонаторы с программируемой задержкой. Он пересчитал их трижды — десять штук, каждый в индивидуальном пластиковом боксе с запасной батареей. Он убрал их в боковой карман сумки, отдельно от основного заряда, чтобы ни один импульс, не дай бог, не сработал раньше времени.       По свободным отверстиям он распихал провода, соединители, изоленту, запасной пульт дистанционного подрыва.       «Джисон, прости. Я круглый дурак, полный кретин. Я исправлюсь. Только дай шанс» — собственный охрипший голос звучал набатом в висках.       Закончив с сумкой, он поднялся и перешёл к тактической форме. В комнате, где вещи всегда были разложены по своим местам, он нашёл всё практически с закрытыми глазами, потому что не хотел видеть пустую подушку Джисона, его домашние тапки у кровати, кружку на столе, из которой он обычно пил кофе.       Он облачался в форму быстро, механически, каждое движение было отточенным годами службы. Чёрный комбинезон привычно облизал тело. Разгрузка легла на плечи, застёгиваясь на животе привычными щелчками. Нож — на бедро, пистолет — в кобуру на поясе, запасные магазины — в карманы на груди.       Последним штрихом он привёл в порядок волосы. Феликс собрал их в высокий, тугой хвост. Светлые пряди, почти белые в лунном свете, пробивающемся сквозь щель в шторах, скользнули сквозь пальцы и были быстро зафиксированы резинкой.       Он подхватил сумку со взрывчаткой, накинул поверх тактической формы неприметную чёрную кожаную куртку, скрывающую броню и оружие, и направился к двери. На пороге замер, бросил последний взгляд вглубь квартиры. Сердце щемило, разум подкидывал картинки уютного, смеющегося, домашнего Джисона.       Феликс мотнул головой и вышел, захлопнув дверь.       Ночь опустилась на город плотным, бархатным пологом, пряча в своей черноте всё неприглядное и мерзкое, что так хорошо было видно днём. Хёнджин вырулил на знакомую улицу, и двигатель его Suzuki рычал приглушённо, почти совсем тихо — он специально сбросил газ за два квартала до цели, чтобы не спугнуть никого раньше времени. Мотоцикл, чёрный, матовый, сливающийся с асфальтом и тенями, был его верным напарником.       Он остановился в десятке метров от дома Феликса, в густой тени старых раскидистых кустов, что росли вдоль тротуара. Место было выбрано с особой тщательностью — отсюда просматривался и подъезд, и оба подхода к нему, и все возможные пути отхода. Хёнджин заглушил мотор, и тишина мягко обняла его за плечи.       Он достал телефон. Короткое сообщение, составленное ещё час назад, ждало в черновиках. Хёнджин перечитал его в последний раз, проверяя, чтобы оно было понятно только Феликсу и никому больше.       «Молния, горизонт чист. Рапунцель подогнала тебе Нимбус».       Кодовые имена, позывные, намёки на их общее времяпрепровождение — всё, что могло подтвердить: это свой, это Хёнджин. Пальцы дрогнули над экраном секунду, другую, а потом нажали «отправить». Сообщение ушло в холодное цифровое пространство, чтобы через мгновение засветиться на телефоне Феликса.       Осталось только ждать и надеяться, что Ликс всё правильно расшифрует.       Хёнджин спрятал телефон во внутренний карман разгрузки и замер. Теперь он буквально слился с тёмными кустами. Высокий воротник тактической формы был натянут до самых глаз, чёрные полосы краски сливались с тенями под скулами, матовый шлем висел на руле, но лицо уже было скрыто полумраком. Он стоял, прислонившись к мотоциклу, положив одну руку на руль, другую — на холодный металл бензобака. Пальцы подрагивали от адреналина, неизвестности и ожидания.       А вдруг Феликс не поймёт? А вдруг его тоже схватили те же люди, что похитили Джисона?       Хёнджин отогнал эти мысли. Он знал Феликса — тот был профи. Он сделает всё правильно.       Время текло мучительно медленно. Из подъезда вышли две женщины с собачкой — поговорили, посмеялись, ушли. Потом мужчина в деловом костюме, явно задерживающийся на работе, — хлопнул дверцей машины и укатил в сторону города. Потом вновь воцарилась тишина. Хёнджин уже начал прикидывать, сколько ещё ждать, прежде чем подниматься наверх самому, когда дверь подъезда открылась снова.       Феликс вышел быстро, но без суеты — накинутая на плечи куртка, капюшон, низко надвинутый на лоб, руки в карманах. Шёл обычной походкой, не оглядываясь, не ища взглядом никого конкретного.       Хёнджин выждал ещё несколько секунд, давая Феликсу отойти от дверей, от света фонарей, от потенциальных свидетелей. А потом включил фары: три коротких, ритмичных мигания.       Феликс замедлил шаг на долю секунды. Хёнджин заметил, как чуть изменилась походка, как расслабились плечи, как Феликс свернул в его сторону.       — Залезай, — голос Хёнджина прозвучал глухо из-под воротника, когда тень отделилась от мотоцикла, завела его и села в седло, освобождая место сзади. — У нас мало времени.       Феликс не стал задавать вопросов. Он молча перекинул ногу через сиденье, прижался к спине Хёнджина, вцепившись пальцами в тактическую разгрузку. В его хватке было что-то отчаянное, почти испуганное, и Хёнджин на секунду накрыл его ледяные пальцы своей тёплой ладонью.       Перед тем как двинуться в путь, Хёнджин отправил с запасного одноразового телефона сообщение командиру и выкинул гаджет в кусты.       — Держись крепче, — сказал он Феликсу и нажал на газ.       Suzuki взревела и рванула с места, унося их в тёмную, непроглядную ночь.

