Соловей не обязан петь

Словосочетание повисло в зале. Ангелы услышали его как распоряжение, к которому не прилагалось ни формы, ни номера протокола. Демоны — как угрозу, в которой почему-то не уточнили, кому именно полагается бежать первым. Несколько секунд никто не двигался. Потом одновременно заговорили все. – Простите, – сказала Лиэль, всё ещё прижимая планшет к груди. – Но Страшный суд не может начаться сейчас. – Вот! – немедленно сказал демон с помятой папкой. – Даже они согласны! Нарушение процедуры! Лиэль постаралась не смотреть на демонов, Кроули, Азирафэля и открытый проход в потайную комнату с Книгой Жизни одновременно. – У нас был утверждённый план. На восемнадцать лет. Послезавтра мы должны были отправиться к Сьюзи, будущей матери. Благая весть, группа архангелов, техническая проверка, трансляционное сопровождение… – Лиэль, – мягко сказал Иисус. – Да. Простите. Ангелы, державшие Азирафэля и Кроули, заметно ослабили хватку. Не отпустили – на это всё ещё требовалось распоряжение, желательно в письменном виде, – но удерживать кого-либо силой в присутствии Иисуса Христа внезапно стало выглядеть неудачным пунктом будущего отчёта. Кроули успел только повернуть голову к Азирафэлю. Лиэль продолжила говорить. – Спаситель должен был родиться заново. Младенцем. Через Сьюзи. Он должен был вырасти на Земле, под сопровождением, но без прямого вмешательства. Так было утверждено. Вы не должны были появиться уже… таким. Перед ней стоял взрослый человек с выражением лица того, кто прожил достаточно, чтобы не нуждаться ни в небесном сопровождении, ни в проверке микрофонов, ни в восемнадцати годах воспитательной программы. Иисус посмотрел на неё. Потом на остальных ангелов. Потом на демонов, которые слушали с тем особым удовольствием, с каким одна бюрократия наблюдает за провалом другой. – Вы проверяли хранилище душ? В зале стало тихо. Плохо тихо. – Хранилище… душ? – медленно переспросила Лиэль. – Моей души, – уточнил Иисус. – Той, которую, по вашему плану, следовало направить в новое воплощение через Сьюзи. Вы проверяли, что она там? Ангелы переглянулись. Очень быстро выяснилось, что ответственность всё-таки была назначена. Это, впрочем, не сильно помогло. Из дальнего ряда выступил ангел с таким видом, будто предпочёл бы прямо сейчас оказаться в любом другом отделе мироздания. – Согласно утверждённому графику, хранилище души Спасителя предполагалось открыть непосредственно перед отправлением на Землю. Во избежание преждевременной активации пророческой цепочки, случайного воплощения или иных осложнений. – То есть вы собирались проверить, находится ли душа на месте, – сказал Иисус, – прямо перед тем, как она должна была быть использована. – Да, – почти неслышно сказал ангел. – В соответствии с инструкцией. – Души там давно нет, – сказал Иисус. Лиэль побледнела. Несколько ангелов одновременно начали открывать разные документы на планшетах. Демоны вытянули шеи. – Как давно? – осторожно спросил Азирафэль. Иисус посмотрел на него. Взгляд у него был не сердитый. Скорее усталый и странно человеческий. – Достаточно давно, чтобы прожить не одну жизнь. В зале снова стало тихо, но теперь уже иначе. – По обоюдному соглашению с Отцом, – продолжил Иисус, – я возвращался на Землю. Не как знамение. Не как оружие в конце времён. Не как ребёнок, которому заранее приготовили роль. Просто как человек. Много раз. С разными именами, домами, ошибками, привычками и очень разным отношением к утреннему кофе. Он чуть повернул голову к открытому проходу, за которым всё ещё оставалась Книга Жизни. – Без памяти о том, кем был прежде. До сегодняшнего дня. Азирафэль побледнел. – Я… – Вы попытались стереть моё имя из Книги Жизни, – сказал Иисус. – Но имя оказалось не дверью наружу. Скорее замком на двери внутрь. Кроули тихо выдохнул. – То есть он не стёр тебя. – Нет, – сказал Иисус. – Он меня разбудил. Азирафэль закрыл глаза. – Я не хотел… – Знаю, – сказал Иисус. Он поднял руку, останавливая и его, и всех остальных. – Поговорим об этом позже, – сказал Иисус. – Сейчас у нас, кажется, накопилось достаточно вопросов ко всем присутствующим. Стражи переглянулись. На этот раз никто не стал ждать письменного распоряжения. Они отпустили Азирафэля и Кроули и отступили на шаг. Свет изменился. Сначала почти незаметно. Белизна зала перестала быть ровной и канцелярской. Она потемнела в глубине, обрела тени, линии, направление. Пол под ногами стал плотнее, темнее, словно больше не хотел притворяться безупречной небесной поверхностью и предпочёл стать местом, где можно стоять, отвечать и слышать ответ. Азирафэль почувствовал лёгкое движение воздуха. Его светлая небесная маскировка дрогнула и исчезла. Вместо неё снова были его привычный жилет, пальто, бабочка – всё немного измятое, слишком земное для Небес и потому удивительно правильное. Рядом Кроули резко втянул воздух. Светлый пиджак исчез с него так же тихо, как был когда-то создан. На его месте снова оказались чёрная одежда, узкие линии силуэта, привычная резкость движений. Жёлтые глаза смотрели уже не из чужого небесного костюма, а из облика, который наконец совпадал с памятью. И тёмные очки. Они возникли на его лице почти раньше, чем он успел об этом подумать. Не украшение. Не привычка. Броня. Кроули медленно поднял руку, коснулся дужки очков и будто только тогда