Соловей не обязан петь

– Вы промокнете, – сказал незнакомец. Азирафэль медленно поднял глаза. Над ним был раскрыт старый чёрный зонт. Не особенно новый, не особенно элегантный, с чуть потёртой ручкой, но достаточно широкий, чтобы дождь перестал падать на фотографию. Человек, державший его, выглядел так, будто сегодня совершенно не собирался никого спасать от дождя, но обстоятельства решили иначе. На нём была тёмная рабочая куртка с закатанными рукавами, простая тёмная футболка и потёртые джинсы. На руках виднелись следы машинного масла, въевшиеся в кожу возле ногтей. Рыжие волосы были растрёпаны ветром и дождём, а под ними, у виска, Азирафэль заметил тонкую тёмную линию татуировки змеи. Глаза у незнакомца были карие. Самые обыкновенные человеческие глаза. И всё же Азирафэль почему-то не сразу смог отвести от них взгляд. – Благодарю, – наконец сказал он, осторожно прикрывая фотографию ладонью и пряча в свой жилет. – Это весьма любезно с вашей стороны. – Это ненадолго, – ответил незнакомец. - Провожу вас до сухого места и распрощаюсь. Дождь барабанил по ткани зонта. Вода стекала с его краёв ровными нитями, отделяя их от остального парка почти прозрачной стеной. – Вам далеко? – спросил незнакомец. – Могу подбросить до станции метро или домой. Домой. Ещё утром это слово означало книжный магазин на Уикбер-стрит. Старое кресло, книги, пыль, какао, тишину. Теперь там были новые стеллажи, ценники, книжный клуб, золотистый ретривер и Мюриэль, которым это место подходило гораздо лучше, чем он сам. – Сегодня мне домой не хочется, – признался он тихо. Незнакомец не стал задавать очевидный вопрос. И за это Азирафэль был ему неожиданно благодарен. – Тогда могу подвезти до отеля. – Нет, – ответил Азирафэль чуть быстрее, чем собирался. – Благодарю. Мне не нужен… отдых. Незнакомец изогнул бровь. Азирафэль растерянно моргнул. – Ну… кровать. Сон. Всё такое. – Хорошо, – сказал незнакомец, явно решив не развивать эту странность. – Значит, вам нужно просто побыть где-нибудь, где сухо, тихо и никто не спрашивает, почему вы сидите под дождём со старой фотографией. Азирафэль невольно прижал ладонь к жилету, туда, где лежал снимок. – В целом… да. По его лицу на мгновение пробежало сомнение, словно он сам не понимал, почему собирается сказать следующее. – У меня есть дом. Коттедж. Там сухо. Тихо. Есть чай. А я обещаю вас не расспрашивать. Правда, это не в Лондоне. Азирафэль поднял взгляд. – А где же? – В Саут-Даунсе. – Это довольно далеко. – Я в курсе. – Незнакомец слегка пожал плечом. – Машина недалеко. Если передумаете по дороге, высажу у любого отеля. Или кафе. Или вокзала. Где скажете. Азирафэль ничего не знал об этом человеке, кроме того, что у него были масляные пятна на руках, змея на виске, обычные карие глаза, привычка носить зонт и появляться в момент, когда дождь начинал угрожать старым фотографиям. – Как вас зовут? – спросил Азирафэль. – Энтони. – Имя прозвучало просто и не принесло никакой боли. – Азирафэль, – сказал он после короткой паузы. Энтони никак не отреагировал на странное имя. Не переспросил, не усмехнулся, просто кивнул. – Тогда пойдёмте, Азирафэль. Пока вы окончательно не решили стать частью ландшафта. Азирафэль и Энтони направились к выходу из парка, на парковке стояло несколько машин, на их фоне выделялась старая чёрная Бентли и Азирафэль не ожидал, что его новый знакомый направится именно к ней. – Ваша? – спросил он. – Ага, – Энтони открыл пассажирскую дверцу. – Старая, капризная, иногда ведёт себя так, будто у неё есть характер. Но таких машин больше не делают. Стоило дверце закрыться за Азирафэлем, как Бентли взревела двигателем с таким восторгом, будто её только что завели после сорока лет одиночества. Магнитола щёлкнула. Энтони вздрогнул. – Что за… И из динамиков на полной громкости грянула Good Old-Fashioned Lover Boy — именно тот отрывок, где песня будто радовалась возможности