Своя чужая жизнь

      Они сидели в каком-то Мерлином забытом кабинете. Гермиона по одну сторону стола, Гарри и Малфой по другую. Поттер разминал пальцами переносицу, намятую оправой очков, а Драко уставился на свои сцепленные в замок руки. — Драко, это сработает, я уверена. Ты не нарушишь условий приговора. Ведь тебе запрещено покидать территорию Британии, и ты этого не сделаешь. А Нарцисса не покинет территорию Франции. Да, вы не сможете обняться, свободно поговорить, но… Ты сможешь увидеть мать. Разве этого мало?       Гермиона говорила с той горячностью, которую Гарри мог ожидать от неё в любом ином случае. Вот если бы речь шла о правах эльфов или его, Гарри, проступке, нарушении им каких-то правил. Да, в этих случаях Грейнджер была принципиальна и отстаивала своё мнение рьяно и эмоционально. Но слышать в её голосе то же, но в отношении Драко? Того самого Малфоя, который обзывал её «грязнокровкой»? — Гермиона, зачем тебе это? Какое тебе дело до меня и моей семьи?       Девушка нахмурились и перевела взгляд в окно. Гарри тоже не вполне понимал мотивы своей подруги, но он не старался докопаться до причин. В плане Гермионы он не видел изъянов. Он был прост и достаточно легко исполним. А уж если она сама говорила, что никаких нарушений закона не последует, то кто он такой, чтобы возражать.?       Но это Гарри. Он привык доверять Грейнджер целиком и полностью. Ожидать такого же доверия со стороны Малфоя было бы несколько наивно. — Я много думала… То, что к твоей семье отнеслись вот так… Люциус заслужил своё наказание, не спорь со мной. Я даже в какой-то степени могу понять запрет, касающийся твоих перемещений. Но Нарцисса… Нельзя вот так брать и выкидывать человека из страны, словно… Нельзя разрушать семьи… На самом деле я давно занимаюсь этим вопросом. С тех пор, как узнала о приговоре. Он не кажется мне справедливым. Но в настоящий момент подать апелляцию… — Гермиона прикусила губу. — Я обзывал тебя, относился с пренебрежением, откровенно смеялся над твоим происхождением, твоими зубами… Так почему ты? Чем я заслужил твою помощь? — Ты спас Гарри. И помогаешь ему здесь. И вообще… Какой смысл был в победе, если мы не можем отпустить прошлое? Не забыть, а отпустить.       Гарри вдруг показалось, что девушка говорит о чём-то своём. — Я сама пойду к Макгонагалл. Нужно только твоё согласие. И адрес Нарциссы. Я напишу ей письмо. Ни один из нас не нарушит закон. В вашем приговоре нет запрета на встречи, только на пересечение границ. — А я? — Гарри не понимал, чем он мог помочь в реализации этого плана. — Ты выступишь гарантом, Гарри. Тебе придётся взять на себя функцию охранника Драко, чтобы он не натворил дел. — Я не собираюсь ничего творить! — Просто другие тоже должны быть в этом уверены. Поэтому нужен Гарри. Как страховка. — Я согласен. Драко, я не собираюсь стоять у вас над душой, но если моё присутствие позволит этой встрече состояться, то я готов.       Малфой искренне не понимал этих двоих. Неужели действительно есть люди, которым было дело до той несправедливости, которую Визенгамот учинил в отношении его матери? Ему было безразлично отношение людей к нему, Драко. Но изгнание матери он переживал очень болезненно. Его мало утешала мысль, что мама живёт в семейном поместье во Франции. Да, тот дом не был чужим, и для Нарциссы Франция не была чужой страной. Но всё же это было другое государство. И одно дело было приезжать во французское поместье всей семьёй на каникулах или в праздники, и совсем другое оказаться там в вынужденной эмиграции, подчиняясь мнению этих оборзевших от собственной власти судей. Надежды на встречу не было никакой. И эта вдруг свалившаяся на голову помощь гриффиндорцев… Она казалась чем-то странным, не логичным. — Хорошо. Я готов. Я принесу Непреложный обет, что не стану чудить. — Вот и славно. Предлагаю прямо сейчас пойти к директору.       Горгулья пропустила их на лестницу в кабинет директора едва лишь Гермиона назвала пароль. Они поднимались в тишине, словно каждый из них пытался мысленно настроиться на предстоящий разговор.       