понял, что они снова на нём. – Спасибо, – пробормотал он. Потом, помолчав, добавил: – Наверное. Потом зал окончательно изменился. В дальнем конце поднялось возвышение. Не трон и не кафедра – скорее судейское место. По обе стороны возникли длинные ряды скамей. Ангелы почти без слов отступили к одной стороне, демоны – к другой. Азирафэль остался посередине. Кроули тоже. Несколько секунд они молчали, глядя на две стороны зала. Формально – противоположные. В сущности – сейчас удивительно похожие, потому что и те и другие слишком долго готовились к концу человеческого мира. – Значит, Рай и Ад против человечества, а мы опять где-то посередине? – тихо спросил Кроули. Азирафэль посмотрел на ангелов. Потом на демонов. – Я не уверен, что посередине ещё осталось место. Кроули хмыкнул. – Обнадёживает. – Но я знаю, где мы не можем стоять, – сказал Азирафэль. – Не с теми, кто уже решил, что Земля должна закончиться. Кроули медленно перевёл взгляд на зал. – То есть мы защищаем Землю? – Пытаемся, – сказал Азирафэль. – По крайней мере, пока кто-нибудь не предложит вариант получше. – Звучит почти благородно. Терпеть не могу. Иисус сел на судейское место. Не величественно. Устало. Как человек, который не просил себе этот день, но раз уж оказался здесь, намеревался довести его до конца. Он оглядел ангелов. Потом демонов. Потом Азирафэля и Кроули, стоящих между сторонами. – Раз вы все так долго готовились к концу мира, – сказал Иисус, – думаю, будет справедливо наконец спросить, зачем он вам нужен. – Простите, – сказал демон с помятой папкой. И тут же сделал вид, что вовсе не сказал «простите», потому что демон, добровольно извинившийся перед Сыном Божьим, мог потом слишком долго заполнять объяснительную. – А где люди? Несколько ангелов повернулись к нему с таким видом, будто впервые за последние несколько минут демон задал неприятно разумный вопрос. Демон, приободрившись, расправил помятую папку. – Страшный суд, насколько нам известно, должен быть над людьми. С душами, грехами, списками, воплями, плачем, скрежетом зубов и прочими утверждёнными элементами. А людей здесь нет. – Верно, – сказал Иисус. – Тогда кого мы судим? – осторожно спросил один из ангелов. Иисус посмотрел на него. – Пока – никого. В зале стало ещё тише. – Это предварительное заседание, – сказал Иисус. Слово «заседание» заметно успокоило нескольких ангелов и насторожило почти всех демонов. – Перед тем как решать судьбу человечества, – продолжил Иисус, – я хочу услышать тех, кто так долго готовил его конец. Рай. Ад. Ваши доводы. Ваши причины. Ваши ожидания. Он сделал паузу. – И, если они у вас есть, ваши планы на то, что будет после. Последняя фраза произвела на зал куда более сильное впечатление, чем само объявление Страшного суда. Ангелы переглянулись. Демоны тоже. – После? – переспросил демон с папкой. – После конца света, – сказал Иисус. – Обычно у конца чего-либо есть последствия. – Победа, – сказал один из демонов неуверенно. – Чья? – Наша. В смысле… Ада. – А потом? Демон посмотрел на других демонов, словно “потом” должно было лежать у кого-нибудь в документах. – Потом мы будем победителями. – И что будут делать победители? – Радоваться, – предположил кто-то. – Долго? – Ну… первое время точно. Кроули тихо фыркнул и протянул. – Убедительная программа на вечность, – протянул он с тем самым отвращением к слову “вечность”, с которым когда-то уже пытался объяснить Азирафэлю, почему конец света – плохая идея не только для людей. Азирафэль быстро взглянул на него. Он помнил. Один из ангелов выпрямился, явно решив, что Небеса сейчас покажут куда более высокий уровень подготовки. – После Страшного суда наступит новый мир. Праведный. Упорядоченный. Соответствующий Плану. – И что будете делать вы? – спросил Иисус. Ангел уверенно начал: – Мы будем… И остановился. Несколько других ангелов поспешно открыли планшеты. Лиэль тоже опустила взгляд, но выражение её лица быстро стало тревожным. – Направлять праведников? – осторожно предложил кто-то. – Если они уже праведники, – сказал Иисус, – зачем их направлять? – Следить за порядком. – Если новый мир будет без греха, какой порядок вы собираетесь охранять? – Исполнять волю Божью, – сказал другой ангел, и в этой фразе впервые прозвучало не величие, а отчаянная привычка. Иисус посмотрел на него внимательно. – А если воля Божья не в том, чтобы мир закончился? Зал замер. Это был уже не вопрос о сроках, не вопрос о Сьюзи, не вопрос о хранилище душ. Это был вопрос, от которого у ангелов и демонов одновременно исчезла почва под ногами. – План… – начал ангел. – План, – подхватил демон почти в то же мгновение. Оба замолчали и с неудовольствием посмотрели друг на друга. Иисус откинулся на спинку судейского места. – Вот именно. План. Слово прозвучало тихо, но зал почему-то услышал его громче, чем все прежние обвинения. – Небеса хотят, чтобы Земля закончилась, потому что так написано в Плане. Ад хочет, чтобы Земля закончилась, потому что шесть тысяч лет ждал войны, обещанной тем же Планом. Одни называют это исполнением. Другие – реваншем. Одни говорят о спасении. Другие – о победе. Иисус посмотрел сначала на ангелов, потом на демонов. – Но в сущности вы хотите одного и того же. Не мира. Не справедливости. Даже не конца человеческих страданий. Люди для вас давно стали не живыми существами, а