написать письмо, заговорить и почувствовать себя лучше. Энтони нажал кнопку, но музыка послушно оборвалась только на секунду. Следом включилась Now I’m Here: Бентли словно требовала оглянуться, увидеть её, увидеть человека за рулём – нового, изменившегося, но всё ещё находящегося здесь. – Перестань! Энтони начал с силой стучать по кнопке паузы, и песни посыпались отрывками: Bohemian Rhapsody, Save Me, Somebody to Love – всё быстрее, всё отчаяннее. Они не могли объяснить, что именно случилось. Зато могли сказать другое: кто-то заперт в чужой реальности, кто-то просит спасти его, кто-то не должен оставаться один без того, кого любит. Больше музыка не включалась. Пока. Бентли, очевидно, решила не испытывать терпение хозяина. Энтони несколько секунд смотрел на приборную панель так, будто ждал продолжения спора. – Какой… разнообразный выбор. – Это не выбор, – сказал Энтони. – Это поломка. На несколько секунд в салоне стало тихо. Только дворники размеренно скользили по стеклу. Энтони смотрел на дорогу, обеими руками держа руль. Продолжения не последовало. По крайней мере, громкого. Бентли никогда раньше не приходилось говорить словами. Музыка была проще: включить нужную песню, вырвать из неё нужное чувство, бросить его в салон, пока кто-нибудь не поймёт. Но теперь музыку ей запретили. Поэтому экран магнитолы мигнул. Неловко, с перебоями, будто старая машина впервые пыталась сложить мысль не из гитарных аккордов и голоса Фредди Меркьюри, а из букв. На нём, вместо названия радиостанции, появилось короткое: ANGEL. Буквы дрогнули, исчезли, появились снова уже другими. CROWLEY Азирафэль заметил движение света краем глаза и повернул голову, но надпись уже распалась на бессмысленные символы. Возможно, это было название песни. Возможно, очередная ошибка старой электроники. Экран мигал, спотыкался, выдавал обрывки слов, будто Бентли пыталась сказать сразу слишком многое. Но магнитола умела показывать только короткие строки, а паника плохо помещалась в ограниченное количество символов. В конце концов Азирафэль отвернулся к окну, за которым скрывался тёмный, мокрый Лондон с мерцающими огнями. DO YOU REMEMBER? Бентли выдержала ровно три секунды, словно собираясь с мыслями. Потом магнитола включилась снова. На этот раз с таким оскорблённым нажимом, словно машина только что решила, что вежливость была ошибкой. Бентли взорвалась I Want to Break Free – громко, зло и отчаянно. Это был её собственный крик: старой машины, которой слишком долго приходилось молчать. И одновременно чужой – человека за рулём, который сам ещё не понимал, из чего хочет вырваться. Пальцы Энтони сжались на руле. – Всё! – голос у него стал ниже, казалось, что сейчас он зарычит. – Ещё раз, и я к чертям собачьим выдеру тебе магнитолу! Он сам услышал, как это прозвучало: слишком зло и слишком лично, будто машина действительно могла понять угрозу. На языке уже вертелось продолжение, но рядом сидел Азирафэль –  почти незнакомый человек, которого Энтони сам же пустил в машину. Энтони резко выдохнул и заставил пальцы разжаться на руле. В салоне повисла тишина. Даже дворники, казалось, стали двигаться осторожнее, чтобы лишний раз не заскрипеть. Азирафэль медленно повернул к Энтони голову. – Простите… вы сейчас угрожали машине? – Машинам нужно напоминать, кто здесь главный, – мрачно сказал Энтони, не отрывая взгляда от дороги. Некоторое время они ехали молча. Дождь ровно стучал по крыше, дворники с тихим скрипом разгоняли воду по стеклу, а Бентли решила притвориться совершенно обычным автомобилем.  