Паранойя цвета сепии

Дни потянулись странной, разбавленной чередой. После той ночи — или того сна, Диппер так и не решил для себя окончательно — Билл исчез. Не было ни силуэтов в тенях, ни шёпота за спиной, ни янтарного глаза в зеркале. Не было табачного запаха на лестнице и холодных прикосновений на грани яви. Тишина. Пустота. Покой. Поначалу Диппер вздрагивал от каждого скрипа. Он ждал, что демон появится снова — на третий день, на четвёртый, на пятый. Он ложился спать с замирающим сердцем, готовый к очередному вторжению в свои сны. Но ничего не происходило. Ночи были обычными, утра — спокойными. И понемногу, шаг за шагом, он начал отпускать страх. «Это был нервный срыв, — повторял он себе, чистя зубы перед зеркалом. — Переутомление, недосып, алкоголь. Организм дал сбой, и подсознание выбросило старые детские страхи в новой форме. Такое бывает. Это лечится отдыхом». Он почти верил в это. Почти. Жизнь вошла в привычную колею. Утром — лавка и Стэн с его ворчанием. Днём — Мэйбл и её бесконечные проекты, в которые она пыталась его втянуть. Вечером — дневник и книги. Диппер даже начал лучше спать. Ему казалось, что он просыпается. Что морок рассеивается. Но оставалась одна вещь, которая не вписывалась в теорию нервного срыва. Засосы. Он видел их каждое утро, когда брился перед зеркалом. Они не проходили. Бледно-лиловые, потом тёмно-бордовые, потом синеватые — они меняли оттенок, но не исчезали. Диппер купил в аптеке мазь от синяков — густую, жирную, с резким запахом ментола — и мазал их дважды в день. Он втирал её в кожу до покраснения, до жжения, надеясь, что следы наконец сойдут. Но они оставались. Три, может быть четыре метки на шее и ниже, к плечу, которые не желали бледнеть. Словно их поставили не губами, а выжгли чем-то, чему нет дела до человеческой регенерации. Каждое утро он смотрел на них в зеркале. Каждое утро отводил взгляд и застёгивал рубашку доверху, чтобы никто не заметил. И каждую ночь, лёжа в кровати, он ловил себя на том, что проводит пальцами по этим отметинам. Просто касается. Просто проверяет, не исчезли ли. И от этих прикосновений по коже бежала дрожь, которую он не мог назвать ни страхом, ни болью. Прошло пять дней. Потом семь. Потом десять. Билл не появлялся. На одиннадцатую ночь Диппер не мог уснуть. Он лежал в кровати, уставившись в потолок, и слушал ночные звуки Хижины. Где-то внизу посапывал Пухля. За стеной тикали старые часы. Ветер шуршал листвой за окном. Всё было как обычно. Но сон не шёл. Диппер вздохнул, сел, включил ночник и потянулся за книгой. Старый, потрёпанный детектив, который он читал уже третье лето подряд. Он открыл на заложенной странице и попытался погрузиться в текст. Слова плыли перед глазами, не желая складываться в смысл. Он прочёл один и тот же абзац трижды и всё равно не понял, о чём там. А потом боковым зрением он заметил свет. Не яркий. Не резкий. Мягкое, золотистое свечение, которое пробивалось сквозь занавешенное окно. Диппер замер. Книга застыла в руках. Свечение было непохоже на лунный свет. Оно было слишком тёплым. Слишком живым. И оно пульсировало — медленно, ритмично, как сердцебиение. Он мог бы остаться в кровати. Мог бы зажмуриться, накрыться одеялом с головой и притвориться, что ничего не видит. Но что-то толкнуло его встать. Что-то, что было не страхом, а другим — странным, тягучим чувством, похожим на зов. Диппер отложил книгу. Встал босиком на прохладные доски. Подошёл к окну и раздвинул занавески. Свет исходил с крыши. С того самого места, где они с Мэйбл когда-то сидели ночами — она, он и Венди, — глядя на звёзды и обсуждая всё на