***

      «Гарри Поттер улетел на Нимбусе с Рапунцель».       Минуты две Минхо просто пялился в экран, тупо уставившись на пришедшее сообщение. Отправитель — незнакомый номер, явно одноразовый, сброшенный через три прокси-сервера.       — Блять, что ещё за ребусы? — почти простонал он, с досадой ударив по бамперу своей машины. — За что мне достались эти дети?       Чанбин заинтересованно заглянул в экран через плечо Минхо и криво улыбнулся. В любой другой обстановке он хохотал бы как ненормальный. Но сейчас было не то время, каждая минута была на счету.       — Да всё же понятно, командир. Феликс с Хёнджином. Феликс — позывной «Молния», у Гарри Поттера на лбу шрам в виде молнии, они явно на мотоцикле Suzuki Inazuma — Inazuma в переводе с японского означает «молния», ну как бы и аллегория на метлу «Нимбус», которая летает как молния, а Хёнджин у нас…       — Принцесса… и Рапунцель у него выгравирована на прикладе винтовки, знаю, — закончил Минхо. — И что ты такой вдруг умный стал? — спросил он недоверчиво, оглядывая Чанбина.       Чанбин в ответ только лишь хмыкнул.       Минхо заметно нервничал. Это было то редкое состояние, когда его привычная, выкованная годами войны броня давала трещину, и сквозь неё просачивались первые звоночки паники. Он стоял у своей машины. Взгляд был устремлён в никуда, накатывающее беспокойство запускало бесконтрольные выбросы адреналина.       Миссия изначально пошла по пизде.       Это было не просто невезение и не просчёт разведки. Всё, что он строил годами, рушилось у него на глазах! В его отряде — в его отряде, чёрт возьми! — похищен человек. Джисон, вечно улыбчивый, шумный Джисон, который умел разрядить любую обстановку, сейчас неизвестно где, неизвестно в чьих руках, неизвестно, жив ли вообще.       А сейчас ещё у них не было чёткого плана. Ни карты, ни численности противника, ни подстраховки. Только примерные координаты, которые прислал Хёнджин. Они даже выходили на задание не единой, чёткой, слаженной командой, как это было всегда. Впервые за долгое время Минхо чувствовал, что почва уходит из-под ног, что привычные рычаги управления не работают, что его люди разбегаются в разные стороны, ведомые собственными демонами.       Это невероятно злило.       Злость заполняла грудную клетку, сжимала горло, пульсировала в висках. Минхо привык всё держать под контролем. Он был командиром — не потому, что любил власть, а потому, что только так, через тотальный контроль над ситуацией, мог гарантировать выживание своих людей. Просчитывать на десять шагов вперёд, видеть все возможные варианты развития событий, иметь запасной план, запасной план к запасному и путь отхода, о котором не знает никто — это был его высший пилотаж.       Но как бороться с разбродом и шатанием в собственных рядах? Как контролировать то, что происходит внутри головы у каждого из них? Хёнджин ушёл в самоволку, прихватив Феликса. Чонин, судя по всему, действовал по собственной инициативе. Они рассыпались, как бисер, и Минхо не мог их собрать.       Он не знал, как это делать. И, честно сказать, столкнулся с таким впервые.       Но рядом с ним, как и много лет назад, был Чанбин.       Чанбин стоял с другой стороны машины, привалившись к капоту. Он не говорил ни слова — не произносил банальных «всё будет хорошо», не раздавал бессмысленных советов, не пытался заглянуть в глаза и найти там ответы. Он просто был. Его массивная фигура и спокойное дыхание действовали на Минхо лучше любых успокоительных.       Чанбин был его личным оплотом спокойствия и уверенности. Он был словно скала, о которую разбивались любые штормы. Минхо знал, что без раздумий умрёт за Чанбина. Как и Чанбин за него. Само существование Чанбина в этом мире делало его, Минхо, чуточку человечнее, чуточку слабее в хорошем смысле, чуточку более живым.       «Странно, — подумал Минхо, фокусируя взгляд и встречаясь глазами с Чанбином. Тот чуть приподнял бровь, готовый по первому приказу срываться с места. — Как же странно, что именно сейчас, в этом хаосе, я чувствую себя почти спокойным рядом с тобой».       А потом в сознание ворвались мысли о Хёнджине — они всегда приходили без спроса и отзывались внутри тягучей, ноющей болью. Она была не острой, не режущей, а именно тягучей, как застывающая смола, которая обволакивает сердце и не даёт ему биться ровно.       На каком-то интуитивном уровне Минхо понимал: похитителям не нужен Джисон. Джисон — просто инструмент, расходный материал, приманка. Крючок, на который они ловят совсем другую рыбу.       Их цель — Хёнджин.       И Хёнджин это знал. Знал — и всё равно пошёл. Не спросил разрешения, не предупредил, не попросил о помощи. Он просто исчез в ночи, увозя на своём мотоцикле Феликса, который, не мог иначе, понимая, что в любой момент может потерять Джисона.       Это была другая война.       Персональная битва Хёнджина с демонами его прошлого, которые снова явились за ним в настоящее.       Минхо зажмурился. Перед глазами встало лицо Хёнджина: бледное, потерянное, отчаявшееся, с разорванным шрамом.       «Вернись, — мысль была такой отчаянной, такой невыносимо личной, что Минхо никогда бы не произнёс её вслух. — Просто вернись живым. Я не хочу хоронить тебя. Я просто лягу рядом с тобой».       Он открыл глаза, медленно и глубоко выдохнул, а затем повернулся к Чанбину.       — Пора, — отрывисто сказал Минхо, и они с Чанбином скользнули внутрь машины.       Минхо нажал на газ, и чёрный Chevrolet Camaro ZL1 1LE сорвался с места. Двигатель взревел, обозначая готовность ворваться в гонку. Ночная трасса расстилалась перед ним бесконечной чёрной лентой, разрываемой только редкими фарами встречных машин да тусклым светом придорожных фонарей. Минхо вёл машину на пределе, но не потому, что спешил, а потому, что внутри него всё горело. Каждая секунда промедления отдавалась в груди гулкими ударами взбесившегося от адреналина сердца.       Они неслись сквозь ночь, и Минхо почти физически ощущал, как время утекает сквозь пальцы, как тает тонкий лёд надежды под ногами. Чанбин сидел рядом, он был молчалив и неподвижен.       А потом в зеркале заднего вида вспыхнули ещё одни фары.       Минхо узнал их сразу. Чёрный внедорожник Toyota Sequoia с затемнёнными стёклами принадлежал Сынмину. Сейчас он был здесь, за рулём, и его машина шла след в след за Camaro, не отставая ни на метр, не пытаясь обогнать, не требуя лидерства.       Он подчёркивал всем своим существованием, что тоже готов умереть бок о бок с командиром, что эта ночь — это последний рубеж, на который они встают все вместе, потому что по-другому просто не умеют.       В салоне джипа было темно. Сынмин не включил даже подсветку приборной панели — ему хватало редкого света, пробивающегося сквозь лобовое стекло. Пальцы его лихорадочно сжимали руль, но лицо было спокойным. У того, кто уже всё для себя решил, не дрожат руки. У того, кто принял смерть как неизбежность, не трясутся колени. Уже долгое время Сынмин был будто опустошён изнутри. Чувства притупились, желания исчезли. Он функционировал, но не жил.       Что мертво, умереть не может.       Он смотрел вперёд, на чёткий силуэт Camaro, и думал о Чанбине. О том, что всё получилось так глупо, а теперь уже поздно что-то менять. Столько нужных слов не было произнесено, зато сколько обидных и лишних фраз он говорил Чанбину. Сынмин не боялся. Только одна бесконечная, всепоглощающая, щемящая тоска выжигала все его внутренности.       Пока он будет следовать за командиром. Это важнее. А что будет дальше — время рассудит.