доказательством в споре, который начался ещё до них. Полем, на котором наконец можно решить, кто был прав: те, кто остался наверху, или те, кто упал вниз. Он помолчал. – Вы так долго жили внутри истории о конце мира, – сказал Иисус, – что перестали спрашивать, что будет, если конец не наступит. Один из демонов попытался возразить: – Но нам положено… – Знаю, – сказал Иисус. – Вам положено ненавидеть Небеса. Искушать людей. Ждать войны. Он повернулся к ангелам. – Вам положено направлять людей. Осуждать грешников. Ждать суда. Потом снова оглядел весь зал. – Вам всем очень многое было положено. Тысячелетиями. Настолько долго, что вы начали считать назначение смыслом. Лиэль сжала планшет крепче. Демон с помятой папкой перестал её расправлять. – Но если убрать конец света, – тихо сказал Иисус, – что останется? Никто не ответил. И это молчание оказалось первым честным ответом за всё заседание. В зале стало тихо. Иисус перевёл взгляд в центр зала. – Тогда спрошу тех, кто шесть тысяч лет служил противоположным сторонам, но всё равно оказался неспособен отдать Землю на уничтожение. Кроули чуть повернул голову к Азирафэлю. – Это он сейчас про нас? – Полагаю, да. – Неловко. Я не был готов оказаться хорошим примером. Иисус смотрел на них спокойно. – Если Земля останется, – сказал Иисус, – что вы будете делать? Кроули открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл. – Для начала, – сказал он, – я напьюсь. Несколько ангелов возмущённо выпрямились. – Неприличного количества вина, – уточнил Кроули, потому что теперь уже было поздно делать вид, будто он собирался сказать что-нибудь возвышенное. – Очень хорошего вина. Такого, чтобы у бутылки было длинное французское название и цена, от которой у праведников начинаются богословские сомнения. Азирафэль мягко кашлянул. – Я бы, вероятно, начал с какао. Кроули повернул к нему голову. Даже сквозь тёмные очки было понятно, что он не поверил ни одному слову. – Начал? – Ну, – Азирафэль поправил бабочку, – после сегодняшнего дня чашка какао кажется мне вполне разумным первым шагом. – А вторым? Азирафэль посмотрел на него. На мгновение в зале стало странно тихо. – А вторым, – сказал он, – я бы с удовольствием разделил с тобой бутылку вина. Возможно, даже больше одной. Кроули замер. Потом уголок его рта дрогнул. – Послезавтра я прокачусь на Бентли, – сказал Кроули. – Просто прокачусь. Не в Ад. Не в Рай. Не спасать мир. Просто дорога, музыка и скорость. Он замолчал на мгновение, будто сам только сейчас услышал главное слово. Послезавтра. – А потом можно сходить в театр, – сказал Азирафэль. – На новую постановку. Возможно, она окажется прекрасной. Возможно, ужасной. В любом случае потом будет о чём поговорить. – Ты будешь объяснять мне, почему я ничего не понял. – А ты будешь утверждать, что понял всё, но тебе не понравилось. – Верно. Они замолчали на мгновение. И это мгновение оказалось важнее шутки. Потому что завтра ещё можно было представить как чудо: проснуться, убедиться, что мир не закончился, и как-нибудь пережить первый день после конца света. Но послезавтра было другим. Послезавтра означало, что за первым утром будет следующее. Что время не оборвётся сразу после спасения. Что его можно будет не только выигрывать у конца света, но и просто тратить. – Люди всё время что-нибудь придумывают, – сказал Азирафэль уже тише. – Новые книги. Новые песни. Новые пьесы. Новые блюда. Новые ошибки, увы, но иногда и новые способы их исправить. За этим интересно следить. – Они строят машины, – сказал Кроули. – Снимают фильмы. Пишут музыку. Открывают винодельни. Придумывают такие глупости, что хочется лично явиться и потребовать объяснений. А потом вдруг делают что-нибудь такое, из-за чего думаешь: ладно. Пусть продолжают. Азирафэль посмотрел на него. – И мы можем продолжать вместе. Кроули не сразу ответил. – Да, – сказал он наконец. – Это тоже план. Азирафэль осторожно протянул руку. Не торжественно, не напоказ – просто так, будто после всего сказанного иначе уже было нельзя. Кроули посмотрел на его пальцы. На долю секунды в нём дрогнуло привычное желание спрятаться: за очками, за усмешкой, за шагом назад. Но отступать было некуда. Да и, как выяснилось, не очень хотелось. Он взял Азирафэля за руку. – Не очень подробный, – заметил кто-то из ангелов. Кроули повернул голову к небесной стороне. – Зато рабочий. Азирафэль выпрямился. – Мы не знаем, что будем делать через сто лет. Или через тысячу. Может быть, пойдём в Ритц. Может быть, поссоримся из-за нового фильма. Может быть, найдём книгу, которую я ещё не читал. Может быть, Кроули решит, что человечество снова изобрело совершенно неправильную музыку, а через неделю будет слушать её в Бентли. – Не обещаю. – Разумеется. Азирафэль посмотрел на ангелов. Потом на демонов. – Но мы придумаем. Эти слова прозвучали совсем просто. И именно поэтому зал снова замолчал. Потому что у Небес был План. У Ада была война. А у Земли было завтра. И двое существ посреди зала, которые действительно знали, что с ним делать. – Это не довод, – сказал кто-то с небесной стороны. – Это привязанность. Они слишком долго были на Земле. Один уже однажды отвернулся от Небес, вернулся, получил должность Верховного архангела – и снова пошёл против Плана. Азирафэль опустил глаза. Возразить было трудно. – А второй, – добавил демон, – после