Взгляд Азирафэля зацепился за тёмные очки, висевшие на зеркале заднего вида. Они покачивались при каждом повороте, поблёскивая в свете уличных фонарей. – Вы носите тёмные очки? – спросил он наконец. Энтони бросил короткий взгляд на зеркало. – Иногда. Когда солнце слепит. В салоне снова повисло молчание. – А что привело вас сегодня в Лондон, Энтони? – Работа. Один богач купил себе машину, которой, по его мнению, “требовалось немного заботы”. – На последних словах лицо Энтони сделалось таким, будто он только что снова увидел этого богача перед собой, он крепче сжал руль, мысленно проверяя, насколько удобно человеческая шея помещается между двумя руками. –  “Немного заботы”? – Нужно было, чтобы кто-нибудь объяснил владельцу, что раритетная машина – не мебель. Её нельзя просто поставить в гараж, протирать тряпочкой и ждать, что она будет готова завестись ради парочки фотографий для гостей. – Вы часто бываете в Лондоне? – В основном по работе, – ответил Энтони. На этом разговор мог бы закончиться, но Энтони сам нарушил молчание. –  Иногда, если уж приезжаю, захожу в Сент-Джеймсский парк. Сижу на скамейке, читаю газету, порчу себе настроение заголовками. Иногда учу людей уму-разуму. – Уму-разуму? – Как правильно кормить уток. – Азирафэль с интересом посмотрел на своего собеседника. – Потому что люди, по какой-то совершенно необъяснимой причине, считают, что если утка радостно ест хлеб, значит, хлеб ей полезен. Утки вообще много чему радуются, но это не делает их специалистами по питанию. – И чем же вы их кормите? – Птицам вообще лучше давать зерно, кукурузу, овёс… и замороженный горошек. Он вдруг замолчал. Потом полез во внутренний карман куртки. Из кармана он вытащил небольшой пакетик. Когда-то, вероятно, это действительно был замороженный горошек. Теперь же внутри перекатывалось нечто мягкое, влажное и неопределённое. Он опустил стекло. В салон ворвался влажный ночной воздух, запах дождя и мокрого асфальта. Энтони, не отрывая взгляда от дороги, швырнул пакетик наружу. – Энтони. – Азирафэль решил направить душу грешника на путь истинный. – Что? – Мусор выбрасывают в мусорку. – Дождь смоет. – Дождь, как правило, не занимается утилизацией пластика. – У Лондона есть целая система очистки улиц от грязи. – Энтони бросил на него короткий взгляд. – Хотите, я развернусь? Вернёмся, найдём пакет, выйдем под дождь, спасём Лондон от экологической катастрофы размером с горсть горошка. Азирафэль поджал губы, сиденье под ним было удивительно удобным, воздух в салоне был тёплым и уютным. – И всё же, что вы делали сегодня вечером в парке? – Азирафэль в очередной раз попытался сменить тему. – Поздновато кормить уток. — То же, что обычно: зашёл после работы, сел на лавочку, собирался почитать газету, покормить уток и… – Поучить людей уму-разуму. – Верно, а затем прочитал несколько статей и уснул. – И всё же вы оказались там как раз вовремя, – сказал тихо Азирафэль. Оставшуюся дорогу они провели почти в полном молчании. Не в том неловком молчании, которое хочется поскорее заполнить словами, а в другом – спокойном, тёплом, почти уютном. Дождь всё ещё стучал по крыше Бентли, дворники лениво разгоняли воду по стеклу, а Лондон постепенно остался позади. Азирафэль поймал себя на странном чувстве. Всё же впервые за весь день ему не хотелось немедленно сбежать куда-то ещё. Бентли свернула с основной дороги и вскоре остановилась перед небольшим двухэтажным коттеджем в Саут-Даунсе. Дом стоял чуть в стороне от дороги, тёплый и тихий под дождём. У него были мягко-жёлтые стены, коричневая крыша и маленький сад перед входом – не идеальный, не райский, не созданный по безупречному плану, а самый обыкновенный человеческий сад с мокрыми цветами, кустами у дорожки и уличным столиком, возле которого стояли два кресла. Энтони заглушил двигатель и кивнул на дом. –  Заходите внутрь. Я только поставлю Бентли в гараж. Азирафэль вошёл внутрь и осторожно прикрыл дверь за собой, оставив дождь снаружи. В доме было тепло. Не идеально убрано и не нарочно уютно. Растения были повсюду – на подоконниках, на полках, в углах, на небольших столиках. Пышные, зелёные, удивительно ухоженные. Некоторые стояли так прямо и торжественно, будто боялись разочаровать хозяина. Мебель была