Паранойя цвета сепии

Стук в дверь чердака прозвучал как выстрел. Диппер вздрогнул, расплескав воду из стакана, который держал в руках. Он сидел на краю кровати уже битый час, глядя в одну точку на половице, и пытался собрать осколки собственного рассудка в подобие цельности. Лоб всё ещё горел в том самом месте, куда во сне пришёлся ледяной поцелуй. Пальцы то и дело тянулись к этому пятну, проверяя — не появилось ли там чего-то осязаемого. Ничего. Только жар под кожей. — Диппер! — голос Мэйбл был звонким, но в нём слышалась какая-то новая, напряжённая нота. — Спускайся завтракать! Стэн сказал, ты должен поесть, ты вчера выглядел как зомби! Он сглотнул. Зомби. Да, вчера. И сегодня. И каждый день с тех пор, как это началось. Он встал, чувствуя, как дрожат колени, и открыл дверь. Мэйбл стояла на лестнице, уперев руки в бока, но её улыбка была какой-то слишком яркой. Слишком глянцевой. Как у куклы на витрине. Её глаза, обычно такие живые, лучистые, смотрели на него не мигая. — Ты спал? — спросила она, и вопрос прозвучал почему-то как обвинение. — Немного, — соврал Диппер. — Ты выглядишь так, будто вообще не ложился, — она наклонилась ближе, вглядываясь в его лицо. Диппер отшатнулся на полшага, и что-то мелькнуло в её взгляде — что-то, что он не хотел распознавать. — Знаешь, тебе правда нужно высыпаться. Сон — это важно. Во сне всё... проще. Последнее слово она произнесла с той самой интонацией. Лёгкое потрескивание, как помехи в радиоприёмнике. Диппер замер. — Что ты сказала? — Я говорю: спускайся, Стэн ждёт! — она развернулась и поскакала вниз, как обычно. Слишком обычно. Кухня встретила его запахом подгоревших панкейков и всё того же вездесущего кофе. Стэн сидел во главе стола, и когда Диппер вошёл, он поднял на него взгляд, который показался ему оценивающим. Сканирующим. — О, явился, — буркнул Стэн. — Садись. Ешь. Диппер сел. Перед ним шлёпнулась тарелка с панкейками. Мэйбл плюхнулась напротив, болтая ногами. Обычная семейная сцена. Но что-то было не так с их лицами. Что-то в том, как они смотрели на него — не на него, а сквозь, будто читая что-то у него на лбу. Будто видели ту невидимую метку, что жгла его кожу. — Дядя Стэн, — начал Диппер, сам не зная, зачем. — Ты когда-нибудь... после того лета... тебе снился Билл? Тишина. Вилка Мэйбл замерла на полпути ко рту. Стэн медленно опустил газету. Его глаза встретились с глазами Диппера, и в них на долю секунды промелькнуло что-то странное. Что-то похожее на узнавание. — Билл? — переспросил Стэн. — Это тот треугольный парень, которого мы стёрли из памяти мироздания? Нет. А что, тебе снится? Вопрос прозвучал слишком быстро. Слишком заинтересованно. — Нет, — соврал Диппер, чувствуя, как горло сжимается. — Просто вспомнил. — Не вспоминай, — отрезал Стэн. — Забудь. Это в прошлом. Но его глаза говорили другое. Они говорили: мы знаем. Мы всё знаем. И мы ждём. Мэйбл наклонилась над столом, подперев подбородок ладонями. — Дип-дип, ты какой-то странный в последнее время. Ты не заболел? Может, тебе стоит больше спать? Я могу спеть тебе колыбельную перед сном! Или... — её улыбка стала шире, но глаза остались неподвижными, — ...