Большой парень

Выследить и поймать жертву — не так трудно, особенно если ты ничем не отличаешься от двух миллионов человек из округа Марион, и особенно если ты конвенционально красив, то есть, попросту говоря, вышел лицом и фигурой и другим людям даже бессознательно симпатичен, и посторонние, особенно девушки, особенно такие славные, как эта малышка, малышка Кэти, даже не подумают, что ты больной психопат и ублюдок с пилой и топором, спрятанными в кожаном портфеле. А ты, между прочим, именно такой и есть. Индианаполис, тысяча девятьсот девяносто четвертый год. Город промышленности и машиностроения. Живое и пульсирующее транспортное сердце Америки, сквозь которое уже многие десятилетия проходит сотня дорожных артерий для легковых и большегрузных автомобилей. Столица автоспорта с тысяча девятьсот одиннадцатого года, с тех пор, как здесь стартовала гонка «Инди-пятьсот», ставшая легендой. Малая родина Курта Воннегута, Илая Лилли, Уэса Монтгомери и, Господи прости, двадцать третьего президента Соединённых Штатов Америки, Бенджамена Гаррисона, которым наряжается примерно два процента второклашек в День Президента каждый третий понедельник февраля. В газетах и по телевидению местные журналисты прозвали серийного убийцу, вдруг объявившегося в Индианаполисе, Кукольником, и хотя имя, по его мнению, то еще, и попахивало от него театральщиной, и он от него только скривился — ведь есть же прозвища нормальные, ну, вроде Ночного Охотника, Сына Сэма, Доктора Пыток — но его хотя бы заметили, заметили и признали как Очень Неприятную Проблему, как Занозу В Заднице У Законников. Серийный убийца, здесь, в штате со знаменитым на всю страну гоночным треком Мотор Спидвей и белокаменным Капитолием со шпилем и куполом в цвет лазоревых волн морского залива. Да, он прогремит на всю Америку! Как же, ох как же здесь было до него тихо! Никто не будоражил этих мест, никто а он вот разворошил палкой чертов улей, чтобы раззадорить здешних ос. Пусть выползут, пусть разозлятся, пусть попробуют ужалить. И хотя Кукольник помнил, что до него в округе Марион орудовали такие душегубы, как Душитель с автомагистрали-семьдесят, Герберт Баумейстер, прикончивший за восьмидесятые годы двадцать пять человек, и Убийца-между-штатами, Ларри Эйлер, который сознался в убийстве якобы более чем двадцати человек и вот только в этом году подох в тюрьме от СПИДа, но он заверил себя, что эти ребята в подметки ему не годятся. Ну что это. Во-первых, они работали не в самом городе, а около него или на дорогах. Во-вторых, нет никакого интереса и никакой выдумки в том, чтобы накинуть человеку петлю на шею и свернуть ее. Он малодушно повторял, что станет настоящей легендой — а этих даже в коллеги не записывал, так, мол, мелкие психопаты и дилетанты. То ли дело, он. Три убийства — но какие! Пресса смакует подробности, население трепещет, полиция в ярости, потому что на них давит общественность, а все без толку. Конечно, кому понравится находить в самых людных местах расчлененные тела? Кэти была его четвертой жертвой. Он изловил ее в ночном клубе «Джазз Китчен». Расчет был простым. Этим вечером тут играл Джей-Джей Джонсон, и клуб ломился от гостей; потом были танцы, возле бара — толкучка, там же знакомства вслепую — и вот она тоже повстречалась с ним, выпила за его счет один коктейль, потом другой. Он ее привлек: приятный, хорошо одетый молодой мужчина с деловым портфелем, в костюме, как после офисной работы. Они поболтали часок-другой, он вел себя вежливо и был обворожителен. Они сошлись на том, что неплохо было бы продолжить общение дальше. Когда он предложил подвезти ее до дома, а она, поломавшись немного, сказала «да», у Кукольника вспыхнул взгляд, в нем зажегся темный огонь. Может быть, Кэти подумала, она ему очень понравилась и он вообразил, чем таким горячим закончится вечер, но он уже представлял, как будет отделять ее бедро от голени, как раздробит молотком надколенник, как топором расколет подвздошную кость и вонзит лезвие Кэти в живот, и ее подбородок, и губы, и шелковая блуза окрасятся алым, и кровь потечет красной лентой, и придаст лицу Кэти красок, таких новых и неожиданных. О, какой прекрасной была бы эта ночь! Однако, вот дела, выследить жертву и убедить ее, что с тобой безопасно — пара пустяков, а прикончить с выдумкой, с огоньком, с талантом — это настоящая проблема. Он усадил Кэти себе в тачку, ничего особенного, коричневый «Понтиак», приземистый, как леопард перед прыжком, и довез ее до дома. Она жила в таунхаусе, который снимала в одиночку: об этом он узнал в клубе. Кэти хватило одного удара в голову, чтобы вырубилась. Затем Кукольник нашел в ее