После аккуратного стука из-за двери раздалось: «Войдите».       Драко внезапно почувствовал, что его начинает трясти. Вот только было ли это от страха или волнения он понять не мог. Скорее всего всё разом. Он прикусил до боли щёку и в этот момент ощутил осторожное прикосновение поттеровской ладони к своему локтю. Лёгкое пожатие, которое напомнило, что он не один, у него есть поддержка. Мысленно вознеся Мерлину благодарность за то, что на свете существуют такие гриффиндорцы, Драко вошёл в кабинет следом за Грейнджер.       Макгонагалл сидела за своим столом, закутавшись в тёплый плед. Перед ней лежал какой-то толстый фолиант, а рядом стояла чашка, от которой поднимался пар. В кабинете было прохладно, и даже зажжённый камин не спасал ситуацию. — Мисс Грейнджер, мистер Поттер и… — Макгонагалл немного запнулась, словно по привычке хотела произнести совсем другое имя. — Мистер Малфой. Чем обязана неожиданному визиту? Новый семестр начнётся только завтра. Гермиона оглянулась на своих спутников и решительно сделала шаг вперёд. — Директор, мы пришли по поводу Драко. Пока я была на каникулах, придумала способ, как Драко может встретиться с матерью. Но нужно ваше разрешение, потому что ему придётся покинуть Хогвартс.       По лицу директора невозможно было прочитать, какие эмоции охватили её после слов первой ученицы школы. Но спустя несколько мгновений она всё же сказала: — Вот как. Насколько мне известно, мадам Малфой после объявления приговора пребывает во Франции. И насколько мне известно, мистеру Малфою запрещено покидать берега Британии. Каким же образом вы предполагаете устроить их встречу? Через мой камин? — Нет. — Тогда как же?       Гермиона набрала в грудь воздуха. Она уже озвучила этот план Гарри и Драко. Изначально девушка опасалась реакции Малфоя — всё же то, что она предлагала, было совершено непривычно для волшебника, но это был единственный вариант, который она смогла придумать. — Это чисто маггловский способ. Мадам Малфой может приплыть в Англию на обычном маггловском пароме и просто не сходить с него. Тогда, формально, она будет продолжать находиться на территории Франции. Драко может остаться на пирсе. Это, конечно, не идеальный вариант, но…       Слушая этот план второй раз, Драко никак не мог поверить, что появился хоть какой-то способ. Пусть мать не могла сойти на берег, а он подняться на борт. Это было неважно. Драко был согласен даже на такую встречу. В конце концов, они оба обладали навыками легилименции, так что открыть своё сознание друг другу, дать возможность увидеть свои воспоминания… Этого было достаточно. Только бы Макгонагалл согласилась. — Госпожа директор, я готов дать Непреложный обет, что я не сбегу. Пожалуйста. Позвольте мне воспользоваться планом Гермионы и увидеться с матерью.       Он видел, что директор пребывает к некоторой растерянности. Что её смутило? Сама идея или неожиданное участие гриффиндорцев в его судьбе? — Я готов пойти с Драко. Не потому, что не доверяю ему, а просто на всякий случай. Как свидетель того, что Малфой не нарушает условия приговора. Пожалуйста, директор, разрешите нам. — Вы первый раз за всё время пребывания в школе спрашиваете у меня разрешения, мистер Поттер. Обычно я узнаю о всех ваших выходках постфактум. — Я изменился. Война изменила меня.       Макгонагалл сделала глоток из чашки, и Драко подумал, что она пытается таким образом дать себе время на размышления. Директор оказалась в сложном положении: с одной стороны они все выросли у неё на глазах, она помнила их ещё детьми, а с другой… Драко носил метку Тёмного лорда. Он принял её добровольно. И пусть потом горько сожалел о своём юношеском порыве, но в глазах других людей он навсегда останется Пожирателем смерти. Врагом. Чудовищем. — Мисс Грейнджер, как вы предполагаете известить мадам Малфой о своем плане? — Я хотела написать ей. У Драко, насколько мне известно, есть ограничение на количество писем в году, поэтому я хотела взять на себя… — Гриффиндор никогда не славился наличием мозгов. — портрет Северуса Снейпа даже не пытался скрыть свой сарказм. — Дело не в количестве писем. Вам не приходило в голову, Грейнджер, что переписка находящегося под приговором Визенгамота находится под контролем?       