Housewife pill

***

      Лагерь пах смертью. Не той смертью, которую Джон знал по войне — пороховой, железной, с привкусом крови на зубах. Эта была другой. Тихой. Липкой. Она сочилась из матрасов, на которых омеги сворачивались калачиком, и из стен, пропитанных чужими криками. Из воздуха, который стал слишком густым, слишком тёплым, слишком живым.       Прошло пять дней с момента отмены подавителей. Или шесть. Джон перестал считать. Теперь весь лагерь представлял собой один сплошной запах. Тысячи тел, у которых внезапно включились феромоны после многолетнего безмолвия — смесь страха, боли, отчаяния и той самой, низовой, животной тоски, от которой хотелось вырвать собственную кожу.       Джон сидел на своей койке, сжимая пальцами прогнившую спинку, и пытался дышать ртом, но запах всё равно проникал — сладковатый, гнилостный, чужой.       В соседнем отсеке до сих пор кто-то выл. Не кричал — именно выл, протяжно, по-звериному, как раненый волк. Джон слышал этот звук каждую ночь и каждую ночь зажимал уши ладонями, но вой проходил сквозь пальцы, сквозь череп, сквозь сны, в которых он снова стоял в поле, а небо раскалывалось.       Милдред больше не пытался улыбаться. Он сидел на своей койке, поджав ноги, и смотрел в стену. Глаза у него были красные — не от плача, от бессонницы. На запястьях — следы от верёвок: в первую ночь, когда отмена ударила особенно сильно, он попытался повеситься на ремне.             Соседи сняли. Санитары забрали ремень. Никто не сказал ни слова утешения. Омеги не утешают омег — это считалось дурным тоном, почти содомией. — Ты знаешь, — вдруг сказал Милдред, не отрывая взгляда от стены, — у моего Хэнка есть дом. В пригороде. Белый забор, газон, розарий. Он говорил, что посадит розы. Для меня.       Джон молчал. Слушал вполуха. — Я никогда не любил розы, — продолжил Милдред, и в голосе его появилась странная, надтреснутая интонация, будто он не с собой говорит, а с кем-то, кто давно умер. — Они пахнут слишком приторно. Как похороны. Как ладан…       Он замолчал. Потом добавил тише, почти шёпотом: — Говорят, после распределения становится легче. Когда есть альфа. Когда знаешь, куда идти. Когда…       Он не договорил. Просто сжал губы в тонкую линию и отвернулся к стене. Джон смотрел на его спину, на лопатки, выпирающие под гимнастёркой, и думал — этот человек уже умер. Просто ещё дышит.