***

      Suzuki рвала ночь своим низким, рычащим баритоном, вгрызаясь в асфальт разогретыми шинами. Ветер хлестал в лицо, пробирался под высокие воротники тактической формы, но ни Феликс, ни Хёнджин не замечали холода. Внутри горел иной, неконтролируемый жар, который заставляет людей идти на смерть ради других.       Феликс сидел сзади, плотно прижавшись к спине Хёнджина. Одной рукой он обхватил талию впереди сидящего, пальцами вцепившись в ткань разгрузки, вторую — держал наготове, чуть выше бедра, туда, где под тканью формы угадывались очертания дополнительного магазина.       И когда мотоцикл наклонялся в повороте, а тело Хёнджина инстинктивно смещалось, задавая правильный угол, Феликс ловил себя на том, что его пальцы автоматически, на уровне мышечной памяти, скользят по карманам разгрузки: нащупывают кобуру с пистолетом, холодный металл ножа, шершавую поверхность запасной гранаты. Он не искал их специально — руки знали, где и что лежит, так же как знали расположение собственных пальцев. И это ощущение — спина, к которой можно прижаться, оружие, которое можно схватить в любой момент, человек, который не подведёт — было до одури правильным, настоящим, единственно верным в этом обезумевшем мире.       Хёнджин был для Феликса недостающей деталью. Частью механизма, которую вставили в паз, и всё наконец-то заработало без сбоев. Феликс вдруг отчётливо осознал: вот оно, то самое чувство, когда находишь своего, такого же битого жизнью, но не уничтоженного до конца. Хёнджин был человеком, который понимает, не спрашивая, который не осудит за дрожь в руках или за панику в глазах, потому что его руки тоже дрожат, и его глаза тоже видели такое, что не забудется до самой смерти.       Они оба были сломанные жизнью. У каждого была персональная карта боли, выжженная где-то внутри, в тех местах, куда не проникают слова утешения, заботы и участия. Оба были в шрамах — одни видны всем, другие спрятаны глубоко под кожей, под чёрной тканью формы, под маской невозмутимости, которую они носили годами. Оба прожили слишком сложные жизни для их возраста. О таком ветераны боевых действий пишут мемуары в шестьдесят, а не прокручивают в голове на тридцатом году жизни.       И это их объединяло, делая родными людьми. Этот общий ад будто связывал их кровавой алой лентой, напоминая, что они каждый раз оставались живыми и выбирались из пекла чистилища.       Феликс не знал, что их ждёт в конце этого пути. Будет ли засада, перестрелка, удастся ли вытащить Джисона или они оба полягут там, пытаясь пробиться к нему через охрану и пули. Но одно он знал точно: ему будет приятно умереть бок о бок с таким профессионалом, как Хёнджин.       Не потому, что он хотел умереть — нет, чёрт возьми, он хотел жить, хотел увидеть Джисона, хотел попытаться всё исправить, хотел извиниться и, может быть, однажды заслужить прощение. Но если судьба решит иначе, если эта ночь станет последней — пусть.       Пусть последним, что он увидит, будет этот человек перед ним: спина в чёрной разгрузке, уверенный поворот головы, блеск глаз в зеркале заднего вида. Хёнджин был человеком, который не бросит, который будет биться до конца. И Феликс был готов отплатить ему тем же.       Феликс крепче сжал пальцы на талии Хёнджина и склонил голову, коснувшись лбом его плеча. Ветер выл в ушах, дорога уходила вперёд, в темноту, и где-то там, в конце этой чёрной нити, сегодня всё решится.       — Спасибо, — выдохнул Феликс, зная, что ветер всё равно украдёт его слова.       Но Хёнджин, словно услышав, чуть кивнул и чуть сильнее нажал на газ.       Они заглушили мотор за квартал до цели, и тяжёлая тишина обрушилась на них неестественной пустотой после непрерывного рёва Suzuki. Хёнджин, не говоря ни слова, спешился, закатил мотоцикл в густые заросли кустарника у обочины. Феликс скинул сумку со взрывчаткой на землю, присел на корточки, лихорадочно сканируя окрестности.       — Откуда координаты? — голос его прозвучал глухим шёпотом. — Откуда ты знаешь, где он? Хёнджин, ты…       — Просто доверься, — перебил Хёнджин, даже не обернувшись. Он затягивал ремешок на сумке, проверял крепление ножа на бедре. Его голос был ровным, почти безжизненным. — Потом расскажу. Если останемся живы.       Они двинулись к ближайшему люку канализации — Хёнджин впереди, Феликс на несколько шагов позади, прикрывая спину. Двигались бесшумно, как две тени, растворённые в ночном мареве. Пальцы Хёнджина скользнули по ржавому кольцу люка, нащупали выемки для захвата, и с глухим, почти неслышным скрежетом металла крышка приподнялась. Феликс подхватил её с другой стороны, помог сдвинуть в сторону, и в лицо пахнуло сыростью и плесенью.       Они спустились внутрь.       Тьма здесь была плотной, липкой, мерзкой. Хёнджин включил фонарик на запястье — узкий луч скользнул по кирпичным стенам, по маслянистой глади воды в центральном коллекторе, по ржавым трубам, тянувшимся вдоль потолка. Сухой ход начинался слева — узкий, едва заметный лаз, прорубленный в стене неизвестно кем и неизвестно когда. Это была старая инфраструктура портового района, которую давно вывели из эксплуатации, но не уничтожили.       Хёнджин достал тактический планшет, подсвечивая экран голубоватым светом, и несколькими быстрыми движениями вбил координаты. На карте высветился маршрут — извилистый, запутанный, петляющий среди подземных тоннелей, но в итоге выводящий прямо к заброшенному складу на окраине порта.       — Сюда, — шепнул он и шагнул в лаз, не оглядываясь.       Феликс последовал за ним, выставив вперёд пистолет с глушителем. Тишина под землёй была абсолютной — даже их собственное дыхание казалось слишком громким. Каждый шаг отдавался глухим эхом, каждый шорох заставлял их настораживаться. Они шли медленно, крадучись, останавливаясь через каждые несколько метров, прислушиваясь, вглядываясь в темноту. Хёнджин периодически сверялся с планшетом, корректируя направление. Рука его лежала на рукояти ножа.       Путь занял почти час. Или больше — Феликс потерял счёт времени. Когда голова начала кружиться от однообразия кирпичных стен, Хёнджин поднял кулак. Это был знак остановиться. Он прижал палец к губами и указал вверх.       Прямо над ними был люк.       Они остановились под ним, вслушиваясь в звуки снаружи: где-то далеко лаяла собака, ветер гонял по асфальту мусор, и слышались голоса. Точнее, один голос: глухой, мужской, что-то напевающий себе под нос. Феликс и Хёнджин переглянулись. Один наёмник на периметре. Им несказанно везло.       Хёнджин полез первым, бесшумно отодвинул крышку, высунул голову наружу — и тут же убрал, прижавшись спиной к стене тоннеля. Взмах руки: один, с автоматом, стоит спиной в непосредственной близости от люка справа. Он курил и явно не ждал гостей в этом периметре.       Тело Хёнджина двинулось плавно, как у змеи — он выскользнул из люка, присел, и в следующее мгновение его рука метнулась вперёд. Широкий тактический нож описал в воздухе короткую, смертоносную дугу. Металл вошёл в шею наёмника с тихим, чавкающим звуком, и тот осел на землю, даже не вскрикнув. Хёнджин подхватил тело, не давая ему упасть с грохотом, и аккуратно опустил на землю. Феликс вылез следом, уже держа пистолет на изготовку, но стрелять не пришлось.       Они обменялись быстрыми взглядами. Хёнджин выдернул нож, вытер лезвие о куртку убитого, и кивнул в сторону склада.       