Драко об этом знал, поэтому каждое своё слово в письмах к матери тщательно взвешивал. Послания получались короткими и эмоционально сухими, но он верил, что мать сможет прочесть между строк всё, что он не мог написать открыто. Каким образом Грейнджер собиралась зашифровать свой план он даже не представлял. — У вас есть предложение, профессор Снейп? - Гермиона с каким-то болезненным вызовом смотрела на портрет бывшего преподавателя и директора школы. — Почему бы мистеру Поттеру не передать послание Нарциссе через портрет? Уверен, что в особняке на Гриммо и в поместье Блэков во Франции наверняка есть портрет какого-нибудь родственника, который… — Я не могу это сделать, профессор.       Гарри вышел вперёд, чтобы видеть нарисованного Снейпа. — Дом на Гриммо больше не принадлежит мне, поэтому при всём желании я не смогу туда попасть. Я его просто не увижу. — Что такое? Вы проиграли всё оставшееся вам в наследство состояние Блэков, и дом списали за долги?       Гарри сжал кулаки. Ему было обидно слышать эти слова. Он не был транжирой, и упрёки в подобном поведении казались ему оскорбительными. Плюс он вспомнил своё последнее посещение особняка, разговор с крёстным. — Особняк вернулся к его законному владельцу, я потерял права наследования… Я не говорил об этом, но… Сириус Блэк жив. Он вернулся прошлым летом… Я встретил его, когда приехал из Европы.       В комнате повисло тяжёлое молчание. Все бывшие участники Ордена Феникса вспомнили тот тяжёлый год, когда Воландеморт обманом заставил их отправиться в Министерство магии. Бой в Отделе Тайн. Арку с вуалью и тот роковой шаг Сириуса за неё. Гарри винил себя в смерти крёстного. В том, что поддался обману Тёмного лорда.       Но о том, что крёстный оказался жив Гарри рассказал только Гермионе. Похоже, настало время озвучить всё. — Сириус рассказал, что Арка оказалась порталом, и, пройдя сквозь неё, он попал в какое-то место, из которого не смог выбраться сам. Его вытащил Дамблдор. — Профессор Дамблдор, Гарри. — Макгонагалл поправила его по привычке, но Гарри проигнорировал её слова. Его уважение к бывшему директору школы осталось в прошлом. В тех днях, когда он ещё не знал истинного лица Дамблдора. — Хотелось бы знать, почему Блэк не принял участие в битве. Я всегда считал его трусом, но… — А это спросите у Дамблдора сами, профессор. Я бы тоже много чего хотел у него спросить, да вот незадача — в школе нет ни одного его портрета! Не находите странным? А ведь я знаю, что один точно висел в этом кабинете. Куда он делся?       Снейп на портрете демонстративно отвернулся. — Не ваше дело, Поттер. — Конечно не моё. Ведь я… — Гарри быстро прикусил язык, чтобы роковые слова не сорвались с языка. Озвучивать правду о своём происхождении он всё ещё не был готов. — Я отправлю к мадам Малфой Патронуса. Расскажу ей свой план. Надеюсь, это сработает. Главное, получить ваше согласие, директор. — Гермиона снова обернулась к Макгонагалл. Каким бы ни был вклад Северуса Снейпа в дело борьбы с Воландемортем, его саркастичный тон не вызывал желания общаться с ним дольше необходимого. — Что ж, я не стану возражать, если это не принесёт вреда школе и не создаст опасности для других учеников. И постарайтесь выбрать день, когда у вас нет занятий. — Конечно, директор. Спасибо за помощь.       Гермиона и Гарри вышли из кабинета, но Драко остался. — Господа директор, я хочу, чтобы вы знали — мне очень жаль, что я поступил так опрометчиво. Но у меня были обстоятельства, которые… Я не совершу необдуманных поступков, обещаю. Я всего лишь хочу увидеть мать. — Идите, Драко. Я верю, что вы сделали выводы и больше не повторите прошлых ошибок. Постарайтесь оправдать то доверие, которое вам оказывают.       