Антихриста окончательно перестал даже делать вид, что представляет интересы Ада. Когда потом подняли старые дела, выяснилось, что он и до этого был не сотрудником года. С ангелом сотрудничал, апокалипсис саботировал и, кажется, даже Вторую мировую не начинал. – Спасибо, – сказал Кроули. – Всегда приятно, когда тебя оскорбляют с обеих сторон одновременно. – Можно? – раздался голос с небесной стороны. Голос был негромкий, но в зале всё равно обернулись. Возможно, потому что после обвинений и взаимных претензий слово «можно» прозвучало почти вызывающе. Из ряда ангелов осторожно вышли Мюриэль. Мюриэль посмотрели сначала на Азирафэля. Потом на Кроули. Потом на ангелов, которые только что назвали привязанность чем-то почти постыдным. – Мне не доводилось жить на Земле шесть тысяч лет, – сказали они. – И помогать со Вторым пришествием. Мне не поручали ничего важного. Они помолчали и добавили уже твёрже: – Но завтра мне нужно открыть книжный магазин. Потому что люди могут прийти за книгами. Ещё есть Баркли. Его нужно выводить гулять. И он радуется, когда его чешут за ухом. Они помолчали и добавили совсем тихо: – У меня есть планы на четверг. В зале стало так тихо, что даже демоны перестали шуршать бумагами. Потом из ангельского ряда прозвучал ещё один голос: – У меня тоже. Она поднялась не сразу. Сначала посмотрела на соседей, потом на Лиэль, потом на Азирафэля, будто всё ещё ждала разрешения от бывшего Верховного архангела, который больше не был Верховным архангелом, но всё равно оставался тем, кто однажды отправил её на Землю учиться. – У меня лекция в пятницу, – пояснила она. Несколько ангелов неодобрительно зашевелились. – Это было частью подготовки ко Второму пришествию, – быстро добавила она, словно это всё ещё могло её защитить. – Я должна была изучить, как люди передают знания. Лекции. Семинары. Проверочные работы. Очень странная система, особенно когда студенты задают вопросы, на которые преподаватель не знает ответа, но делает вид, что знает. Ангел продолжила тише: – Я помогала одному профессору готовить курс по литературе пятнадцатого века. Он говорил, что почти никто не запишется, а потом записались двенадцать человек. Двенадцать смертных, которые могли бы заниматься чем угодно, но решили читать старые тексты, спорить о них и приходить снова. Она сжала руки. – Я не знаю, что буду делать, если Земля останется. Но, возможно, я могла бы читать с ним лекции дальше. После этого заговорили ещё несколько ангелов. Неловко, по одному, словно каждый надеялся, что потом это можно будет списать на общее волнение и недостаток инструкций. Один сказал, что в маленьком театре настраивает свет. Другая – что по субботам её ждут в благотворительном центре. Третий признался, что помогает в саду при больнице и ждёт, когда зацветут нарциссы. – Прекрасно, – сказал демон с помятой папкой. – Ангелы нашли себе земные занятия. Университеты, рестораны, театры, книжные клубы. Очень трогательно. – Это ничего не доказывает, – поддержал другой демон. – Ангелы всегда были склонны к заботе, порядку и… цветочкам. Среди демонов таких нет. – Вообще-то, – сказал кто-то с адской стороны, – есть. Демоны расступились. Неохотно. Вперёд вышел Эрик. – Я наблюдал за книжным магазином, – сказал он. – Шпионил, – поправил демон с папкой. – Наблюдал, – упрямо повторил Эрик. – За Мюриэль. После Шакс меня назначили представителем Ада в Лондоне. Ну… временно. Или постоянно… Я должен был следить за книжным магазином. А Мюриэль сказали, что если я всё равно буду наблюдать, то могу делать это внутри. Так удобнее. – И теперь ты что, – спросил демон, – тоже продаёшь книги? – Нет, – сказал Эрик. – Я хожу на собрания книжного клуба. По четвергам. В половине седьмого. Он помолчал. – Сейчас мы читаем «К оружию! К оружию!». Я ещё не дочитал. Там дракон, стража и очень много людей, которые делают вид, что понимают, что происходит. Кроули тихо сказал: – Земля в кратком изложении. Эрик кивнул, будто это было совершенно серьёзное литературоведческое замечание. – Если Землю уничтожат, я не узнаю, чем закончится книга. И Баркли не положит голову мне на колени. И Мюриэль не будут ждать меня в четверг. На адской стороне повисло тяжёлое молчание. Иисус долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на ангелов. Потом на демонов. Потом снова на пустое пространство между ними, где стояли Азирафэль и Кроули. – Итак, – сказал он наконец. – На предварительном заседании установлено следующее. Лиэль машинально подняла планшет. Демон с помятой папкой тоже приготовился записывать, хотя, судя по выражению его лица, очень надеялся потом оспорить формулировку. – Небеса не смогли объяснить, зачем Земля должна быть уничтожена, кроме того, что так предписывает План. Ангелы зашевелились. – Ад не смог объяснить, зачем Земля должна быть уничтожена, кроме того, что ему слишком долго обещали войну. Теперь зашевелились демоны. – Обе стороны говорили о порядке, победе, грехе, реванше, справедливости и завершении. Но почти никто не говорил о том, что будет потом. Он сделал паузу. – Кроме тех, кто действительно жил на Земле. Азирафэль и Кроули одновременно посмотрели на зал так, будто каждый, кто считал ужин в Ритце недостаточно веской причиной для сохранения Земли, просто никогда не ужинал в Ритце с правильным существом. – Поэтому, – сказал