***

      На рассвете пришёл доктор. Они организовали медпункт в бывшем портовом складе, где раньше хранили зерно. Теперь здесь пахло мышами, дешёвым карболом и чужой кровью — после ночных течек у некоторых омег начались кровотечения, и санитары сбивались с ног, меняя простыни.       Джона вызвали по списку. Он шёл по коридору, стараясь не смотреть в открытые двери палат. Но взгляд цеплялся сам. Омега, лежащая на боку, подтянув колени к груди, его лицо было мокрым от слёз, а простыни — красными. Омега, мужчина с седыми волосами, который сидел на полу и раскачивался вперёд-назад и что-то бормотал на языке, которого Джон не знал. Парень лет восемнадцати, который сжимал в руке осколок зеркала и смотрел на своё отражение так, будто видел чудовище.       Кабинет был маленьким, тесным, с единственным окном под потолком, через которое пробивался бледный весенний свет. За столом сидел доктор.       Генри Лоуренс. Бета. Лет пятидесяти, с идеально зачёсанными седыми волосами и очками в золотой оправе. Белый халат сиял свежестью — в этом грязном, вонючем лагере он казался пришельцем с другой планеты.       Доктор смотрел на Джона поверх очков, и в глазах его не было ни жалости, ни любопытства. Только ровное, бесконечное спокойствие человека, который видел слишком много, чтобы чему-то удивляться. — Капитан Гиллман? — спросил он, сверяясь с бумагами, голос был тихим, вкрадчивым. — Присаживайтесь.       Джон сел на стул. Металлический, холодный, пахнущий хлоркой. Доктор снял очки, протёр их белоснежным платком, снова надел. — Вы давно на блокаторах? — С сорок первого, — ответил Джон. — Почти пять лет. — Доктор кивнул, будто это что-то значило. — Долгий срок. Долгий, долгий срок. Организм отвык от естественных циклов. Первая течка может быть болезненной. Вы уже столкнулись?       Джон молчал. Отвел взгляд, будто демонстрируя, что не желает отвечать. Доктор поднял глаза, улыбнулся — тонко, одними губами. — Я понимаю, вам трудно говорить. Мужчинам-омегам всегда тяжелее. Общество вновь привыкает к вашей… специфике. Но вы должны понимать: это естественно. Это ваша природа. Сопротивляться бесполезно. — Моя природа, — повторил Джон голос прозвучал глухо, будто из-под воды. — Да. И чем быстрее вы примете её, тем легче будет адаптироваться. — Доктор Лоуренс заглянул в бумаги. — Вас распределяют в Уиллоу-Крик. Хороший округ, я сам там живу. Много молодых семей. Природа. Вы встретите заботу и понимание. Психическое здоровье омег — наш приоритет.       Он протянул Джону рецепт. Маленький листок бумаги, исписанный аккуратным почерком. — Валиум. По одной таблетке два раза в день при тревожности. Не превышайте дозировку. И помните: депрессия, апатия, плаксивость — это нормальные симптомы адаптации. Они пройдут. Со временем.       Джон смотрел на рецепт. Белая бумага, чёрные буквы. Слова, которые ничего не значили. — Я не хочу адаптироваться, — сказал он.       Доктор Лоуренс поднял глаза. На секунду в них мелькнуло что-то — не удивление, скорее любопытство. Как у энтомолога, который нашёл жука с необычной окраской. — Солдат, — сказал он тихо, — война кончилась. Вы больше не нужны стране как боевая единица. Теперь вы нужны ей как семья. Как родитель. Как основа здорового общества. — Он помолчал. — Я понимаю, что это звучит жестоко. Но правда иногда звучит не так, как мы хотим. Вам придётся принять это. Или…       Он не закончил фразу. Просто снова улыбнулся — той же тонкой, застывшей улыбкой — и перевернул страницу в папке. — Следующий.       Джон вышел в коридор. Рецепт он сжал в кулаке, бумага захрустела, пропиталась потом. Вокруг пахло кровью, карболом и чужой бедой.

***

      Память вновь сыграла с ним злую шутку, подкидывая что-то далёкое. Тёплое. Неподходящее к этому месту.       Ему одиннадцать. Он сидит на коленях у матери в маленькой кухне, пахнущей пирогами и сушёными травами. За окном — лето, и солнце падает сквозь занавески, рисуя жёлтые квадраты на поцарапанном полу.       Мать расчёсывает его волосы. Он ещё не стригся тогда — длинные, мягкие, цвета спелой пшеницы, они падают на плечи. Женщина заплетает их в косичку, как девочке, но это не стыдно. Это правильно. Омеги носят длинные волосы до свадьбы, а потом муж-альфа решает, что с ними делать. — Ты будешь чудесной женой, Джонни, — говорит мать, и голос её тёплый, как тесто, как пар над кастрюлей. — Посмотри на себя. Такой красивый. Такой ласковый. Кому-то очень повезёт. — Я буду печь пироги? — спрашивает он, глядя на её руки. Сильные пальцы, покрытые мелкими шрамами от ножа, но такие нежные сейчас. — Будешь. И растить детей. И ухаживать за домом. Альфы любят, когда дома чисто и вкусно пахнет. — А он будет меня бить? — вдруг спрашивает Джон.       Мать замирает на секунду. Потом снова начинает плести косичку, будто не слышала. — Хороший альфа не бьёт, — говорит она тихо. — А плохому мы тебя не отдадим.       Она целует его в макушку. Пахнет от неё мукой, молоком и чем-то сладким — ванилью, наверное. Джон закрывает глаза. Ему хорошо. Ему спокойно.       Он не знает ещё, что через несколько лет война вырвет его из этого мира. Что ему отрежут волосы, вколют блокаторы и скажут: забудь, кто ты.