свете. Там до сих пор стоял старый шезлонг, забытый с прошлого лета. Диппер колебался лишь секунду. Потом открыл окно, вдохнул холодный ночной воздух и вылез наружу. Черепица была знакомой под босыми ступнями, шершавой и прохладной. Он прошёл по скату крыши, балансируя, как делал это сотни раз в детстве, и остановился у края, где плоская площадка открывала вид на лес и небо. Свечение исчезло. На крыше никого не было. Только шезлонг, только звёздное небо над головой, только далёкий шум сосен. А потом две руки легли на его талию. Диппер вздрогнул всем телом. Сердце пропустило удар, в висках застучало. Он хотел рвануться, хотел закричать, но не успел — горячий шёпот коснулся его уха, и мир замер. — Скучал по мне, Сосна? Голос Билла. Тихий, вкрадчивый, с лёгкой хрипотцой. И — горячий. Не ледяной, как раньше, а горячий. Живой. Страх вспыхнул и погас, как спичка на ветру. На его место пришла злость. Острая, жгучая, почти очистительная. Диппер крутанулся в кольце чужих рук и оказался лицом к лицу с демоном. Билл выглядел иначе. Всё тот же жёлтый фрак, всё та же кукольная красота, всё тот же зашитый глаз. Но в нём что-то смягчилось. Или, может быть, это взгляд Диппера изменился. — Десять дней, — прошептал Диппер, и его голос дрожал — от злости, от обиды, от чего-то ещё, чему он не знал названия. — Десять дней ты не появлялся. Я думал, это закончилось. Я думал, ты оставил меня в покое. — Я никогда не оставлю тебя в покое, Мэйсон, — Билл улыбнулся уголком губ. — Я же говорил. Ты мой. Но мне нужно было, чтобы ты это осознал сам. Без моего давления. Без моих визитов. Просто ты, твои мысли и твоя память. — Ты исчез, — Диппер не знал, зачем он это говорит. Слова вырывались сами. — Ты оставил меня с этими... с этими метками. Я мазал их мазью, я пытался их свести, а они не проходили. Ты... ты... — Я дал тебе время, — Билл поднял руку и провёл пальцами по шее Диппера, по тем самым засосам, которые до сих пор не исчезли. Прикосновение было тёплым. — Я хотел, чтобы ты перестал бояться воспоминаний. Чтобы ты перестал убегать от того, что случилось в лесу. И знаешь что? У меня получилось. Диппер хотел возразить. Открыл рот — и закрыл. Потому что это была правда. Злость ушла так же внезапно, как появилась. На её место пришло другое. Отчаяние. Глубокое, всепоглощающее отчаяние от безысходности ситуации. От понимания, что бежать некуда. Что он стоит на крыше собственного дома в объятиях древнего демона, и этот демон прав. Он перестал убегать. Он перестал бояться. И именно это было самым страшным. — Мне некуда идти, — прошептал Диппер. Его плечи опустились. — Я не могу бороться с тобой. Я устал. — Я знаю, — Билл притянул его ближе. — Ты сломал меня. — Я освободил тебя. Диппер поднял голову и встретился взглядом с янтарным глазом. Медовые глубины переливались в свете звёзд, и в них не было холода. Только жар. Только голод. Только странное, неестественное, но уже привычное обладание. Сильные руки гладили его бёдра — медленно, чувственно, не так, как в лесу. В лесу была сила и жестокость. Здесь была... забота? Нет. Собственничество. Билл трогал его как вещь, которая наконец осознала своё место. Но в этом было и странное утешение. Быть чьей-то вещью — значит, не нести бремени выбора. Губы Билла коснулись его шеи. Мягко, почти нежно, но с нажимом, от которого под кожей расцветал жар. Диппер почувствовал, как там, где только что были губы, остаётся новая метка — багровая, горячая. Поверх старых, ещё не прошедших. — Ты моя Сосна, — шептал Билл между поцелуями. — Моя. Все эти дни ты трогал мои метки и думал обо мне. Ты мазал их мазью, но не