почитать тебе что-нибудь? Что-нибудь из твоего дневника? Там столько интересного. Он похолодел. Его дневник. Она никогда не читала его дневник. Он всегда прятал его. Откуда она знает? — Не нужно, — выдавил он, отодвигая тарелку. — Но ты же ничего не съел! — в голосе Мэйбл прозвучала обида, но какая-то неестественная, механическая. — Ты должен есть, Диппер. Ты должен быть сильным. Ты ему нужен сильным. — Кому? — он поднял голову, и его голос дрогнул. Мэйбл замерла. На секунду её лицо стало абсолютно пустым, как выключенный экран. А потом она моргнула и улыбнулась. — Нам, глупенький. Твоей семье. Диппер встал. Стул скрипнул, отъезжая назад. — Мне нужно в лавку. Помочь с инвентаризацией. Он вышел из кухни, чувствуя их взгляды спиной. Чувствуя, как они сверлят его затылок. Он должен был верить им. Должен. Это его сестра. Его дядя. Единственная семья, которая у него есть. Но почему тогда каждое их слово звучало как допрос? Почему их улыбки казались натянутыми на чужие лица? Почему ему казалось, что в их зрачках, на самой глубине, мерцает золотистый отсвет? Он не мог больше оставаться в доме. Дневная работа в лавке не принесла облегчения. Каждый скрип половиц за спиной заставлял его вздрагивать. Каждый посетитель, звонивший в дверной колокольчик, казался слишком высоким, слишком угловатым. Он ловил боковым зрением тени, которые не должны были двигаться, и слышал шёпот в шуме вентилятора. Запах табака то появлялся, то исчезал, и Диппер уже не мог понять, реальный ли он или его разум просто дорисовывает недостающее. К вечеру он был измотан до предела. Он поднялся на чердак, надеясь на тишину и одиночество. Открыл дверь. И замер. В комнате кто-то был. Билл сидел на его кровати. Живой. Реальный. Не тень, не отражение, не галлюцинация. Осязаемый, объёмный, материальный. Его длинные ноги были закинуты одна на другую, а в руках он держал дневник Диппера. Тот самый, третий, с чёрной обложкой. Его пальцы лениво перелистывали страницы, а янтарный глаз скользил по строчкам с видом пресыщенного аристократа. Запах табака был таким густым, что у Диппера закружилась голова. — Занятное чтиво, Пайнс, — протянул Билл, не поднимая головы. — Особенно вот это: «Я не знаю, справлюсь ли я. Я чувствую себя таким одиноким». О, и это: «Иногда мне кажется, что никто меня не понимает». Трогательно. Прямо поэма юного страдальца. — Положи, — прохрипел Диппер. — Это не твоё. — О, всё твоё — моё, — Билл захлопнул дневник и поднял голову. Его улыбка растянулась, обнажая зубы. — Ты просто ещё не осознал этого. Он встал. Его рост, его угловатая, неестественная грация — всё это было слишком реальным. Половицы скрипнули под его ногами. Настоящий скрип. Настоящий вес. Не сон. Не морок. Существо из его детских кошмаров стояло в его комнате, улыбаясь так, будто это был его дом. — Ты не настоящий, — прошептал Диппер, пятясь. — Тебя нет. — Я очень даже есть, — Билл сделал шаг. — И я устал ждать, пока ты это признаешь. Твоя семья уже начинает догадываться, знаешь? Мэйбл смотрит на тебя и видит мою метку. Стэн чует что-то неладное. Они скоро поймут, что ты уже не совсем их Диппер. Что ты — мой. — Нет! — он ударился спиной о дверной косяк. — Да, — Билл сделал ещё шаг. — И когда они это поймут, что, думаешь, они сделают? Примут тебя? Будут любить? О, нет, Пайнс. Они будут бояться. Они будут отдаляться. Ты останешься один. Совершенно один. Кроме меня. Он сделал ещё шаг. И ещё. Диппер сорвался с места и побежал. Он не помнил, как вылетел из дома. Не помнил, как пронёсся мимо сарая, мимо мусорных баков, мимо тотемного столба, что равнодушно провожал его деревянными глазами. Он бежал, пока ноги несли, бежал, задыхаясь, ничего не видя перед собой. Лес обступил его со всех сторон — сосны, ели, папоротники, мхи. Ветки хлестали по лицу, оставляя красные полосы, но он не замедлялся. Адреналин заглушал боль. Он остановился только тогда, когда лёгкие начали гореть, а в боку закололо так, что пришлось согнуться пополам. Он стоял, упираясь