маленькой блестящей сумочке ключи, поднял на руки, занес в прихожую, запер дом, расстелил несколько мусорных черных пакетов на полу в гостиной — там был симпатичный голубой ковер с рисунком под бельгийский, и Кукольник его предварительно скатал и убрал в сторону, прислонив рулоном к стене — и потом достал весь арсенал подручных средств из кожаного портфеля. Чтобы Кэти не вопила, он закрыл ей рот скотчем. Чтобы она не дергалась и не мешала, связал ее. Чтобы очнулась и все, все чувствовала, облил холодной водой из ведра, набранного под краном. Кэти судорожно замычала, распахнув глаза, когда ее окатили и все тело сковало оцепенением, а затем заколотило от дрожи. Человек перед ней, опустив на лицо простую маску из папье-маше, бугристую, цвета папиросной бумаги, с крохотными дырочками вместо глаз, пробубнил: — И каждый раз одна и та же ерунда. Ты думаешь, человека тяжело похитить или убить? Думаешь, тяжело скрыть потом улики? Ох, нет. Нет-нет, Кэти, нет. Он натянул черные эластичные перчатки, затем заскользил неторопливым взглядом по инструменту, разложенному на низком кофейном столике. Кэти со своим заклеенным ртом издала громкое «м-мф!», что было похоже на фырканье морского льва в зоопарке, так показалось Кукольнику. Затем она негодующе сдвинула брови. Он восхитился. Нет, серьезно, далеко не каждая связанная и похищенная девушка при виде человека с молотком и пилой в руках будет хмуриться и делать недовольный вид! Он глухо рассмеялся и присел на корточки возле Кэти, которая испепеляла его взглядом. Он отвел ее светлые локоны в сторону, потрепал по щеке, затем небрежно хлопнул по ней же ладонью. Кэти сердито рванулась в своих путах. — Я ценю такой пыл, — Кукольник прижал ладонь к груди, — и действительно радуюсь, когда человек попадается с характером, с огоньком — но сегодня не твой день, моя девочка. Ну-ну, не надо меня буравить глазами, я не стена, а ты не сверло, ничего дельного все равно не выйдет, разве что ты останешься навсегда злой, а злиться тебе не идет. У тебя такое миловидное личико, Кэти. Оно будет еще прелестнее, если ты изобразишь страх или печаль. Кэти пробубнила что-то под пластырем, вроде бы «отпусти меня, импотент чертов», но Кукольник расплылся в улыбке и сказал: — Попозже, моя милая. Он не отклеил пластырь со рта Кэти, с ее сладких пухлых губ, которые он целовал уже потом, когда ее голова была отделена от тела, но поведал ей, что проделает до того, как она умрет, с ее плотью при помощи отвертки, пилы, молотка и топора, и наконец увидел в серых глазах девушки то, что хотел: слепой ужас. — А, — он покачал указательным пальцем перед ней, будто обличал, как родитель — хулиганку, отрицавшую свою вину. — Наконец я вижу нужную эмоцию. Я знаю, моя девочка, ты напугана, но не бойся: мы с тобой пройдем весь этот путь, от начала и до конца, вместе, с той лишь разницей, что тебе будет очень плохо, а мне — очень хорошо, но в то же время после того, как все кончится, я сделаю тебе огромную услугу. Ты, видишь ли, умрешь юной и прекрасной. Сама подумай. Ну что тебя ждет, если бы ты не встретила меня? Скучное прозябание, настоящая тоска. Но теперь тебя не коснется старость, твоя гладкая кожа не покроется морщинистой сеточкой. Твои пшеничные волосы, гладкие, как шелк, не посеребрит седина. Я расчленю твое тело на несколько крупных кусков, но сделаю это аккуратно, и оно останется таким же молодым и привлекательным, как сейчас, на пике своей красоты. Может, какой-нибудь извращенец, поглядев на твои посмертные снимки, слитые в желтые газетенки или сеть, даже помастурбирует и кончит, никому в этом не сознавшись, потому что это стыдно, за это его точно назовут психом, но это будет высшей точкой признания для тебя — ты красива и желанна даже такой, какой станешь. Разделанной по кускам и разделенной на части, то ли девушкой, то ли моей марионеткой из плоти и крови, и уж я найду способ сделать так, чтобы тебя нашли поскорее, пока тлен не испортит эти нежные черты, эту белую кожу, эту плоть. Кэти прервала его классический монолог убийцы некрасивым бубнежом. Он мог бы разобрать, что она говорит, правда, это звучало не так трагически из-за пластыря. — Фы ифафенеф! Фальфой уфлюфок! Кукольник поморщился и мотнул головой. Ой, ну опять ненужные обвинения в свой адрес! Он закатил глаза и пробормотал, взвесив в руке тяжелый молоток для кровельных работ с острым шипом по ту сторону бойка. Он уже много раз держал его и знал его точный вес, шероховатость ручки, холод и остроту железного клыка, но хотел впечатлить Кэти. — А так я похож больше на извращенца и больного ублюдка, милая? — ласково спросил он и сделал резкий замах.