хотел, чтобы они исчезали. Признайся. Диппер не ответил. Но и не отстранился. Он стоял на крыше, под звёздами, и чувствовал, как последние стены рушатся. Как страх окончательно уступает место чему-то другому — тёмному, запретному, но уже не пугающему. Он сдавался. Не телом — телом он уже сдался в лесу. Сейчас сдавалась душа. Он поднял руки и положил их на плечи Билла. Ткань фрака была гладкой под пальцами, и от неё исходило то самое тепло, которое он помнил по снам. — Если я соглашусь, — тихо произнёс Диппер, и его голос звучал глухо, но твёрдо, — это не значит, что я простил тебя. Это не значит, что я забыл. — Я и не прошу прощения, — Билл усмехнулся. — Я прошу тебя. Диппер помолчал. А потом, сам не веря в то, что делает, отстранился ровно настолько, чтобы взять Билла за руку. — Не здесь, — сказал он. — В комнате. Если уж... если уж это происходит, то не на крыше. В янтарном глазу вспыхнул огонёк — не злой, не насмешливый, а почти удивлённый. Почти довольный. — Ты приглашаешь меня, Пайнс? — Я принимаю неизбежное. Билл улыбнулся. По-настоящему — не кукольно, не маниакально, а почти по-человечески. Почти. Они вернулись в комнату через окно. Диппер закрыл створки, задёрнул занавески. В комнате стало темно, только ночник отбрасывал тусклый круг света на тумбочку и край кровати. Он повернулся к Биллу и встретил его взгляд. В тишине чердака, в тепле ночи, в замкнутом пространстве, которое стало их миром, он шагнул вперёд. На этот раз сам. Билл не двинулся с места. Он ждал. И Диппер поцеловал его. Это был не нежный поцелуй. Не робкий. В нём было отчаяние и вызов, стыд и желание, страх и голод. Всё то, что накопилось за эти дни — за все эти годы. Губы Билла были тёплыми, с привкусом табака и чего-то сладкого. Его руки снова легли на бёдра Диппера, но теперь — не удерживая, а притягивая. Давая. Забирая. Они упали на кровать. Фрак Билла исчез — растаял, как дым, оставляя гладкую, бледную кожу, которая светилась в полумраке. Его тело было совершенным, слишком совершенным, чтобы быть человеческим, но Дипперу было всё равно. Он трогал эту кожу, он целовал её, он оставлял на ней свои метки в ответ на те, что носил сам. Этой ночью всё было иначе. Не боль. Не насилие. Страсть. Дикая, необузданная, сметающая остатки разума страсть, в которой смешались ненависть и желание, отчаяние и облегчение. Диппер забыл, кто он и где он. Он забыл, что Билл — демон. Он забыл всё, кроме рук на своём теле, кроме горячего дыхания на шее, кроме ритма, в котором они двигались вместе — на этот раз вместе. Билл шептал ему что-то — имена, слова, обещания на языке, который Диппер не понимал, но чувствовал каждой клеткой. И он отвечал. Не словами — движениями. Стонами. Вздохами. Собственным сердцебиением, которое сливалось с пульсацией зашитого глаза. Волна накрыла его неожиданно — ослепительная, выламывающая из реальности. Он выгнулся дугой, вцепившись пальцами в чужие плечи, и с губ сорвался то ли крик, то ли всхлип. Билл последовал за ним через мгновение — и его оргазм был оглушительным, древним, как взрыв сверхновой, от которого, казалось, стены чердака завибрировали. Тишина наступила не сразу. Они лежали, переплетённые, дыша в унисон. Пот остывал на коже. За окном начинал сереть рассвет. Диппер не чувствовал стыда. Он ждал его — но не чувствовал. Только опустошение. Только усталость. Только странный, непривычный покой. Билл провёл пальцами по его лбу, убирая прилипшие волосы. — Вот видишь, Пайнс, — прошептал он. — Всё не так страшно, когда не сопротивляешься. Диппер не ответил. Он закрыл глаза. И впервые за много дней уснул без кошмаров.