Здание было старым, заброшенным: бетонные стены, выбитые окна, ржавые ворота. Но внутри, сквозь щели в стенах, пробивался свет и был слышен гул большого количества голосов. Хёнджин и Феликс скользнули внутрь через боковой пролом, оказавшись в огромном цеху, где когда-то, возможно, грузили контейнеры. Сейчас здесь были только тени, мусор и запах сырости.       Хёнджин застыл, прислушался. Судя по голосам, сосредоточение наёмников было внизу, в подвальном помещении — оттуда доносились приглушённые разговоры, смех, звон стекла. Верхние этажи казались пустыми. Он кивнул Феликсу и указал на боковой коридор — туда, где раньше, судя по планировке, располагалась администрация: узкие двери, маленькие комнатки, кабинеты.       Они двинулись по коридору, открывая двери одну за другой. Везде был только хлам, сломанная мебель, окурки да старые газеты.       Феликс начал терять надежду.       А потом Хёнджин открыл очередную дверь — и замер.       Свет из коридора упал внутрь, выхватив из темноты фигуру, прислонённую к дальней стене. Феликс заглянул через плечо Хёнджина — и сердце его остановилось. А потом забилось снова, бешено, больно, разрывая грудную клетку волной боли изнутри.       Джисон сидел на полу, приваленный к шершавому бетону, руки заломлены за спину и стянуты пластиковыми стяжками, ноги связаны верёвкой — настолько туго, что тёмные полосы синяков уже проступили сквозь бледную кожу. Он был только в одних боксерах. Голова безжизненно откинута назад, лицо бледное, губы синие, свидетельствующие о кровопотере и шоке. И под правой лодыжкой, растекаясь по пыльному полу, темнела лужа крови, впитывающаяся в бетон, как единственное свидетельство того, что Джисон ещё жив. Феликс присмотрелся и увидел, как кровь струилась и по левому предплечью.       — Нет, — выдохнул Феликс одними губами. — Нет-нет-нет…       Он рванулся вперёд, но Хёнджин перехватил его за плечо, прижав к стене.       — Тихо, — прошипел Хёнджин ему в самое ухо. Голос его был ледяным, но рука — тёплой, удерживающей, не дающей сорваться в пропасть. — Мы его вытащим отсюда живым. Но сначала — работа. Слышишь меня? Сначала работа.       Феликс судорожно кивнул. В глазах его стояли слёзы — ярость и страх смешались в них, сделав взгляд почти безумным. Но он взял себя в руки. Выдохнул и сжал пистолет покрепче.       Хёнджин опустился на колени рядом с Джисоном, и пол под ним был холодным, липким от крови. Феликс замер в дверях, боясь сделать лишний шаг, боясь дышать, боясь, что если он приблизится, то увидит то, что сломает его окончательно.       Руки Хёнджина двигались быстро, но без суеты. Он достал миниатюрный фонарик, зажал его в зубах, подсвечивая себе, и взял Джисона за подбородок, приподнимая голову. Веки раненого были сомкнуты, лицо восковое, на губах запёкшаяся тёмная корка. Хёнджин большим пальцем аккуратно приподнял веко — зрачок был расширен, вяло реагировал на свет, но всё ещё сужался. Живой, пока ещё живой.       Пульс на шее был нитевидным, слабым, почти неуловимым. Хёнджин считал удары, чувствуя, как утекает время сквозь пальцы. Кровопотеря была колоссальной. Лужа под лодыжкой Джисона продолжала расползаться, впитываясь в бетон тёмным, зловещим пятном. Без хирургического вмешательства и без переливания крови он не протянет и часа. А то и меньше.       Хёнджин поднял голову и встретился взлядом с Феликсом. Тот стоял, привалившись плечом к косяку, и его трясло мелкой, противной дрожью, которую невозможно было скрыть. Пистолет в его руке чуть подрагивал, но глаза смотрели с такой отчаянной надеждой, что у Хёнджина сжалось сердце.       — Слушай меня, — голос Хёнджина был тихим, ровным, почти спокойным. — Помощь неизвестно когда придёт. Мы не знаем, есть ли у нас час или десять минут. Но у меня есть кое-что. — Он полез во внутренний карман разгрузки и извлёк небольшую ампулу с прозрачной, чуть мерцающей жидкостью. — Oneiros, сыворотка глубокого сна. Она замедлит все процессы в его организме до минимума — пульс, дыхание, метаболизм. Кровотечение почти остановится. Это не лечение, Феликс, всего лишь отсрочка. Возможно, единственный шанс дождаться помощи.       Феликс смотрел на ампулу так, будто она была ядовитой змеёй. Его кадык дёрнулся, он судорожно, больно сглотнул.       — Это… это та самая? Из лаборатории Сынмина? Та, от которой… — он не договорил.       — Да, — Хёнджин не стал лгать. — Та, от которой можно не проснуться. Но я украл и антидот. Eos. Его нужно ввести не позднее пятьдесят девятой минуты после Oneiros. Если опоздать… — он замолчал, давая Феликсу возможность самому дорисовать картину.       Феликс зажмурился. Перед глазами всё плыло. Джисон умирал у него на глазах. Придёт ли помощь вовремя — неизвестно. Выживет ли он, если они просто перевяжут рану и будут ждать — неизвестно. А этот рискованный путь давал шанс.       — Делай, — выдохнул Феликс, и голос его сорвался. — Делай, чёрт возьми.       Хёнджин кивнул и развернулся к Джисону.       Сначала он ловко вытянул жгут из бокового кармана тактической формы — широкую, эластичную ленту с мощной застёжкой-липучкой. Одним движением затянул его выше раны, на лодыжке. Кровь, пульсировавшая слабой струйкой, почти сразу остановилась. Не насовсем, но Хёнджин выиграл им ещё несколько минут. Потом стащил с себя пояс и перетянул его над второй раной на предплечье.       Затем он взял ампулу Oneiros, отломил кончик, набрал содержимое в одноразовый шприц, который достал из стерильной упаковки. В полумраке склада игла блеснула тусклым металлическим светом. Хёнджин аккуратно ввёл сыворотку в вену на локтевом сгибе Джисона.       Джисон не шелохнулся. Даже не вздохнул.       А потом Хёнджин повернулся к Феликсу и вложил в его дрожащую ладонь вторую ампулу — Eos. Маленький стеклянный цилиндр с янтарной жидкостью нагрелся от тепла его пальцев.       — Это тебе, — сказал Хёнджин, глядя Феликсу прямо в глаза. — Через пятьдесят восемь минут введёшь. Не раньше — иначе сыворотка не успеет подействовать как надо. Не позже — иначе он не проснётся. Ставь отсчёт на своих смарт-часах.       Феликс сжал ампулу в кулаке, чувствуя, как стекло врезается в кожу, как его собственная кровь пульсирует в такт с обратным отсчётом, который только что запустился на циферблате его часов.       — А ты? — хрипло спросил он. — Ты куда?       Хёнджин уже поправлял разгрузку, проверяя оружие.       — Отвлеку их, — его голос не допускал возражений. — Дам вам время выбраться. А потом встретимся на базе.       — Но…       — Феликс, — Хёнджин посмотрел на негоспокойно, почти ласково. — Присмотри за ним. Где сможешь — разложи взрывчатку, не попадись сам, не опоздай с антидотом. Это твоё самое важное задание, помни об этом.       Он развернулся и вышел в коридор, бесшумной тенью скользя навстречу голосам и свету.       Хёнджин спустился вниз, и каждый шаг давался ему с трудом, потому что воспоминания наваливались на плечи тяжёлым, ледяным грузом. Шум внизу становился всё отчётливее — голоса, смех, звон бутылок.       Он замер в тени у входа в подвальное помещение, оценивая обстановку. Около тридцати человек. Мужчины, в основном крепкие, вооружённые, но расслабленные. Они сидели за длинными самодельными столами из ящиков, пили, курили, играли в карты. Кто-то дремал, прислонившись к стене, кто-то чистил оружие.       