Иисус, – уничтожения сегодня не будет. В зале поднялся шум. Не крик. Не протест. Скорее звук двух вечных бюрократий, у которых одновременно вынули из рук главный документ и не выдали новый. – Послезавтра ангелы никуда не отправятся, – сказал Иисус. – Сьюзи не станет новой Богоматерью. Не потому, что она не подходит, а потому что в этом больше нет никакого смысла. Я уже здесь. Лиэль медленно опустила планшет. – То есть… группа архангелов, техническая проверка, трансляционное сопровождение и три варианта освещения… – Отменяются, — сказал Иисус. – Особенно три варианта освещения. Шум, поднявшийся после слов об отмене уничтожения, на мгновение стал громче, но быстро потерял уверенность. Ангелы переглядывались, демоны ворчали, и ни одна из сторон, кажется, не понимала, что положено делать, когда конец света отменяют без немедленной замены. Иисус не стал перекрывать их голосом. Он просто ждал. Постепенно зал стих. – Это не окончательный приговор всему мирозданию. Это решение предварительного заседания. Человечество пока не нуждается в вашем конце света. А вы, как выяснилось, нуждаетесь в чём-то другом. – В чём? – спросил один из ангелов слишком быстро. – В выборе, – сказал Иисус. Слово не прогремело. Не вспыхнуло. Не раскололо зал. Просто прозвучало. И от этого стало страшнее. – Рай и Ад не исчезнут завтра, – сказал Иисус. – Люди всё ещё будут умирать, а мёртвых кто-то должен встречать. Он посмотрел сначала на ангелов, потом на демонов. – Но ваша работа больше не будет оправданием для конца Земли. И конец Земли больше не будет смыслом вашей работы. – С этого момента, – продолжил Иисус, – ни один ангел и ни один демон не обязан жить только ради конца Земли. Хотите продолжать работу – продолжайте. Хотите жить среди людей – живите. Хотите спорить или даже воевать друг с другом – для этого будет место, где нет Земли и людей. Хотите сменить сторону или отказаться от стороны вовсе – теперь это тоже выбор. Демон с папкой немного расслабился. – Хотите воевать друг с другом – для этого будет выделено отдельное место. Без Земли. Без людей. Без права втягивать в вашу войну тех, кто не давал на неё согласия. Несколько демонов оживились. Несколько ангелов тоже, но постарались выглядеть так, будто оживились по более нравственным причинам. – Хотите жить среди людей – живите. Учитесь. Работайте. Ошибайтесь. Меняйте занятия. Меняйте сторону, если однажды поймёте, что слово “сторона” больше не объясняет, кто вы. Он посмотрел на ангелов. – Вы можете быть больше, чем служебная функция. Потом на демонов. – И вы тоже. Это, кажется, оскорбило обе стороны почти одинаково. Иисус устало прикрыл глаза на мгновение, как человек, который знал: самое трудное начнётся не тогда, когда все узнают приговор, а тогда, когда им придётся жить после него. – Земля продолжит существовать, – сказал он. – Люди продолжат выбирать. А теперь выбирать придётся и вам. Он поднялся с судейского места. – На сегодня заседание окончено. Зал не сразу понял, что это означает. Ангелы пытались понять, является ли свобода выбора новым распоряжением, требующим подписи, или отменой всех распоряжений сразу. Демоны спорили, можно ли считать отдельное поле для войны победой, поражением или подозрительно щедрой ловушкой. Лиэль уже открыла на планшете пустой документ и смотрела на него с ужасом существа, которому предстояло придумать название для первого протокола после конца конца света. Иисус, казалось, не собирался немедленно всё объяснять. Вместо этого он посмотрел на Азирафэля и Кроули. – Пойдёмте, – сказал он. – Здесь слишком много слушателей для разговора, который давно должен был состояться. – Давно? – переспросил Кроули. – Очень давно, – сказал Иисус. Рядом с судейским возвышением появилась дверь. Её не было секунду назад. В Раю вообще не было дверей, которые появлялись просто потому, что кому-то понадобилось поговорить без протокола. Небеса предпочитали лифты, коридоры, отделы, приёмные, залы ожидания и кабинеты, где всё выглядело так, будто белый цвет когда-то получил повышение и с тех пор не допускал конкуренции. Эта дверь была другой. Деревянной. Немного тёмной. С обычной латунной ручкой, слегка потёртой от прикосновений, которых у неё, строго говоря, ещё не могло быть. За дверью оказался кабинет. Но не небесный. Это был обычный человеческий кабинет: тёплые стены, неидеально ровный ковёр, книжный шкаф, письменный стол с чашкой, в которой давно остыл чай, три кресла, одно из которых чуть скрипнуло, когда Азирафэль сел. На подоконнике стояло растение. Кроули автоматически посмотрел на него строго. Растение, видимо, решило расти прилично. – Садитесь, – сказал Иисус. Азирафэль сел осторожно, всё ещё слишком прямо, как будто часть его ждала, что сейчас войдёт кто-нибудь из Небесной администрации и потребует объяснить, на каком основании в Раю появился ковёр такого нерегламентированного оттенка. Кроули остался стоять. Потом всё-таки сел, но с таким видом, будто делает креслу большое одолжение. Иисус сел напротив них. Уже не на судейское место. Просто в кресло. Устало, по-человечески, чуть наклонившись вперёд и сцепив руки. Некоторое время он молчал. Потом сказал: – Прежде всего я хочу попросить у вас прощения. Азирафэль замер. Кроули тоже. Только у него это выразилось в том, что он перестал делать вид, будто рассматривает книжные