Макгонагалл снова села в своё кресло и закуталась в плед. Её чай безнадежно остыл, но она словно не заметила этого. Эти дети, оказавшиеся в таком трудном положении, принявшие на себя весь удар войны с Тёмным лордом… Этого не должно было произойти. Война не детское дело. — Так куда вы спрятали портрет Альбуса, Северус? — В Выручай-комнату. Но, похоже, он сгорел вместе с ней. — Что ж, там сгорело много тайн. Как вы думаете, Северус… Что вы вообще об этом думаете? — Я? С каких это пор моё мнение стало интересовать хоть кого-то? — Не притворяйтесь, — директор поднялась из-за стола и встала напротив портрета Снейпа, — вам не безразлична судьба этих детей. Драко ваш крестник, а Гарри… Вы оберегали его, ведь так? Я о многом не говорила вслух, но глаза-то у меня есть. — Не говорите ерунды, Минерва. Я приглядывал за ним исключительно по просьбе Дамблдора. — Но это фото… — На нём мальчишка с глазами Лили Эванс. Это единственная причина. — Хорошо, Северус. Я уважаю вашу приватность. Так, как вы думаете — есть у Драко шанс встретиться с матерью? — У Грейнджер есть мозги. Может быть этот маггловский способ и сработает. По крайней мере, никто не ожидает, что чистокровный Малфой попытается воспользоваться средствами тех, кого с самого детства презирал. Меня удивляет в этой ситуации другое. — Что же? — Желание Грейнджер помочь тому, кто презирал её с первого курса. Вы же в курсе их отношений, не так ли? — Да. Но есть один момент, о котором вы, может быть, не знаете. Родители Гермионы потеряли память. Точнее, она сама стёрла им память о себе перед тем, как пуститься вбега с Гарри и Уизли. Её Обливиэйт оказался настолько сильным, что вернуть им воспоминания девочка не смогла. Она сама рассказала мне об этом, когда приехала сюда прошлым летом. У неё не осталось родных. Насколько я могу судить со своего директорского кресла, с Роном Уизли отношения тоже оказались неудачными. Вполне возможно, она просто пытается заглушить боль от потери, помогая… Тому же Драко. — Эти ваши гриффиндорские черты характера… Помогать всем, бороться за мифическую справедливость. Вы даже не представляете, Минерва, как меня тошнит от этих разговоров о победе всеобщего добра. Любовь спасёт мир. Как же меня раздражали эти бесконечные уверения в великой силе любви. И что мы имеем в итоге? — Я не об этом говорю, Северус, но вы не хотите меня слышать. Я оставлю вас, пожалуй.

***

      Директор покинула кабинет, а Северус Снейп на портрете уставился на колдографию, которую ему передал Гарри. Двое мальчишек, чем-то удивительно схожих между собой. Может быть темными вихрами или ростом. Открытостью улыбок. Только у одного очки, а у другого такие родные и любимые глаза. Вряд ли на земле остался ещё хоть один человек, который мог бы вспомнить их так же ясно, как Снейп. И пусть морок, окутывающий разум Северуса разрушился только со смертью Дамблдора, но разве мог он пренебречь и всеми годами, когда приглядывал за тем, кого считал её сыном? Разве мог он забыть свой страх, когда метла под неугомонным Поттером вдруг взбесилась? Когда узнал, что мальчишка отправился в тайник за философским камнем или в Тайную комнату? Когда упал с высоты, испугавшись дементоров? Разве мог он забыть весь тот накал эмоций между ними, возникший с самого первого урока зельеварения? Нет. Это было равносильно тому, чтобы отказаться от части собственной жизни. От тех ярких эмоций, которые эта связь дарила.       Снейп метался в своей раме, вспоминая ту боль, которую испытал, когда Дамблдор признался в своём обмане. Не сына Лили он защищал семь лет, а какого-то случайного мальчишку, которого ему подсунул старый директор. После разговора, открывшего Снейпу правду, он был в такой ярости, что не раздумывая убрал со стены портрет Дамблдора. Уж он постарался запрятать его в самую глубину Выручай-комнаты, чтобы ни одна живая душа никогда не наткнулась на этого лживого сукиного сына. Чтобы никого не смутили больше лживые слова о любви и преданности, которыми старый манипулятор успешно пользовался, как рычагами воздействия на израненные души. Эти чувства оказались прекрасным инструментом для обмана тех, кто цеплялся на надежду, как за соломинку. Бесконечно эксплуатируя их, они, в конечном итоге, ветшают, изнашиваются, а потом их выбрасывают за ненужностью. Как и тех, кто их испытывал.       