Хёнджин узнавал их лица. Не всех, но многих: тех, кто насиловал его в плену, тех, чьи голоса он слышал сквозь стены, когда его тело переставало принадлежать ему самому, тех, чьи сальные улыбки сейчас расплывались при виде него.       Он уверенно ступил в подвальное помещение ангара.       — О, смотрите-ка, — пророкотал один из них. — Наша принцесса вернулась. Соскучился, Хёнджин? А мы по тебе очень скучали.       — А где твоя друзья, сладкий? — подхватил другой, поднимаясь из-за стола и поигрывая ножом. — Или ты решил сдаться? Попросить пощады? Помнится, в прошлый раз ты был не очень разговорчивым. Но мы тебя разговорили.       Жестокий хохот прокатился по помещению. Кто-то хлопнул ладонью по столу, кто-то присвистнул. Сальные взгляды скользили по фигуре Хёнджина, по его тактической форме, по чёрным полосам на лице, словно они видели не бойца, готового к смерти, а привычную добычу, которую уже поймали, уже сломали, уже использовали.       — Помнишь, как ты выл, когда мы пересчитывали твои рёбра? — лениво протянул третий, высокий, худой, с хищным оскалом. — А как ты ползал по полу, умоляя отпустить тебя? Это было так… вдохновляюще.       Хёнджин молчал. Стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на них. Чёрные полосы вокруг глаз делали его взгляд нечеловеческим — пустым, бездонным, мёртвым. Но внутри него разгорался пожар. Но он не мог дать ему разгореться в полную мощь. Сейчас ещё было не время. Сейчас нужно ждать.       На периферии зрения, высоко под потолком, там, где пожарные лестницы переплетались в хитром, ржавом узоре переходов, мелькнула тень.       Едва заметное движение. Бесшумный силуэт, скользнувший между трубами. Хёнджин узнал эту тень мгновенно, безошибочно, как узнают родной голос в толпе.       Это был Чонин. Джокер на месте, а это значит, что он не подведёт. Он обещал.       На душе стало спокойнее. Исход для Хёнджина был предопределён.       — Что молчишь, принцесса? Может быть тебе уже и язык отрезали? — насмехался один из наёмников, делая шаг вперёд. — Может, напомнить, как им пользоваться? У нас тут все свои, можем и повторить сеанс.       А потом мир взорвался в оглушающих звуках выстрелов.       Сначала раздалась стрельба снаружи. Автоматные очереди, короткие, прицельные, рвущие тишину ночи в клочья. Кто-то заорал, кто-то выругался, столы опрокинулись, бутылки разбились, карты полетели на пол. Наёмники заметались, хватая оружие.       А затем в помещение ворвались бойцы «Цербера».       Минхо забежал внутрь первым, как всегда. Чёрная тень в чёрной форме, пистолет на вытянутой руке, два выстрела — и двое упали, даже не успев вскинуть оружие. За ним маячил Чанбин, массивный, неумолимый, как бетонная стена, прикрывающий спину командира. Он стрелял короткими и точными очередями, не давая противнику поднять голову. И следом бесшумно скользнул Сынмин держа нож в одной руке, пистолет в другой.       Трое. Против тридцати.       Неравный и безумный бой. Очевидно, последний.       Минхо оценил обстановку за долю секунды — глаз профессионала, привыкшего считать не друзей, а врагов, искать не выход, а слабые места. Тридцать, нет, уже двадцать восемь противников. Они рассредоточены, но быстро приходили в себя. У них было преимущество в численности, в знакомстве с территорией, в отчаянии загнанных в угол крыс. У них не было только одного — страха.       Но страха не было и у Минхо.       Джисона он не видел. Феликса — тоже. В голове, на фоне свистящих пуль и криков, пронеслись десятки удручающих сценариев, один страшнее другого.       Возможно, уже не успели. Скорее всего опоздали.       Он пригнулся за перевёрнутым столом, перезаряжая пистолет, и встретился взглядом с Хёнджином. Тот стоял в тени у входа, методично отстреливая цели. Он прервался на долю секунды и смотрел в ответ. Во взгляде его было что-то, что заставило сердце Минхо пропустить удар: ледяное спокойствие и тотальное принятие.       — Хёнджин! — крикнул Минхо, но его голос утонул в грохоте выстрелов.       Видимо, это их конец.       И вдруг все выстрелы разом смолкли.       Из боковой двери, неторопливо, с чувством собственного величия, которое въелось в осанку и во взгляд, вошёл генерал Хван. Он был в идеально отутюженной форме, при параде, будто пришёл не на кровавую бойню, а на торжественный приём. Золотые погоны блеснули в тусклом свете подвального помещения, отражая отсветы разбитых ламп. Сзади него стояли его люди.       Генерал презрительно осмотрел поле боя — тела, лужи крови, разбросанные гильзы. Его лицо не выражало ни тени сожаления, ни капли гнева, всего лишь холодное превосходство.       Взгляд его остановился на Хёнджине — тот стоял у входа, в чёрной тактической форме, с чёрными полосами на лице, с ножом в одной руке и пистолетом в другой. Генерал хмыкнул, скривил губы в брезгливой усмешке и медленно, с чувством, сплюнул себе под ноги.       — Как бы я мечтал, чтобы ты не вернулся из того плена, — голос генерала был вкрадчивым, почти ласковым, отчего противные мурашки ползли по коже. — И у меня почти всё получилось. Но бездарный Бан Чан со своим никому не нужным чувством долга и братского плеча влез как всегда некстати.       Он прошёлся по помещению, не глядя на трупы, перешагивая через них, как через мусор. — Я лишился возможности получить суперсекретные разведданные, благодаря которым продвинулся бы по карьерной лестнице ещё дальше. Генеральский погон — это так скучно, знаешь ли. А мне хотелось большего.       Он остановился напротив Хёнджина, смерив его взглядом, в котором смешались отвращение и какое-то больное, извращённое любопытство.       — Но оказалось, не всё потеряно. Ты чем-то восхитил своих похитителей, — голос генерала стал ниже, почти шипящим. — Видимо тем, как ты шикарно подставлял свою никчёмную жопу.       Он снова демонстративно, со смаком сплюнул — на этот раз почти у ног Хёнджина.       — Сегодня у меня будет двойной праздник. Я наконец-то избавлюсь от «Цербера», — он перевёл взгляд на Минхо, и в его глазах полыхнула ненависть. — И уж особенно от тебя, Минхо. Думаешь, я не знаю, как ты планомерно на меня компромат собираешь? Как каждую мою встречу, каждый звонок, каждую грязную сделку фиксируешь? Ты думал, я сплю?       — Всё уже давно собрано, — голос Минхо прозвучал холодно. — И отправлено в соответствующие инстанции сегодня утром и под расписку. Так что празднуй, генерал. Это твой последний праздник.       Лицо Хвана дёрнулось — на секунду в нём промелькнуло нечто похожее на страх, но он быстро взял себя в руки, усмехнулся, достал пистолет.       — Ну что ж, — произнёс он, взводя курок. — Тогда хотя бы умру с чувством выполненного долга и заберу вас всех с собой.       Хёнджин наблюдал за всем, словно в замедленной съёмке.       Каждое движение казалось тягучим, как патока, каждое слово — растянутым, как резина. Он видел лицо генерала, искажённое ненавистью. Видел Минхо, сжавшего зубы до скрежета. Видел Чанбина, готового броситься под пули. Видел Сынмина, чьи руки дрожали от желания выстрелить первым.       И чувствовал — его время пришло.       Нельзя было допустить, чтобы пострадали те, кого он успел полюбить всем сердцем. Эти люди стали ему настоящей семьёй, той, которую он никогда не имел.       