корешки. – От себя, – продолжил Иисус. – И от Отца. За то, что вы снова оказались втянуты в историю с концом света. Кроули медленно снял очки на несколько сантиметров, посмотрел на него жёлтыми глазами и снова надел. – “Снова” – хорошее слово. Азирафэль тихо произнёс: – Кроули. – Что? Он сам начал с извинений. Это, между прочим, редкий шанс. – И я не прошу вас принять их сразу, – сказал Иисус. – И тем более не прошу делать вид, что всё было необходимо и прекрасно устроено. Это было не прекрасно. И не всегда необходимо. Он посмотрел сначала на Азирафэля, потом на Кроули. – Но, кажется, у вас есть вопросы. Кроули коротко усмехнулся. – У нас есть шесть тысяч лет вопросов. – Я отвечу на те, на которые могу ответить. – А на остальные? – На остальные, – сказал Иисус, – я постараюсь не врать. Это, неожиданно, прозвучало лучше любого обещания. Азирафэль сжал пальцы на подлокотнике кресла. Вопросов было слишком много. Но первым сорвался не самый личный вопрос. Или, возможно, как раз самый личный – просто спрятанный за осторожной формулировкой. – Вы сказали, что это было первое заседание, – произнёс он. – Предварительное. Значит… вопрос об уничтожении Земли всё ещё не снят окончательно? Иисус долго смотрел на него. Не строго. Не свысока. Так смотрит человек, которому очень не хочется произносить ответ, потому что любой ответ окажется недостаточным для того, кто слишком долго боялся. – Я очень надеюсь, – сказал он наконец, – что этого никогда не произойдёт. Азирафэль выдохнул не сразу. Кроули, наоборот, слишком резко. – “Надеюсь” – не то слово, которое хочется слышать от тебя в разговоре о конце мира. – Другого честного слова у меня нет, – сказал Иисус. – Уничтожение мира не должно быть целью. Не наградой для праведников. Не победой Небес. Не реваншем Ада. И уж точно не способом доказать, что старый План был прав. Он опустил взгляд на свои руки. – Это крайний предел. То, о чём можно говорить только тогда, когда в мире больше невозможно оставить ни одной живой частицы счастья. Когда всё, что осталось, – пустота, боль, разруха, отчаяние. Когда продолжение становится не жизнью, а бесконечным удержанием страдания. В кабинете стало тихо. – Тогда, возможно, – продолжил Иисус очень мягко, – речь шла бы уже не об уничтожении. А о том, чтобы позволить закончиться тому, что больше нельзя исцелить. Не как наказание. Как покой. Как последняя милость к миру, в котором продолжение стало бы только новым способом страдать. – Но Земля не такая, – тихо сказал Азирафэль. – Нет, – ответил Иисус. И впервые за весь разговор в его голосе прозвучала настоящая уверенность. – Земля не такая. На ней всё ещё есть боль, жестокость и страх. Но там есть и то, ради чего стоит лечить, а не заканчивать. Люди всё ещё способны выбирать. Меняться. Причинять вред – и останавливаться. Терять – и снова любить. Пока это возможно, конец не должен быть ответом. Кроули коротко усмехнулся. – Замечательно. Азирафэль повернул к нему голову. – Кроули… – Нет, правда, замечательно. Земля живая, люди ещё могут меняться, конец света не нужен. Прекрасно. Он снял очки. – Тогда зачем всё это было? Падение. Ад. Рай. План. Шесть тысяч лет ожидания конца. Люди как поле для спора. Ангелы и демоны, которым всё это время объясняли, что однажды они должны сойтись в последней войне. Иисус не удивился. После вопроса Азирафэля о будущем Земли он, кажется, ждал именно этого – вопроса Кроули о самом начале. – Отец создала мироздание почти по-человечески. Из одиночества. Из любопытства. Из желания посмотреть, что получится, если пустота перестанет быть пустотой. Люди делают похожие вещи, когда им скучно: придумывают истории, заводят сады, строят дома, начинают игру, не всегда понимая, во что она превратится. – Игру, – повторил Кроули. Иисус не отвёл взгляда. – Шесть тысяч лет казались долгим сроком. Достаточным, чтобы всё началось, развилось и завершилось. Был План. Были роли. Были ангелы, которым поручили порядок. Были люди, которым дали выбор. В комнате стало тише. – Люди могли удивлять, – продолжил Иисус. – И удивляли. Постоянно. Они делали ужасное, потом невозможное, потом смешное, потом прекрасное. Они нарушали ожидания даже тогда, когда ожидания были записаны очень уверенной рукой. Отец смотрела. И ей становилось интересно, что будет дальше. Кроули молчал. Азирафэль тоже. – Потом появились вы, – сказал Иисус. Азирафэль вздрогнул. – Мы? – Ангел и демон, которые слишком часто оказывались рядом. Демон, который задавал вопросы. Ангел, который видел, чем заканчивается несогласие, но упорно продолжал делать то, что считал правильным. Азирафэль медленно поднял глаза. – Тогда почему я не пал? Вопрос прозвучал тише, чем он ожидал. Почти виновато. Будто он спрашивал не о милости, а о странной ошибке в собственном деле. Кроули резко повернул к нему голову. Иисус не ответил сразу. – Потому что Отцу стало интересно, – сказал он наконец. Азирафэль моргнул. – Интересно? – Куда это приведёт. Кроули тихо, почти зло усмехнулся. – Прекрасно. Значит, ангел не пал, потому что стал занимательным исключением. – Отчасти, – сказал Иисус. – И это не оправдание. Но это ответ. Азирафэль сжал пальцы на подлокотнике. – Я не понимаю. – Ты видел, что бывает с теми, кто не соглашается, – сказал Иисус. – Видел Падение. Видел страх, наказание, потерю. Знал, что несогласие