***

Если бы его спросили, почему он убивает этих людей, он ответил бы — потому что они красивые, просто прекрасные, невероятно привлекательные молодые девушки, и всем остальным будет гораздо легче их пожалеть, нежели чем он приканчивал бы некрасивых, корявеньких, с какой стороны ни взгляни неудавшихся коротышек, толстушек или страшилок. Кто на таких взглянет при жизни? Кто их пожалеет после смерти? Ну найдется группка сердобольных, конечно, но про них быстро позабудут, людей не обуяет такой ужас, какой они почувствуют, когда поймут: у них отбирают самых красивых, самых молодых, цвет будущего. Убивать всех подряд жуткими способами, наверное, неплохо, но убивать с концепцией, с идеей, с задумкой и огоньком — уже признак будущей легенды в своем деле. Он расчленил тело Кэти прямо в ее гостиной, и крови было, о Господи, прямо сказать, ну очень много. Хорошо, что он все же свернул тот коврик. Вряд ли таунхаус принадлежал самой Кэти, она его скорее всего снимала, и хозяйка наверняка скажет ему за этот жест «спасибо». Он аккуратно отделил туловище от бедер, голову от туловища, плечевую кость от лучевой, бедра от икр. Он позаботился о ступнях и кистях, похожих теперь на снятые перчатки и ботинки из кожи и плоти. Затем разложил все аккуратнейшим образом перед собой в том положении, в каком должна быть собранная воедино, нормальная Кэти. Все на своих местах, никакого беспорядка, но — отделено друг от друга. На ее лице застыло выражение беспокойного ужаса, черты остались красивыми, в глазах застыли слезы, а плотно сомкнутый рот сжала, как незримая пружина, страшная предсмертная боль. Кукольник принес тряпку и ведро воды, присел на корточки и старательно омыл тело от крови и заодно — от любых других следов; затем началась настоящая работа. Он сел по-турецки с мотком лески и мотком проволоки и начал искусно соединять их и плоть мертвой Кэти, чтобы она принимала нужную ему форму и нужное положение. Проволока скользила внутри ее тела и выглядывала наружу. Такие моменты всегда завораживали убийцу. Из человека Кэти стала его инструментом, покорным и прекрасным, и он, не испытывая к ней ничего при жизни, ни раскаяния, ни сострадания, ни жалости, ни слабости, теперь ее почти даже любил. Голову пришлось зафиксировать на металлическом штыре, потому что она тяжелая и лески ей было бы мало. Ну вот, теперь она готова, его Кэти. Он сложил ее тело по кускам, завернул каждый в отдельную холстину, связал большой узел, взвалил его себе на плечо, в который раз подивившись, какой тяжелой, бесформенной грудой оно теперь кажется — пока Кэти была жива, он поднимал ее очень легко, даже когда она билась и сопротивлялась. Он снес узел себе в «Понтиак», сложил на заднее сиденье и прикрыл брезентом. Затем вернулся в таунхаус, отмыл и забрал свои инструменты и оставил все как есть: в брызгах крови, с алыми озерами на полу. Кукольник запер за собою дверь, сел в тачку и поехал по своим делам, потому что ночь была на исходе, а работы у него — невпроворот, пока на улицах не показались дорожные службы.