руками в колени, и хватал ртом влажный лесной воздух. Сердце колотилось где-то в ушах. Он выпрямился и огляделся. Вокруг были только деревья. Огромные, старые сосны, чьи кроны уходили высоко в небо, почти заслоняя закатное солнце. Их стволы были покрыты грубой, потрескавшейся корой. Земля под ногами пружинила ковром из хвои. Тишина была такой глубокой, что звенело в ушах. Птицы молчали. Даже ветер не шевелил ветвями. — Красивое место, — произнёс голос прямо у него за спиной. Диппер крутанулся. Билл стоял в двух метрах, прислонившись плечом к сосне. Он не был запыхавшимся. Он вообще не выглядел так, будто куда-то бежал. Его поза была ленивой, расслабленной, и только глаза — один янтарный, сияющий, другой зашитый, пульсирующий — выдавали в нём что-то хищное. — Ты всегда выбираешь лес, когда тебе страшно, — заметил Билл, отталкиваясь от дерева и делая шаг вперёд. — Помнишь, шесть лет назад? Ты тоже бежал в лес. Тогда ты был маленьким мальчиком в дурацкой кепке. Теперь ты взрослый. Но привычки остались. — Не подходи, — Диппер попятился, пока не упёрся спиной в шершавый ствол сосны. Кора впилась в лопатки сквозь тонкую ткань футболки. Бежать было некуда. Лес сомкнулся вокруг, образуя зелёную камеру. — Знаешь, что самое забавное? — Билл продолжал приближаться, и каждый его шаг был мягким, бесшумным, как у крадущегося зверя. — Ты сбежал от семьи, потому что боялся их реакции. Но на самом деле ты сбежал ко мне. Ты хотел, чтобы я пришёл. Потому что я — единственный, кто понимает тебя, Сосна. Единственный, кто знает твои самые тёмные мысли. Единственный, кто не отвернётся от тебя, каким бы сломанным ты ни был. — Я не хочу тебя, — прошептал Диппер, но голос предательски дрогнул. — Лжец, — Билл подошёл так близко, что Диппер чувствовал холод, исходящий от него. — Ты хочешь меня больше всего на свете. Ты просто боишься это признать. Он поднял руку и провёл ледяными пальцами по щеке Диппера, стирая грязь и кровь. Прикосновение было почти нежным. — Ты дрожишь, — тихо произнёс Билл. — Ты устал. Ты измучен. Ты не спал нормально уже несколько суток. Твоя семья смотрит на тебя как на чужого, и ты не знаешь, как им объяснить, что происходит у тебя в голове. Ты один, Пайнс. Но тебе не обязательно быть одному. Он обнял его. Руки Билла обхватили плечи Диппера, притягивая к широкой, твёрдой груди. Его тело было холодным, но объятие — крепким, надёжным, почти успокаивающим. — Я могу забрать всё это, — шептал он в макушку Диппера. — Страх, боль, одиночество. Я могу дать тебе покой. Я могу дать тебе то, чего ты на самом деле желаешь. Всё, что нужно сделать, это перестать бороться. Диппер упёрся руками в его грудь и попытался оттолкнуться. — Нет... ты ломаешь меня... ты заставляешь меня сомневаться во всём... — Я показываю тебе правду, — пальцы Билла скользнули вниз по его спине, мягко, но настойчиво оглаживая позвоночник. — Твоя семья не понимает тебя. Никто не понимает. Только я. Он наклонился, и его губы почти коснулись уха Диппера. — Я хочу тебя, Мэйсон. Всего. И ты хочешь меня. Твоё тело знает это, даже если твой разум отрицает. — Отпусти, — Диппер толкнул сильнее, но Билл не двинулся. Его объятие стало крепче, пальцы сжали ткань футболки. — Ты борешься, потому что тебя учили, что я — зло. Но зло и добро — это человеческие конструкты. Я выше этого. Я — свобода. Я — хаос. Я — всё, что тебе когда-либо было нужно. Его рука скользнула Дипперу в волосы, сжимая их на затылке, заставляя поднять голову. Янтарный глаз прожигал насквозь. Лицо Билла было в считанных сантиметрах, и Диппер чувствовал