Он не мог позволить генералу забрать их с собой.       «Выиграть время. Выиграть время. Выиграть для них время», — билось набатом в висках.        Пульс ускорился, дыхание перехватило. Он знал, что нужно сделать. Знал с того самого момента, как увидел Чонина на пожарной лестнице.       Хёнджин медленно развернулся. Поднял голову, вглядываясь вверх, туда, где в переплетении труб и лестниц затаилась тень. Он молился всем богам, в которых не верил, всем духам, всем случайностям, всем звёздам на небе — лишь бы Чонин понял. Лишь бы не промахнулся. Лишь бы успел.       А затем он приставил руку к виску, отдавая честь, как на параде, словно прощаясь.       Удар сердца.       Капля пота, скатившаяся по виску, оставляя на чёрной полосе краски мокрую дорожку.       Последний вдох.       Выстрел прозвучал внезапно — негромко из-за глушителя, но для Минхо он прогремел как раскат грома.       Хёнджин дёрнулся, словно от удара невидимой силы, успел только обернуться на Минхо — широко распахнутые глаза не отражали страха, только странное, пугающее спокойствие и… безмерное сожаление, запоздалое прощание, нежную любовь, а затем он покачнулся и рухнул на грязный пол, поднимая облако пыли.       На груди, немного выше сердца, начало расползаться тёмное, влажное пятно. Кровь впитывалась в чёрную ткань тактической формы, делая её ещё чернее, ещё беспросветнее. Сердце Минхо в тот же миг разорвалось от боли на миллион осколков.       Он не закричал, не бросился к телу. Он просто остолбенел, белый как мел, глядя на распластанное на полу тело человека, который всего несколько часов назад был живым, тёплым, дышащим. Это был трепетный Хёнджин, его мальчик, который таял в его поцелуях, которого он учил заново чувствовать, которого он, кажется, успел полюбить.       — Мразь, — взревел генерал Хван. — Сдохни, Минхо!       Он вскинул пистолет, наводя на командира.       Но выстрелить не успел.       Пуля откуда-то сверху, от самого потолка, из теней пожарной лестницы, прошила его крупный лоб с идеальной, математической точностью. Он даже дёрнуться не успел. Так и замер на секунду — с расширенными глазами, с открытым ртом. А потом грузно, как срубленное дерево, завалился на спину.       Эхо выстрела растворилось в тишине.       Звенящая тишина накрыла всех. Никто не двигался. Никто не дышал. Только два тела лежали на пыльном полу — отец и сын, которые всю жизнь ненавидели друг друга.       А где-то там, словно в параллельной реальности, Феликс отсчитывал секунды до введения антидота. И не знал, что цена за эту отсрочку была заплачена чужой кровью.       Феликс двигался словно в трансе — механически, планомерно, методично, как заводная кукла, у которой осталось всего несколько минут до того, как сломается пружина.       Взрывчатка, которую он привёз с собой в спортивной сумке, ложилась по периметру склада ровными, продуманными квадратами. Он размещал её в стратегических точках — у несущих балок, у газовых труб, у выходов и входов, там, где детонация нанесёт максимальный урон структуре здания. Пластит крепился к стенам, к полу, к ржавым металлическим конструкциям. Провода тянулись за ним, как чёрные вены, пульсирующие током, готовые в любой момент передать смертельный импульс.       Слёзы наворачивались на глаза постоянно, застилая взгляд, делая мир мутным, расплывчатым. Но руки были твёрдыми. У Феликса не было права на ошибку, он должен был подарить Джисону шанс на жизнь.       Феликс со злостью, с каким-то отчаянным, почти животным остервенением сдёрнул с рук свои полуперчатки, которые Джисон ненавидел. Вспомнилось, как он морщился, как отводил взгляд, как говорил тихо, почти умоляюще: «Сними их, Феликс. Пожалуйста. Ты же знаешь, мне не нравится, когда ты их носишь. Я хочу чувствовать твои руки».       А он, упрямый баран, продолжал носить. Продолжал скрывать шрамы. Продолжал отгораживаться от Джисона даже в исполнении этой пустяковой просьбы.       Идиот. Какой же он был идиот.       Сейчас он смотрел на свои руки в шрамах и гордился в первый раз в своей жизни. Потому что все эти отметины любил Джисон.       Когда последний заряд был установлен, Феликс осторожно поднял Джисона на руки. Он чувствовал как тело любимого человека безвольно обвисает, как голова мотается в такт шагам. Он нашёл ржавые ворота, которые никто не охранял. Видимо, все силы охраны были стянуты в другое место, туда, где сейчас гремели выстрелы и кричали умирающие. Здесь было пусто, тихо и темно.       Феликс аккуратно опустил Джисона на земляной пол, сам на минуту присел рядом, восстанавливая дыхание. В голове лихорадочно прокручивались варианты: куда положить Джисона, как защитить от взрывной волны, если им всё-таки придётся подорвать склад.       И тут к зданию начали подъезжать внедорожники.       Феликс на автомате вскинул пистолет, но тут же опустил, узнав знакомые силуэты. Группа быстрого реагирования Бан Чана. Чёрные машины без опознавательных знаков, тонированные стёкла, двигатели, заглушённые почти бесшумно.       Чан выскочил первым. Феликс не дал ему сказать ни слова, выпалил всё кратко, по-военному чеканя каждое слово: примерное количество противников, расположение взрывчатки, состояние Джисона, введённая сыворотка, время, которое уже почти вышло.       — Вертолёты санавиации будут с минуты на минуту, — Чан положил руку ему на плечо, аккуратно сжал. — Держись. Мы заберём его.       Чан и его верные ребята исчезли в проёме ворот, растворяясь в темноте склада, а Феликс подошёл с Джисоном. Он подхватил его, затащил в один из внедорожников, уложил на заднее сиденье. Голова Джисона безвольно откинулась на подголовник, лицо было бледным, почти прозрачным. Феликс посмотрел на часы.       57 минут.       Сердце ухнуло вниз, в желудок, и забилось где-то там бешено, панически. Всего две минуты отделяют Джисона от жизни — или от вечного сна, из которого нет пробуждения.       Он зубами рванул упаковку со шприцем — пластик хрустнул, поддался, и в руке Феликса оказался маленький стеклянный цилиндр с золотистой, янтарной жидкостью. Пальцы не дрожали, напротив, они были твёрдыми, когда Феликс набирал сыворотку в шприц, выпуская пузырьки воздуха тонкой, прозрачной струйкой.       59 минут.       Он нашёл вену на локтевом сгибе Джисона и аккуратно нажал на поршень. Золотая жидкость уходила в кровь, смешиваясь с той, что уже текла по венам. Феликс отбросил пустой шприц в сторону и схватил Джисона за руку, прижал её к своим губам, к мокрым от слёз щекам.       — Просыпайся, — прошептал он в бледные пальцы. — Пожалуйста, ты только просыпайся. Я всегда буду рядом. Обещаю.       Где-то вдалеке уже слышался рокот вертолётных лопастей, разрезающих ночное небо. А в руках Феликса, сжавших ладонь Джисона, пульсировало одно-единственное желание: чтобы эта последнеяя минута стала началом, а не концом.       Через пару минут всё смешалось в одноцветное пятно: белые халаты, быстрые движения, капельницы, носилки. Передав Джисона в руки парамедиков, Феликс развернулся и бросился обратно к складу.       Ноги несли сами, лёгкие горели огнём, бок кололо от каждого вдоха, но он бежал. Там внутри сражалась его семья. Он ворвался в здание как раз на финальную зачистку. Дым, гарь, трупы, лужи крови, смешанной с гильзами и битым стеклом. Феликс действовал на автомате — два выстрела, короткая очередь, хриплый крик умирающего врага. Ещё два террориста, посмевшие поднять голову, рухнули на пыльный пол, даже не поняв, откуда пришла смерть.       