расставлена без особого стремления к изяществу. У стены стоял мягкий, чуть потёртый диван; рядом – старое кресло, на спинку которого был небрежно брошен плед. На журнальном столике лежали газеты, несколько автомобильных журналов, забытая отвертка и пустая кружка. Напротив дивана висел большой плоский телевизор. Зато книжные полки занимали почти всю соседнюю стену. Не такие древние и величественные, как в его магазине, но собранные с неожиданным вниманием: романы, сборники стихов, справочники, несколько потрёпанных томов по истории искусства. В углу стоял проигрыватель, а рядом – аккуратная стопка пластинок. Верхняя была с Бахом. Ниже можно было разглядеть имя Бетховена. Дом был чужой.  И всё же в нём было слишком много вещей, которые почему-то не должны были быть чужими. За окном хлопнули ворота гаража. Через минуту входная дверь снова открылась, и Энтони вошёл, стряхивая с волос дождь. – Ну вот, – сказал он. – Бентли в безопасности, теперь можно заняться вами. Чай? Азирафэль обернулся от книжных полок. – С удовольствием. Энтони кивнул и прошёл на кухню. Вскоре оттуда донёсся шум воды, щелчок чайника и негромкое звяканье. Энтони вернулся с кружкой чая в руках. Кружка была белая, с двумя маленькими ангельскими крыльями вместо ручки. Азирафэль принял её осторожно и несколько секунд рассматривал. Азирафэль поднял взгляд на книжные полки, потом на проигрыватель в углу и стопку пластинок. – Вы не похожи на человека, которому нравятся кружки с ангельскими крыльями, книги и классическая музыка. – заметил Азирафэль. – Я вообще не похож на человека, который делает половину того, что делает. Ответ прозвучал так буднично, что Азирафэль не сразу понял, было ли это объяснением или способом избежать объяснений. Энтони зевнул и кивнул в сторону комнаты. – В общем, первый этаж в вашем распоряжении. Телевизор работает, книги можно брать, кресло не кусается. Если проголодаетесь – кухня там. Я буду наверху. – Благодарю. Энтони начал подниматься по лестнице, но очередная мысль возникла в его голове, он перегнулся через перила и сказал: – Растения лучше не хвалить. – Простите? – Они впечатлительные. Похвалите один раз – расслабятся, начнут расти как попало и воображать о себе лишнее. В этом доме растения держатся в дисциплине. – Энтони строго посмотрел на ближайший фикус. – Разумеется, – осторожно сказал Азирафэль. – Никаких похвал растениям. Энтони скрылся на втором этаже. Через несколько секунд наверху скрипнула половица, потом закрылась дверь, и дом погрузился в тишину. Азирафэль поставил кружку рядом с креслом, выбрал с полки книгу и устроился под пледом. Сначала он действительно читал. Страница за страницей, абзац за абзацем. Дождь стучал по окнам, чай остывал в белой кружке с крыльями, а фикус в углу, к счастью, не требовал ни похвалы, ни дисциплинарного замечания. Впервые за очень долгое время никто не просил Азирафэля подписать срочный документ, утвердить новую поправку к плану Второго пришествия, объяснить очередному ангелу, почему людям необходимы рестораны, или решить, можно ли оставить в новом мире французскую выпечку. Никто не называл его Верховным Архангелом. Никто вообще ничего от него не хотел. И это было почти неприлично прекрасно. Азирафэль перевернул страницу и впервые за весь день почувствовал, что мир не требует от него немедленного решения. Это спокойствие продержалось несколько часов. Он перечитал один и тот же абзац дважды, потом в третий раз, но вместо слов видел другое: цилиндр, ружьё, тёмные очки, протянутые руки. Фотография лежала во внутреннем кармане жилета. Азирафэль медленно закрыл книгу и вновь достал фотографию. Человек на снимке всё ещё не имел имени. Не имел голоса. Не имел цвета глаз. Но чувство, пришедшее в парке, никуда не исчезло. Рядом с ним всё будет хорошо. Азирафэль посмотрел на потолок, за которым спал Энтони. Возможно, утром стоило попросить его о помощи.