его дыхание — холодное, с запахом табака и чего-то сладкого, почти приторного. — Последний шанс, Пайнс, — произнёс Билл. — Прими меня по своей воле. Будет легче. Диппер зажмурился и замотал головой, сжимая челюсть до хруста. — Никогда. Улыбка Билла угасла мгновенно. Его лицо превратилось в застывшую маску. В янтарном глазу больше не было притворного тепла — только холод, только древняя, терпеливая жестокость. — Что ж, — сказал он. — Я пытался быть ласковым. Он рванул Диппера вперёд, разворачивая и впечатывая лицом в шершавый ствол сосны. Удар выбил воздух из лёгких. Кора ободрала щёку, запах смолы ударил в нос, острый, как нашатырь. Диппер вскрикнул и попытался брыкаться, но Билл придавил его всем своим телом — тяжёлым, нечеловечески сильным. Он держал его одной рукой за шею, фиксируя голову, не перекрывая дыхание, но не оставляя ни шанса на движение. Пальцы второй руки прошлись вниз по позвоночнику, жёстко, по-хозяйски, и рванули ремень его джинсов. Ткань затрещала, пуговица отлетела в папоротники. — Нет! — закричал Диппер, и его крик утонул в глухой тишине леса. — Отпусти! Пожалуйста! Я не хочу! — Твои слова говорят одно, — Билл прижался губами к его уху, — но твоё тело уже отвечает мне. Оно помнит меня. Оно ждало меня. Ледяные пальцы скользнули ниже, и Диппер всхлипнул. Холод был невыносимым, чуждым, но в то же время внутри него что-то сжалось — не только от страха. Билл не тратил времени на подготовку. Он просто прижался бёдрами вплотную, и Диппер почувствовал его — твёрдого, холодного, неестественно гладкого. А потом Билл толкнулся внутрь. Боль была ослепляющей. Диппер закричал — на этот раз по-настоящему, срывая голос. Ему казалось, что его разрывают на части. Он вцепился пальцами в кору, ногти сломались, оставляя кровавые полумесяцы на дереве. Билл вошёл глубоко, безжалостно, и на секунду замер, позволяя Дипперу прочувствовать каждый сантиметр чужеродного холода внутри себя. — Вот так, — выдохнул Билл. — Боль — это якорь, Пайнс. Помнишь? Ты сам хотел чувствовать боль, чтобы убедиться, что это реально. Ну так это реально. Я реален. Я внутри тебя. И я не уйду. Он начал двигаться. Медленно на первых порах, почти лениво, а затем быстрее, жёстче. Каждый толчок впечатывал Диппера в ствол сосны, кора скребла его щёку, грудь, живот сквозь задранную футболку. Билл держал его за бёдра обеими руками, пальцы сжимались с такой силой, что на коже наверняка оставались синяки. Он входил на всю длину, размеренно, безжалостно, с той ритмичностью, которая стирала мысли в порошок. Каждый толчок сопровождался звуком — влажным, непристойным, эхом разносящимся между молчаливых деревьев. Диппер всхлипывал, слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью из ссадины на щеке. Он ненавидел Билла. Ненавидел себя. Ненавидел то, как его тело — предательское, слабое тело — начинало откликаться. Потому что сквозь боль, сквозь унижение, сквозь ледяной холод внутри проступало что-то ещё. Что-то горячее. Что-то, что заставляло его пальцы сжиматься на коре не только от боли. Билл это почувствовал. — О, — его голос стал бархатным, почти мурлыкающим. — Ты начинаешь понимать. Он изменил угол. Его бёдра качнулись иначе, глубже, и следующее движение попало в точку. В ту самую точку. Диппер задохнулся. Из его горла вырвался звук, который был не криком боли — чем-то совершенно другим. Его ноги подкосились, но Билл держал его крепко, не давая упасть, продолжая вбиваться в него с той же неумолимой силой и точностью. — Вот здесь, да? — шептал Билл, и в его голосе звучала насмешка, смешанная с