Кто из нас человек?

Душно. Тёмное пространство не даёт до конца проснуться, в глотку попадает пыль, спиной чувствую, что кровать слишком твёрдая. Ноги, несмотря на жару, замёрзли, ладони потные, а торс без одежды. Хватает пары секунд, чтобы осознать: моя кровать — это пол, а тело голое. Меня передёргивает, но встать получается. Одевшись, понимаю, что в доме слишком тихо. Свет падает на настенные часы, горло перекрывает нервный вдох. Стрелки указывают на полседьмого. «Ёбаный в рот», — где-то под рёбрами скрутило. С кухни слышу явный стук посуды по столу, а после всё затихает. Двигаю на звук, но кто-то, кто вышел из комнаты напротив, хватает меня за плечо: — Братан, расслабься, там Славян наваривает нам хрючево. Нарик, как обычно поддавши, чуть ли не вешается на меня, еле держась на ногах. — Понял, отъебись. — Руки скользят вниз, я отступаю, иду на кухню. Табачный дым, куча ёмкостей, переполненных горячей водой для остужения, стол забит готовой едой и прочими продуктами, и в центре всего этого пиздеца — Слава. Вроде всё было нормально, кроме одного «но»: и это «но» было с явным перегаром, отчётливым запахом спирта. Я провёл рукой по волосам, откашлялся, дал понять, что Слава тут не один, но тому было побоку. Его длинное тело сгорбилось над плитой спиной ко мне, пепел небрежно затухал в раковине, поднимая тонкую полоску дыма. Его голая спина красовалась на свету, взгляд гулял по лопаткам, поднимаясь к затылку, а после снова падал к пояснице, подмечая, что никаких следов укусов или синяков не было. — Ты в порядке? — Я даже не припомню, чтобы интересовался его состоянием до этого. Подойдя ближе, вижу, как на лицо прилипло пару прядок, он пялился в одну точку. Между большим и указательным пальцами мёртвой хваткой зажата сигарета, а сама рука навесу чуть липнет ко рту. Он пялился прямо в щель меж жалюзи на окне. Чуть шатался, неразборчиво мямлил, я видел, как он скалится, как его губы дёргаются. — Ясно. — Отлипнув, я сажусь на скрипучий стул, разглядывая содержимое на столе. — А чё это за пир? Чё всё раскидано? — Ногой под столом ударяюсь тяжёлый предмет. — Я думаю, как лучше поступить, — наконец-то Слава подаёт голос. — Лучше выходить под ночь, но чтобы солнце не совсем ушло. Большой палец неприятно шипит, заглядывая вниз, вижу пару походных сумок. Ими пользовался мой… отец, когда ходил на рыбалку. — Солнце разъебёт тебе кожу ожогами, ты моментально захочешь пить или потеряешь сознание. Так же не забывай, что с тобой будет ребёнок, который точно начнёт ныть сразу же, как ты окажешься за пределами дома. — Я? — Слава отрывается от тумбы, подхватывает соседний стул и садится рядом. — Вообще-то, мы. «Мы». Бред. Это бесполезно, как ни старайся. — У меня ничего нет, только этот старенький дом. — Кажется, сейчас мой взгляд жалостливый, словно я поневоле оправдываюсь. Слава смотрит не моргая, а после снова делает этот убогий приём — кладёт ладонь на моё колено. — И что? Это по-твоему конец? Думаешь, кроме дома ничего больше не будет? Ты когда последний раз выбирался из ***? Сколько вопросов, сколько ненужных движений, этих идиотских касаний и взглядов. Я в очередной раз скидываю руку. Так же нервно и нарочито резко, лишь бы он отъебался. — Так ты собрал эти сумки, чтобы типа припасы собрать? — Я увожу разговор в другое русло. — В такую жару это не утащить, да и от Гостей не убежать. — Как же с тобой тяжко, — он выдыхает в потолок. Смотря в его поникшее лицо, я сдаюсь, — у тебя хоть план есть? — Я был уверен, что он придумал что-то лайтовое, безынициативное. — Конечно, не беспокойся. — Он начал выглядеть бодрее. — Может, хоть поешь? Я на мгновение задумался, а после молча кивнул. Слава поставил чайник, достал из верхнего ящика варенье, в воздухе поднялась пыль. Я даже не был уверен, что оно съедобное, но и так сойдёт, лишь бы он