Ты солдат. Ты капитан. Ты убийца.

      А потом война кончится. И ему снова скажут: вспомни, кто ты.

Ты омега. Ты жена. Ты мать. Ты ничего.

      И он будет стоять между этими двумя правдами, ни одна из которых не станет его собственной.

***

      В лазарет он вернулся поздно вечером. Коридоры опустели, только санитары ходили с кружками — поили кого-то отваром, чтобы сбить температуру. В палате Милдред уже спал — или притворялся спящим, свернувшись клубком на матрасе.       Джон лёг на свою койку. Сжал пальцы в кулаки, закрыл глаза. Запах лагеря никуда не делся — он был везде, липкий, тёплый, живой. Но внутри себя, под этим запахом, он чувствовал что-то ещё.       Озон. Металл. И трава — влажная, свежескошенная, пахнущая детством, которое он убил в себе так давно, что почти забыл.       Мать умерла в сорок третьем. Бомба попала в соседний дом, её накрыло обломками. Джон не плакал на похоронах. Не потому, что не мог — потому что к тому моменту он уже выучил: омеги не плачут прилюдно.       Он запомнил только запах. Пироги, мука, ваниль. И руки, заплетающие косичку.       В кармане лежал рецепт. Маленький листок бумаги — обещание спокойствия. Джон знал, что не будет принимать эти таблетки. Не потому, что был сильным. А потому, что хотел помнить.       Он хотел помнить вкус крови. Хотел помнить, как хрустят чужие кости под пальцами. Хотел помнить, что он — не просто омега. Не мясо для траха. Не будущая мамочка с розовым фартуком.       И ещё — он хотел помнить, как пахнет мать. Как пахнет дом. Как пахнет то, что он потерял навсегда. Даже если весь мир считал иначе.

***

      В скором времени пришли подтверждения приказов о распределении. Мистер Льюис, тот же чиновник с равнодушными глазами, зачитал списки в столовой. Омеги сидели на скамейках, прижавшись друг к другу, и слушали. Кто-то плакал. Кто-то, наоборот, смеялся — нервно, истерично. — Гиллман Джон — округ Джефферсон, Уиллоу-Крик, временное жильё для незамужних омег.       Джон поднялся. Спина прямая, плечи расправлены. Он шёл к выходу, не глядя по сторонам. В дверях его нагнал Милдред. Запыханный, бледный, в руке — узелок с вещами. — Мы в одном поезде, — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Я тоже в Джефферсон. Хэнк уже ждёт. Может, ты даже станешь нашим соседом.       Джон посмотрел на него. На седые виски, на мешки под глазами, на дрожащие пальцы. — Удачи, — сказал он. И ничего не добавил.       Поезд отходил в полдень. Джон сел у окна, положил руки на колени, сжал их в замок. За окном проплывали поля, леса, маленькие станции с жестяными крышами. Люди в чистых костюмах, дети с воздушными шарами, женщины в пёстрых платьях.       Мир, который не замечал войны. Мир, который не замечал его. Джон закрыл глаза. Поезд стучал колёсами, и в этом стуке ему слышалось одно слово — клетка.       Он открыл глаза. Сжал челюсти. На губах — вкус крови. Своей, от прокушенной губы. И чужой — той, давней, с войны. Он умел убивать. Но против этого оружия не было.