И всё же, несмотря на свою обиду и разочарование в жизни, Снейп был рад, что этот Поттер выжил.       Вот только услышанная правда о воскрешении Сириуса Блэка принесла не радость, а новые волнения. Старый школьный враг, который никогда не мог по достоинству оценить ум и железную волю Снейпа, оказался всё тем же слепцом, раз смог отказаться от единственного человека, не чаявшего в нём души. Если бы Блэк видел, как страдал Гарри после его «смерти», то едва ли смог бы остаться равнодушным. Но эгоизм чистой крови возобладал, похоже, и над бывшим борцом со злом.       Или всё дело в Поттере? Рассказал ли старый обманщик Блэку о своей афёре, лишив тем самым мальчишку даже надежды на приобретение семьи? Что произошло между ними?       Ответов не было. Единственный источник, которому можно было задать вопрос — портрет Дамблдора — сгорел в Адском пламени. Своих собственных портретов в особняке Блэков на улице Гриммо у Снейпа не было.       На него вдруг накатила такая злость за собственную беспомощность, что захотелось разломать раму, вырваться с холста и предпринять хоть что-то.       Но это было ему неподвластно. Время Северуса Снейпа закончилось. Всё, что ему осталось, это быть едким голосом со стены да помогать своими знаниями нынешнему директору Хогвартса. Но этого было отчаянно мало. Он не мог защитить тех, кто нуждался в помощи. Тех, кто был ему дорог. Любимый крестник, к которому Снейп относился, как к собственному сыну, и, как с удивлением осознал профессор, неугомонный гриффиндорец, готовый броситься очертя голову в любое пекло. Похоже, шило в заднице Поттеру было не утаить. Даже смерть Воландеморта и своя собственная не могли остудить эту буйную голову. И что мог сделать Снейп? Ничего. — Дорогой профессор, прекратите уже загоняться по пустякам. Приглашаю вас в свой портрет. У меня есть прекрасная сливовая наливка. Вам, как зельевару, будет интересно её продегустировать. Как никак восемьсот лет выдержки разве не звучит заманчиво?       Снейп оглядел стены. С одного портрета в дальнем углу на него смотрел смешной старый волшебник в до ужаса старомодной мантии. — Кто вы? — Боюсь, моё имя абсолютно ничего вам не скажет, дорогой директор Снейп, ведь я не прославился какими-то подвигами. Но я всё же занимаю тут своё место уже довольно длительный срок, чтобы дать вам несколько советов. Или просто предоставить возможность отвлечься от суетных проблем, которые так занимают вас.       Снейп немного растерялся. Возможно, это был первый раз за долгие годы, когда кто-то предложил ему компанию просто так. Не ради выгоды, не ради далеко идущих планов, а просто так. Выпить за компанию?       Мысленно Снейп одёрнул себя: не стоило расслабляться. Он не знал этого волшебника, не имел ни малейшего представления, на чьей стороне тот был во время Первой и Второй магических войн. Нужно было проявлять осторожность, ведь жизнь вполне убедительно доказала, что «просто так» никто ничего не даёт. А значит от Северуса снова что-то захотят получить. — Дорогой профессор, вам может показаться странным, что я вот так внезапно обратился к вам. Но поверьте, в моих словах нет скрытых мотивов. В своё время я пережил то же отчаяние, что сейчас съедает вас — мои друзья, коллеги, любимые ученики остались без моего попечительства. И мне тогда казалось, что я должен сделать хоть что-то для них. — И как, получилось? — А вот приходите в гости и узнаете.       Снейп прислушался к своей интуиции. Она молчала. И тогда он решился. Может, этот старик действительно знает способ, как… Что? Вернуться в мир живых? Тогда он не сидел бы за рамой в тёмном углу. Но, в конце концов, что Снейп терял?       Он решительно отряхнул мантию и вышел за рамку своего портрета.