удовлетворением. — Здесь. Я знаю твоё тело лучше, чем ты сам. Я знаю каждую точку, каждый нерв, каждый потайной уголок твоего жалкого, прекрасного естества. Он продолжал попадать именно туда — раз за разом, с механической, выверенной точностью. Каждое движение теперь отзывалось в теле Диппера не болью, а волной горячего, стыдного удовольствия, которое расходилось от низа живота, поднималось по позвоночнику, затапливало мозг. Диппер закусил губу до крови, пытаясь сдержать стоны. Но Билл просунул пальцы ему в рот, разжимая челюсть. — Не сдерживайся, — приказал он. — Я хочу слышать тебя. И Диппер застонал. Стыдный, сдавленный стон сорвался с его губ, и этот звук, казалось, сломал в нём последний барьер. Теперь его тело отвечало само, независимо от разума, который кричал где-то на задворках сознания. Бёдра непроизвольно подавались навстречу толчкам. Пальцы, сломавшие ногти о кору, теперь вцепились в неё, чтобы удержаться на ногах, пока Билл вдалбливал его в дерево с ритмом, от которого трещал ствол. Мир сузился до точки. Не было леса. Не было дома. Не было Мэйбл и Стэна. Был только ритм. Только холод внутри, который странным образом превратился в жар. Только запах табака, смешанный с сосновой смолой. Только голос Билла, шепчущий ему в затылок слова, которых он не мог разобрать, но которые звучали как древнее заклинание. Оргазм настиг его слепо, внезапно, вырвав из горла сдавленный крик. Это было похоже на короткое замыкание — всё тело содрогнулось, мышцы сжались в спазме, и на мгновение он перестал существовать. Просто исчез. Растворился в ощущении, которое было слишком сильным, чтобы быть просто удовольствием. Это было опустошение. Разрушение. Смерть и возрождение в одной вспышке. Билл продолжал двигаться сквозь его оргазм, жёстко и глубоко, продлевая агонию наслаждения. А потом, с низким горловым звуком, похожим на рычание, он кончил сам. Холод внутри Диппера стал абсолютным, ледяным — он чувствовал, как эта субстанция заполняет его, и это было последним, что запечатлелось в его угасающем сознании. Билл вышел из него — медленно, почти лениво. Диппер начал оседать на землю, ноги больше не держали. Билл поймал его, развернул к себе лицом. Диппер не мог поднять глаза. Его руки дрожали, по ногам текло тёплое и липкое. В висках стучало. Щека саднила. — Посмотри на меня, — приказал Билл. Диппер не шевельнулся. Тогда Билл взял его за подбородок и заставил поднять голову. Янтарный глаз сиял в сгущающихся сумерках. Зашитый — пульсировал, нити натягивались, и из-под них, казалось, сочилась тьма. Лицо Билла было непроницаемым, но в уголках губ играла тень глубокого, холодного удовлетворения. — Вот так, — произнёс он. — Теперь ты мой. По-настоящему. Без возврата. Твоё тело это знает. Твой разум скоро это примет. Он провёл пальцем по лбу Диппера, по тому самому месту, где остался невидимый ожог от первого поцелуя. — Спи. Мир погас. Диппер рухнул в траву у подножия сосны, как марионетка с перерезанными нитями. Его дыхание было слабым, лицо — бледным, по щеке всё ещё текла тонкая струйка крови, смешиваясь с землёй и хвоей. Билл стоял над ним, поправляя манжеты фрака. На его лице застыло выражение глубокого, холодного удовлетворения. Он наклонился, поднял бессознательное тело на руки — легко, как ребёнка — и понёс в сторону Хижины. Никто не видел, как они вышли из леса. Никто не слышал шагов. Только на пороге чёрного хода Билл на секунду задержался, глядя на звёздное небо над Гравити Фолз, и прошептал в бессознательное ухо Диппера: — А теперь начнётся самое интересное, мой дорогой Пайнс.