А потом он оглядел помещение.       И еле сдержал крик ужаса.       Тело Хёнджина распласталось на полу посреди чёрной, блестящей лужи крови. Тактическая форма впитала влагу, стала почти зеркальной, отражала тусклый свет разбитых ламп. Лицо — бледное, почти синее, с чёрными полосами краски, застывшее в странном, пугающем спокойствии, глаза закрыты, руки безвольно раскинуты в стороны.       Феликс замер, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как воздух становится вязким, как сердце отказывается биться дальше.       Но тут к телу подошёл Минхо.       Командир был страшен — лицо белое, как мел, глаза пустые, в них не было ни ярости, ни боли, ни надежды. В его взгляде плескалась бесконечная, беспросветная тьма. Он хромал — пуля прошла по касательной, задев правый бок, оставив кровавую борозду на чёрной ткани. Из локтя тоже сочилась кровь, стекая по пальцам и капая на пол, растворяясь в общей луже.       Но Минхо, казалось, не замечал боли. Или заставлял себя не замечать.       Он наклонился, и Феликс увидел, как командир, ловко, подхватил Хёнджина на руки. Одной рукой под спину, другой под колени, прижал к груди, как самое дорогое, что у него было в этой жизни. Может быть, действительно самое дорогое.       Минхо медленно, тяжело, но ровно, превозмогая боль, которая рвала его на части изнутри, понёс свою ношу к выходу. Каждый шаг давался с трудом — хромота усилилась, но он шёл, смотрел вперёд, сквозь дым, сквозь боль, сквозь собственное разрывающееся сердце.       Феликс проводил их взглядом и обернулся.       Чонин и Чан уже ушли проверять периметр — их тени мелькнули в проёме выбитых ворот, растворяясь в ночной тьме. Сынмин тоже был ранен — Феликс заметил это сразу, по тому, как тот неестественно держал левую руку, как пытался идти ровно, но у него получалось плохо, видимо, сказывался болевой шок. Каждый шаг давался с трудом, лицо искажала гримаса боли, но он терпел.       Чанбин, заметив его состояние, подошёл ближе, молча подставил плечо для опоры. Сынмин, обычно такой независимый, такой колючий, почти обессиленно привалился к нему, едва перебирая ногами. Его дыхание было хриплым, поверхностным, и Чанбин чувствовал, как дрожит это тело, как оно борется за каждый шаг.       — Держись, — тихо сказал Чанбин, поддерживая его за талию. — Осталось немного.       Он повёл Сынмина к выходу, уже почти дойдя до спасительной черты, когда что-то заставило его оглянуться назад. Вероятно, это был инстинкт, встроенное шестое чувство, которое годами спасало жизнь на поле боя.       Один из наёмников, которого все считали мёртвым, медленно поднимался с пола. Лицо залито кровью, рука неестественно вывернута, но в другой руке он держал пистолет. И ствол смотрел ровно в спину Сынмину.       Рефлекс сработал быстрее мысли. Чанбин не думал. Он резко развернулся, толкая Сынмина в сторону, вниз, на грязный пол, и сам накрыл его своим телом, заслоняя собой, как щитом.       Выстрел грохнул, эхом раскатившись по помещению.       Пуля вошла в спину, прошла насквозь, пробив грудную клетку. Почти рядом с сердцем. Чанбин почувствовал горячий удар, а потом наступила тишина. Он словно в замедленной съёмке, осел на Сынмина.       Лицо его стало спокойным, почти умиротворённым. Он едва заметно улыбнулся — кривой, виноватой улыбкой, которую Сынмин видел всего несколько раз за всё время их знакомства.       — Прости меня, — выдохнул Чанбин одними губами, почти беззвучно. — Прости…       И отключился.       Тело его обмякло, тяжесть навалилась на Сынмина всей своей массой. Кровь, тёплая, липкая, потекла по рукам, по лицу, по одежде.       Сынмин застыл. Он не мог даже слова вымолвить — крик застрял внутри, терзал горло изнутри, но наружу не вырывался. Только хриплый, почти звериный выдох, только расширенные глаза, глядящие в потолок, только пальцы, судорожно сжимающие ткань чужой формы.       А потом он как ненормальный начал щупать лицо Чанбина. Волосы, лоб, щёки, губы — всё было на месте, но выглядело безжизненно. Плечи, грудь, руки — он трогал их, словно не веря, что тело ещё здесь, что душа не улетела, что есть хоть какой-то шанс.       — Чанбин… Чанбин, нет… — прошептал он, а потом стал трясти его, изо всех сил, отчаянно, почти истерично. — Нет! Нет, не смей! Не смей уходить! Ты не имеешь права! Слышишь меня?!       Но Чанбин, ожидаемо, не приходил в себя. Его голова безвольно моталась из стороны в сторону, веки были сомкнуты, лицо — бледное, спокойное, почти счастливое. Словно он наконец-то нашёл покой, которого так долго искал.       Казалось, что Сынмин лишился рассудка. Его глаза бегали, зрачки расширились, дыхание стало прерывистым, почти паническим. Он кричал что-то несвязное, звал на помощь, но звук застревал в горле, выходил каким-то хриплым, звериным воем.       — Сынмин!       Чьи-то руки схватили его за подбородок, резко, жёстко, заставляя поднять голову. Залитое потом и копотью лицо Феликса было серьёзным, сосредоточенным, почти пугающим.       — Сынмин, посмотри на меня, — голос Феликса звучал твёрдо, но в нём слышалась мольба. — Сыворотка Oneiros. Она у тебя есть? Она нужна быстро и прямо сейчас.       Сынмин растерянно заморгал, и мир начал возвращаться, приобретая знакомые очертания. Он лихорадочно, почти бессознательно, запустил руку в потайной карман разгрузки, нащупал пальцами знакомые стеклянные цилиндры. Всё было на месте.       Он не знал, сколько секунд осталось у Чанбина. Может быть, минута. Может быть, несколько вдохов. Может быть, одно биение сердца. Но он не думал, действовал привычнми механическими движениями. Ампула хрустнула, игла блеснула в тусклом свете, прозрачная жидкость наполнила шприц. Сынмин, не глядя, нашёл вену на шее Чанбина и ввёл укол.       Oneiros вошёл в кровь, и тело Чанбина чуть дрогнуло — может быть, рефлекс, может быть, последний вздох, может быть, просто игра воображения.       В этот момент к ним подбежал Чан. Он не задавал вопросов, не требовал объяснений — просто молча подхватил безжизненное тело Чанбина на руки и быстрым, тяжёлым шагом направился к выходу, туда, где ждали машины и вертолёты с красными крестами на борту.       — За мной! — крикнул он через плечо.       Феликс помог Сынмину подняться — тот не мог идти сам, ноги подкашивались, взгляд был остекленевшим, отрешённым — и они двинулись следом, оставляя за спиной склад, трупы и собственную кровь.       Первым делом Феликс бросился к первому вертолёту, туда, где оставил Джисона. Бортовые огни мигали красным и белым, лопасти несущего винта ещё не раскрутились в полную силу, но двигатель уже работал, готовый в любую секунду поднять машину в небо. Он запрыгнул внутрь, едва не споткнувшись о порог, и замер.       Джисон лежал на носилках, пристёгнутый ремнями, бледный, как полотно, почти сливающийся с белой простынёй. Его тело опутали трубки — капельницы в обе руки, кислородная маска на лице, тонкие прозрачные линии тянулись даже из носа, создавая какой-то жуткий, футуристический рисунок. Кардиомонитор пищал ровно, размеренно, даря единственную надежду: сердце бьётся.       Медик обернулся к Феликсу, мельком глянул на его окровавленную форму, на въевшуюся в кожу копоть, но ничего не сказал. Только кивнул.       — Сыворотка вашего товарища, — он кивнул в сторону склада, имея в виду Сынмина, — творит чудеса. Состояние стабильно тяжёлое, но мы его вытащим. Он крепкий.       Феликс тоже кивнул, не в силах выдавить из себя ни слова. Он смотрел на Джисона — на этот бледный, безжизненный профиль, на синие тени под глазами, на капельницу, медленно отсчитывающую капли. Ещё минуту назад он был готов разрыдаться, упасть на колени, биться головой о борт вертолёта от бессилия. Но внутри вдруг наступила тишина, у него пока ещё осталась надежда.       Он вышел из вертолёта. Ноги ступали по земле мягко, неслышно. Чан стоял в стороне, отдавая последние распоряжения. Его голос был спокойным, чётким, как всегда, но Феликс заметил, как подрагивают пальцы, когда командир поправлял кобуру на поясе. Увидев Феликса, Чан на секунду прервался, перевёл взгляд на склад, потом снова на него — и подмигнул.       Феликс криво, но искренне ухмыльнулся в ответ.       — Как только мы взлетим и отдалимся от места — поджигай! — коротко бросил Чан.       Часть команды погрузилась в вертолёты, часть уже отъезжала на внедорожниках. Феликс запрыгнул внутрь, вытащил пульт. Он снял защиту, положил палец на кнопку, дождался пока наберётся высота и склад начнёт удаляться, и нажал.       Склад взорвался в ту же секунду. Здание сложилось внутрь себя, как карточный домик, а не разлетелось осколками на сотни метров. Ударная волна качнула деревья на опушке, подняла волну пыли.       Феликс смотрел, как рушатся стены, как в небо взлетают снопы искр, как дым застилает горизонт. Внутри было пусто. Он съехал по стене вниз, оказавшись на холодном металлическом полу. Ноги вытянулись сами собой, голова откинулась назад, глаза закрылись. Тряска вертолёта, гул двигателей, запах керосина и крови — всё смешалось в один сплошной, серый, убаюкивающий гул.       В соседнем вертолёте, парамедики боролись за жизнь Хёнджина и Чанбина. Их положили рядом, два бледных тела на носилках, два опутанных трубками силуэта. Состояние обоих было стабильно тяжёлым, но Хёнджин потерял больше крови. Простыни под ним насквозь пропитались алым, перевязки меняли каждые несколько минут, но кровь всё сочилась, упрямо и назойливо.       Минхо сидел рядом, на полу, привалившись спиной к переборке. Он не дал медикам прикоснуться к себе — ни обработать рану на боку, ни зашить рассечённый локоть, ни даже поставить обезболивающий укол. Он словно не чувствовал боли, не замечал, как кровь капает на пол, смешиваясь с той, что текла от носилок Хёнджина.       Его глаза отражали пустоту и ужас. Он смотрел на лицо Хёнджина — бледное, почти прозрачное, с чёрными разводами краски, которые никто не догадался стереть, — и не верил, не хотел верить, что этот человек сейчас балансирует на грани, что его сердце может остановиться в любую секунду. Ведь Минхо понимал, что может и не успеть сказать то, что так и не произнёс вслух. Он сидел, как раненный зверь, забившийся в угол, и сжимал холодную ладонь Хёнджина в своей.       Чонин сидел с другого бока. Он не смотрел на мониторы, не вглядывался в лицо друга — он просто беззвучно плакал. Слёзы текли по щекам, падая на чёрную, закопчённую форму, растворяясь в грязи и крови. Он не вытирал их, не стыдился, не прятал.       Внутри его разрывало от сильных переживаний — он не подвёл Хёнджина, он сделал всё ровно так, как его просили. Но как же он боялся, что он не рассчитает сантиметры траектории выстрела. Он восхищался Хёнджином, его безумным, отчаянным поступком, актом самопожертвования. А ещё ему было очень страшно от мысли, что всё это было напрасно и Хёнджин попросту не выживет.       И где-то там, в беспамятстве, в темноте, Хёнджин, наверное, чувствовал прикосновение — руку Минхо, сжимающую его пальцы. И, может быть, это было единственное, что удерживало его на этой стороне, что заставляло цепляться за призрачные остатки жизни в его теле.       Сынмин сидел рядом с носилками, на которых лежал Чанбин, уронив голову на колени, вжавшись лицом в сгиб собственных рук, будто пытался спрятаться от всего мира. Он не мог смотреть и видеть Чанбина в таком состоянии — бледного, безжизненного, с капельницами, впившимися в вены, с трубками, тянущимися из носа и рта. Это было выше его сил.       Если бы он дал ему шанс. Если бы тогда, в коридоре, в гостиной, в их тысяче и одной ссоре, он просто остановился, выдохнул, повернулся и сказал: «Давай поговорим». Если бы он не был таким упрямым, таким гордым, таким до ужаса напуганным собственной уязвимостью. Если бы он позволил Чанбину подойти ближе, объяснить, попросить прощения, пообещать, что всё изменится. Может быть, тогда всё сложилось бы иначе. Может быть, сейчас было бы легче воспринимать действительность, разделённую тонкой гранью между жизнью и смертью.       Иногда Сынмин поднимал голову. Его взгляд скользил по фигуре Чанбина, останавливаясь на страшно-бледном профиле: острые скулы, впалые щёки, синие тени под глазами. Губы сейчас были серыми, потрескавшимися, почти неживыми. Сынмин сжимал зубы до скрежета, проглатывая ком в горле, и снова переводил взгляд на часы, чтобы не пропустить момент введения антидота.       Назначенная минута наступила.       — Пора, — сказал медик.       Сынмин вцепился пальцами в край носилок, наблюдая, как игла входит в вену Чанбина, как золотистая жидкость медленно покидает шприц, отправляясь в долгое путешествие по сосудам, к сердцу, к мозгу, к каждой клетке умирающего тела. Он затаил дыхание, не моргая, боясь пропустить хоть одно изменение.       Антидот был вколот.       И Чанбин дёрнулся.       Это было резкое, судорожное движение, словно тело внезапно пронзил разряд тока. Носилки качнулись, трубки натянулись, кардиомонитор издал пронзительный, высокий звук, который заставил сердце Сынмина пропустить удар.       Он подскочил на ноги, как ужаленный, отбросив одеяло, которым был укрыт. В глазах загорелась безумная, отчаянная надежда. Он навис над Чанбином, вглядываясь в его лицо, ловя каждое движение, каждую морщинку, каждое дрожание века.       — Чанбин, — прошептал он, и голос его сорвался. — Чанбин, ты меня слышишь? Открой глаза. Пожалуйста. Открой глаза.       Чуда не случилось. Веки Чанбина не дрогнули, губы не разжались, глаза он не открыл. Лицо оставалось таким же бледным, таким же неподвижным, таким же далёким. Только кардиомонитор усилил свой писк, показывая увеличение пульса. Сердце Чанбина билось чаще, возвращаясь к жизни, хотя сам он всё ещё блуждал где-то в лабиринтах беспамятства. Сынмин медленно опустился обратно на колени, не сводя глаз с лица Чанбина. Он чувствовал, как горячие слёзы снова подступают к глазам.       — Ты только вернись, — прошептал Сынмин, касаясь губами холодных пальцев Чанбина. — Вернись, и я обещаю… я обещаю, что выслушаю, что дам тебе шанс. Ты должен мне это чёртово свидание, слышишь?       Медики молча переглянулись и отвернулись, давая им эту минуту — украденную у смерти, купленную кровью и болью, такую хрупкую, такую бесценную. Вертолёт дрожал, разрезая ночное небо, а где-то там, внизу, оставался догорающий склад, генеральские амбиции и десятки ненужных жизней.       Для отряда «Цербер» эта операция стала одной из самых страшных за всю их профессиональную карьеру.       Но ночь всегда темнее перед рассветом.