***

      Было странно рассматривать кабинет директора Хогвартса с ракурса чужой картины. Вот стол Макгонагалл, вот его собственная пустая рама, вот шкаф со спящей наверху Говорящей шляпой. Абсолютно всё выглядело непривычно.       Хозяин картины, маленький сухонький старичок в длинной до пола мантии, суетился вокруг стола.       Снейп оглядел интерьер. Невысокий столик с выставленным на него хрустальным графином и пара крошечных рюмок рядом. Небольшая вазочка с печеньем и виноградом. Шкаф, забитый старыми книгами с потемневшими от времени корешками и высокое кресло, в котором расположился хозяин портрета. — Присаживайтесь, дорогой коллега. Давно в мою картину никто не приходил, поэтому, боюсь, я немного потерял навык гостеприимства. Но вот обещанная сливянка и вполне свежий виноград. Я так рад, что вы приняли моё приглашение. Скучно, знаете ли, коротать век в одиночку. Впрочем, я не жалуюсь. Из моего портрета вполне неплохой вид…       Старичок суетливо трогал столешницу, то поправляя салфетку, то передвигая рюмки. Было видно, что он рад новому гостю и поэтому так взволнован. — Вы уж простите мне мою стариковскую назойливость, но когда я сегодня наблюдал за вами, — волшебник сделал жест в сторону рамы, словно предлагая посмотреть в окно, — я вдруг вспомнил самого себя в то время, как… Стал портретом… Знаете, мне было сложно привыкнуть к своему новому положению…       Снейп молча сел на предложенный ему стул и так же молча слушал хозяина. Он давно привык вылавливать в потоке чужих слов крупицы истины и сейчас пытался понять, для чего его всё же пригласили. А волшебник тем временем разлил по рюмочкам напиток красно-коричневого цвета. — За знакомство, дорогой профессор.       Снейп осторожно пригубил напиток, пытаясь по вкусу определить наличие яда, но к своему удивлению не обнаружил никаких вредных примесей. — Я чувствую мяту и шелкоперицу. Ещё миндаль и гвоздику. Дымный запах яблоневых веток. И ещё что-то очень знакомое, но я не могу вспомнить, что это. Секретный ингредиент? — Отнюдь, дорогой зельевар. Вы назвали всё абсолютно правильно. То, что вы не можете вспомнить, это кармелия горная.       Снейп удивился — это растение являлось очень сильным успокоительным, в больших дозах способное ввести человека даже в летаргический сон, и уж он сам точно не стал бы добавлять её сок в алкогольный напиток. — Не бойтесь, профессор, я не сошёл с ума. Я сам преподавал зельеварение в Хогвартсе до того, как занял кресло директора, и знаю о свойствах кармелии горной. Но я так же знаю, что если её цветы собрать в ночь на пятый день третьего лунного цикла от летнего солнцестояния, в них будет минимальная концентрация снотворного вещества. А следовательно, возможная опасность минимальна. Да и к тому же, чего мне бояться сейчас? Ведь я уже стал портретом.       Снейп согласно кивнул головой — вряд ли кому-нибудь удалось бы отправить портрет. К его удивлению компания старого волшебника не вызывала в нём больше настороженности. Было тихо и спокойно, и Снейп впервые с момента своей смерти позволил себе расслабиться. Он не чувствовал давления на себя и собственное чувство долга, поэтому откинул голову на спинку стула, внезапно оказавшегося вполне удобным. — Знаете, дорогой профессор, я давно наблюдаю за тем, что происходит в кабинете… Не подумайте неправильно, но… Это интересно. Все эти книги, — старичок махнул рукой в сторону книжного шкафа, — пересчитаны мной не один десяток раз. Конечно, и в изученных фолиантах можно найти что-то новое, но всё же хочется разнообразия… Вам это чувство пока ещё не знакомо… Тот мальчик…       Снейп напрягся, словно ожидая удара. Он пытался не выдать своего изменившегося настроения, благо прекрасно научился контролировать выражение своего лица. — Точнее, те два мальчика, блондин и брюнет. Они оба дороги вам, это заметно. Но позвольте дать совет: отпустите… Живые должны жить свою жизнь, а мы… — Разве я кому-то навязываю своё мнение? — Моя смерть была внезапной. Опа, и