с Планом может стоить дома, имени, памяти, всего. И всё равно, когда перед тобой оказывались те, кто нуждался в помощи, ты снова и снова выбирал не инструкцию, а милосердие. Он говорил мягко, но каждое слово ложилось слишком точно. – Отец хотела увидеть, – продолжил Иисус, – что получится, если ангел, созданный для послушания, получит достаточно времени, чтобы научиться выбирать. Азирафэль молчал. Кроули тоже молчал, но молчание у него было совсем другим: колючим, напряжённым, готовым в любой момент стать обвинением. – И что получилось? – спросил он наконец. Иисус посмотрел на него. – Получилось, что План перестал быть единственной возможностью. Кроули прищурился. – Это сейчас прозвучало подозрительно похоже на “так было надо”. – Тогда скажу проще, – ответил Иисус. – Отец начала оставлять обходные пути. Азирафэль поднял голову. – Обходные пути? – Не приказы. Не новые скрижали. Не инструкции мелким шрифтом внизу пророчества. Возможности. Повороты в слишком прямой дороге. Места, где мир мог свернуть, если кто-нибудь действительно захочет свернуть. Иисус чуть помолчал. – Иногда шанс начинается с ошибки, – сказал он. – С неверно понятой инструкции, не той палаты, не той колыбели. Сам по себе сбой ещё ничего не спасает. Но он оставляет место для выбора. Кроули медленно сказал: – Антихрист. – Да, – сказал Иисус. – В том числе. Азирафэль вздрогнул. – Та самая подмена, – сказал он почти неслышно. – Антихрист должен был прийти в тщательно подготовленных обстоятельствах, – сказал Иисус. – Всё было рассчитано: дипломатическая семья, сатанинские монахини, изображающие акушерок, подмена младенцев. Достаточно сложная схема, чтобы Небеса и Ад сочли её надёжной. Кроули поморщился. – Она была надёжной. Почти. – Почти, – согласился Иисус. – Но в нужный момент в нужное место приехала семья Янгов. Обычная английская семья. Монахини не поняли язык подмигиваний, младенцев перепутали, и Антихрист оказался не в доме американского дипломата, а в семье, где его не растили как конец света. Азирафэль тихо опустил взгляд. – Мы с Кроули пытались направлять другого мальчика. – Да. Садовник, няня, учителя, осторожное влияние с обеих сторон, – сказал Кроули. – Сработало ужасно. – К счастью, – мягко сказал Иисус. Кроули открыл рот, потом закрыл. – Ладно. Тут спорить не буду. – Адам вырос не символом, не оружием и не ребёнком, которому заранее приготовили роль в конце света, – продолжил Иисус. – Он вырос мальчиком. С родителями, друзьями, собакой, деревней и собственным представлением о том, каким должен быть мир. И когда пришло время, он выбрал не План. Он выбрал Землю. Иисус посмотрел на них обоих. – А вы помогли ему дойти до этого выбора. Даже если большую часть времени помогали совсем не тому ребёнку. – Но Апокалипсис не случился, – заметил Кроули. – Это должно было стать концом истории, – сказал Иисус. – Должно было. Кроули чуть склонил голову. – Но, разумеется, не стало. – Нет, – сказал Иисус. – Потому что Рай и Ад не отказались от конца света. Они просто лишились первого способа его устроить. Азирафэль медленно поднял глаза. – Второе пришествие. – Обходной путь, – сказал Иисус. – Новый конец для истории, которая уже однажды отказалась закончиться. Ангелы всё ещё хотели исполнения Плана. Демоны всё ещё хотели войны. Никто не знал, что делать с миром, который выжил не по инструкции. Кроули сжал очки в руке. – И тогда снова понадобились мы. Иисус посмотрел на него. Потом на Азирафэля. – Да. Простое слово легло между ними тяжелее любого оправдания. – Метатрону не было приказано причинить вам боль, – сказал Иисус. – Он сделал собственный выбор. Он воспользовался властью, страхом, Книгой Жизни и твоей любовью к Небесам, Азирафэль. А твою любовь к нему, Кроули, попытался обратить против вас обоих. Кроули ничего не ответил. – Но сама мысль вернуть Азирафэля на Небеса, – продолжил Иисус тише, – появилась не случайно. Бог допустила её. Подтолкнула. Не как приказ, не как гром с небес. Скорее как идею, которая показалась всем участникам очень разумной, потому что совпадала с тем, чего они уже хотели. Азирафэль побледнел. – Меня вернули не потому, что я мог всё исправить. – И потому тоже, – сказал Иисус. – В нужные моменты ты действительно умеешь исправлять невозможное. Вы оба умеете. Ужасно, хаотично, с опозданием и почти всегда без плана, но умеете. Кроули коротко усмехнулся. – Восхитительная рекомендация. – Но вас снова втянули в историю, которую вы уже однажды пытались оставить позади, – сказал Иисус. – И за это я, от имени Отца, я прошу прощения. Некоторое время никто не говорил. Азирафэль молчал. Он не был уверен, что сейчас хочет услышать извинения. Извинения требовали ответа. А ответа у него не было. Кроули, судя по лицу, ответ имел, но он точно не подходил для вежливой беседы с Сыном Божьим. Иисус посмотрел на них обоих и, кажется, понял это. – Я не буду просить вас простить это сейчас, – сказал он. – Прощение нельзя требовать как очередную подпись в конце отчёта. Кроули медленно поднял бровь. – Неплохое начало. – И я не буду говорить, что всё было необходимо, – продолжил Иисус. – Потому что это слишком часто говорят тем, кому причинили боль. Иногда это правда. Чаще – просто удобный способ не отвечать за последствия. Азирафэль тихо вдохнул. – Тогда что теперь? – Теперь – реформы. Долгие, неприятные, запутанные, с