я открыл глаза уже в этой раме… Мои друзья, любимые ученики, незавершённые проекты, всё это осталось по ту сторону рамы. Это было невыносимо тяжело. Знаете, когда я почувствовал облегчение? — Нет. — Снейп всё ещё сохранял настороженность и искал подвох в чужих словах. — Когда Хогвартс закончил последний ученик, которого я знал лично. Они закончили школу и ушли в другую жизнь. Их места заняли новые волшебники, с которыми у меня больше не было эмоциональной связи. И меня отпустило. Думаю, вам тоже стоит немного подождать. Эти мальчики… — Один из этих, как вы говорите, мальчиков, победил самого тёмного волшебника современности. Он сумел пережить две Авады. Он всю жизнь был для меня, как заноза под ногтем, которую я не мог достать. Я считал себя обязанным заботиться о нём в память о его матери. — Но потом вы просто привязались к мальчику. Я прав? — Странно, не находите? Я привязался к абсолютно постороннему ребёнку. — Это нормально, дорогой профессор. Людям свойственно привязываться к тем, о ком они заботятся. А второй мальчик? — Это мой крестник. Практически, как сын. Я знаю его с самых первых дней жизни. Я учил его. Оберегал… Пытался уберечь. От ошибок. Помогал, чем мог.       Тревога, снедавшая сердце Снейпа внезапно стала отступать. Было ли дело в той умиротворённости, которая царила в картине старого волшебника или это было действие кармелии горной в составе наливки, но словно рука, сжимавшая сердце все последние годы жизни внезапно ослабила свою хватку. Снейп тихо и медленно выдохнул. — Знаете, эти мальчишки враждовали с самого первого дня. Дрались. Соперничали. А теперь… Драко смог сварить зелье магической стабильности и спас Поттера. А Поттер готов приложить все силы, чтобы помочь Драко встретиться с матерью… Это странно наблюдать… Но…       Старый волшебник согласно кивал головой. Его выцветшие стариковские глаза немного слезились, словно от избытка сентиментальности. Впрочем, это свойственно старому поколению. — Вы этому рады. Рады тому, что оба ваших подопечных стали друг для друга поддержкой.       События последних лет не были ни для кого тайной. Противостояние Гриффиндора и Слизерина длилось не один год. На протяжении всей истории школы эти два факультета представляли собой противоположные полюса, позволяя оставшимся Когтеврану и Пуффендую служить буферной зоной. И сейчас, может быть впервые со дня основания, между врагами протянулся лёгкий мост взаимопонимания. Может быть, эта внезапная дружба двух непримиримых врагов положит конец многовековой вражде. Старый волшебник слегка покачивал головой, выражая своё одобрение. Графин с наливкой постепенно пустел, а Снейп всё больше чувствовал, что его тревоги успокаиваются. Драко и Гарри подружились. Даже эта зазнайка Грейнджер приложила свои гениальные мозги, чтобы помочь Драко. Может, Снейпу действительно пора отпустить? Ещё каких-то полгода максимум, и эти дети, на долю которых выпали такие страшные испытания, покинут школу. Снейп их больше не увидит, если только Минерва не покажет ему вырезку из «Ежедневного Пророка» или не расскажет новости. Он останется в прошлом этих мальчишек. Злобным учителем, заботливым крёстным и деканом. А может… Верным соратником? Снейп не знал. Как не знал и того, какой путь выберут его ученики. Какие дороги откроются перед победителем Воландеморта Гарри Поттером и бывшим Пожирателем смерти, а ныне всеми презираемым Малфоем? Сохранят ли эти двое ту дружбу, что зародилась между ними на восьмом курсе? Или разбегутся в разные стороны, едва лишь выйдя за ворота Хогвартса?       Снейп тихо встал и с благодарностью посмотрел на этого старого волшебника, который внезапно пригласил к себе и смог успокоить тревожащееся сердце Снейпа. Тот сидел в кресле с высокой спинкой и клевал носом. Внезапно Северус вспомнил, что так и не узнал его имени. Но затем осознал, что у него ещё будет такая возможность, ведь Снейп, в отличие от Драко и Гарри, никогда не покинет школу.       Это его единственный дом.