сопротивлением с обеих сторон и с огромным количеством существ, которые впервые за шесть тысяч лет узнают, что смысл жизни не обязан быть выдан им сверху. – Смерть не исчезнет, – сказал Иисус. – И последствия тоже. Кроули чуть повернул голову. – Последствия. – Да. Тот, кто сознательно причинял боль, пользовался властью, ломал чужие жизни и не хотел останавливаться, должен будет ответить. Но старая система слишком часто делала вид, что человеческая жизнь помещается в одну графу. Иисус помолчал. – Страх, голод, принуждение, отчаяние, незнание, раскаяние, способность измениться – всё это имеет значение. Не для того, чтобы отменить зло. А для того, чтобы судить не форму, а жизнь. – Звучит долго, – сказал Кроули. – Очень долго, – ответил Иисус. – Поэтому Рай и Ад не закрываются. Люди всё ещё будут умирать. Души всё ещё нужно будет встречать. Поступки всё ещё нужно будет понимать, а не просто раскладывать по папкам. Он посмотрел в сторону зала, где ещё недавно ангелы и демоны стояли по разные стороны, будто это само по себе что-то объясняло. – Рай и Ад перестают быть машиной конца света. Теперь им придётся стать тем, чем они должны были быть: местом, где с душами разбираются по-настоящему. – А с теми, кто эту машину построил? – спросил Кроули. Азирафэль посмотрел на него. Кроули говорил спокойно, но слишком прямо. – Архангелы, Метатрон, Люцифер, князья Ада, – продолжил он. – Все главные любители Планов, войн и вечного порядка. Очень удобно, что сегодня они не сидели на скамьях. – Не удобно, – сказал Иисус. – Отдельно. Кроули прищурился. – Отдельно. – Сегодня нужно было остановить конец света, – сказал Иисус. – И показать тем, кто веками считал себя только служебной функцией, что у них есть выбор. Ангелам. Демонам. Тем, кто привык выполнять приказы и думать, что смысл уже выдан вместе с должностью. Он сделал паузу. – С теми, кто отдавал приказы, разговор будет другим. Дольше. Жёстче. И гораздо менее публичным. – То есть Метатрону просто так не сойдёт, — сказал Кроули. – Ничего уже не сойдёт “просто так”, – ответил Иисус. – Но это не значит, что всё сведётся к тому, чтобы найти одного виновного, поставить печать и закрыть дело. Это было бы слишком похоже на старую систему. Азирафэль тихо сказал: – Тогда как? – Придётся разбирать, кто что сделал. Кто приказывал. Кто исполнял. Кто молчал. Кто боялся. Кто пользовался властью. Кто сам оказался частью системы, которую теперь защищает просто потому, что не знает, как жить без неё. Иисус посмотрел на Кроули. – Люцифер увидел несправедливость раньше многих. А потом превратил её в войну. Метатрон остался Голосом Бога в мире, где Бог слишком долго молчала, и начал говорить так, будто это молчание принадлежит ему. Это не оправдание. Но без этого нельзя понять, что именно нужно исправлять. – Долго и муторно, – сказал Кроули. – Очень, – сказал Иисус. – Настоящие реформы обычно именно такие. Азирафэль помолчал. Вопрос, который пришёл ему в голову, был, возможно, не самым важным из всех оставшихся. Но после разговора о свободе выбора он прозвучал почти неизбежно. – А вы? Иисус посмотрел на него. – Я? – Ваша земная жизнь, – осторожно сказал Азирафэль. – Вы ведь… оставляете её. Добровольно? Кроули чуть повернул голову. Судя по выражению лица, он тоже хотел услышать ответ, хотя собирался сделать вид, что просто проверяет, не готовится ли очередная небесная ловушка. Иисус не сразу ответил. – Нет, – сказал он наконец. – Не совсем добровольно. И не с радостью. Азирафэль растерянно моргнул. – Я бы с большим удовольствием занялся чем-нибудь другим, – сказал Иисус. – Вернулся бы домой. Разобрал бы почту. Написал бы людям, которые теперь наверняка считают, что я очень странно исчез посреди дня. Возможно, наконец взял бы отпуск. Кроули сухо сказал: – Хорошее желание. Обычно за него мироздание сразу наказывает срочной работой. – Да, – сказал Иисус. – Я заметил. Он посмотрел куда-то в сторону, туда, где за стенами Небес продолжалась Земля: с дорогами, квартирами, недопитым кофе, непрочитанными сообщениями и людьми, которые не знали, что их привычный день только что едва не стал последним. – Я не рад отказываться от этой жизни, – сказал он тише. – Ни от этой, ни от возможности просто быть человеком ещё какое-то время. Но Отец слишком долго оставлял мироздание разбираться с последствиями старого Плана. Теперь эти последствия нужно исправлять. И я могу помочь. – А потом? – спросил Азирафэль. Иисус чуть улыбнулся. – Потом, надеюсь, снова поживу. Как-нибудь. Когда-нибудь. Может быть, с памятью. Может быть, без. Может быть, совсем иначе. – То есть вы тоже выбираете, – сказал Азирафэль. – Да, – ответил Иисус. – Не потому что мне нравится этот выбор. А потому что иногда свобода воли означает не “делать то, чего хочется”, а “понять, за что ты готов отвечать”. Азирафэль посмотрел на Кроули. И в этом взгляде вдруг оказалось всё: Ритц, Бентли, книги, театр, вино, какао, завтрашний день, который ещё несколько часов назад мог не наступить. Земля перестала быть задачей, которую нужно спасти ради правильного ответа. Она стала местом, где они выбрали друг друга. И за этот выбор Азирафэль был готов отвечать. Кроули молчал, но не отвёл взгляда. И это, пожалуй, было ответом. Иисус понял. – А теперь идите, – сказал он. – У вас есть чем заняться завтра.