чувствовал себя лучше. Почему меня это заботит? Он садится напротив, крутит банку в руках. — Вау, если мы после этого выживем, нам уже ничего не страшно. — Его глаза разглядывали содержимое. Нож тихо царапает крышку. — Давай, открою. — Я вытягиваю руку через весь стол. — Сиди, без сопливых разберусь. Через несколько попыток она поддаётся. Он даже чуть лыбится. — Короче, — он начал намазывать варенье на хлеб, — нужно выходить ночью и точка. Проблема тут даже не в солнце или Гостях, проблема в других людях. Я поднялся, принялся делать чай. — Думаешь, они не вывезут? — Пар неприятно липнет к лицу. — Естественно! — Слава чуть вскрикнул, облизывая пальцы. — У нас тут ребёнок, старый дед, ходящая статья два-два-восемь и чувак, который толком не разговаривает. Его аргументы звучали весомо, я не спорил. — И что ты предлагаешь? Он поднял на меня глаза. — Догадайся. Я сажусь на место, его рука тянется ко мне, предлагая булку с малиной. Я невольно принюхиваюсь — вроде пахнет нормально. Слава смотрит на булку так же настороженно, как и я. — Может, нахуй? — выдыхаю я, не сдерживая улыбки. — Не, не ешь. — Его рука отбрасывает хлеб обратно на стол. — Травануть меня решил? — Я тоже отодвигаю его подальше, отряхиваю ладони. — Надеюсь, из банки сейчас ничего не вылезет. Славу сходу пробирает на идиотский смех. — Да забей, там уже всё сдохло. Я лезу в холодильник, от вида пива на полках меня уже тошнит. — Есть сыр и всякая дичь по типу нарезки. — Поворачиваясь обратно, ищу глазами Славу. Тот, сидя на своём месте, таращится напротив, на кровавые следы на стене. Я сглатываю, привожу мысли в порядок. — Не смотри. Его глаза виновато опускаются вниз. — Да всё нормально, просто… — Я наблюдаю, как он давится словами в глотке. — Просто всё могло кончиться не так… Рука сдавливает первое попавшееся на полке. — Но всё кончилось так, как кончилось. — Сажусь на место, специально сдвигаюсь в бок, чтобы закрыть обзор. — Я ничего путного не нашёл, так что будем хавать бутеры с маслом. — Кидаю на стол чуть подтаявшую упаковку. — Давай, рассказывай свой план. Ночью стало поспокойнее, температура опустилась на пару градусов, я наконец-то додумался переодеться в какие-то старые шорты. В глубине шкафа отыскал поношенную майку с подростковых времён. Пока переодевался, пытался понять, почему я очнулся ночью на полу. Может, свалился, пока спал? А может, я и уснул на полу? В последнее время, когда я дежурил Мелкая спала в моей комнате под предлогом, что иногда детские каналы в перерывах от балета показывали мультики. Слава боялся включать ей телек, ведь там могут резко начаться «Срочные новости» и девчонка увидит весь пиздец своими глазами. Радио, что я частенько включал, пока не сплю ночью, так же у меня отняли — ведь Слава думал, что там можно что-то узнать об обстановке на улице. Всё, что мне осталось, — это молча плевать в потолок или рассматривать происходящее за окном. Но это давило на голову. «Что у меня осталось?» По правде — ничего. Ни семьи, ни отношений, каких-то планов. Не то что на будущее — я не знаю, что будет через полчаса. Солнце взорвётся? Или придёт какой-нибудь псих и сам своими руками застрелит меня? Я открываю дверь наружу, смотрю по сторонам на всякий случай. Закуриваю на крыльце. Свежий воздух даёт кислород в голову. Совсем тихий, прохладный ветерок гладит кожу, и мне становится легче. Вслед за мной выползает кот. Мяукает и опускается рядом, приглаживаясь ко мне мордой. Я почесываю его за ухом, смотря вдаль соседних многоэтажек. — А что, если получится? — Я выкидываю окурок, беру кота обеими руками. Его мордочка всего в паре сантиметров от моего лица. — Или я совсем чокнулся в этом месте? Нет. Это они все тут ебанулись. Я устал. Устал быть в социуме незнакомых мне людей, говорить с ними через ком в горле, пытаться понять, что происходит с ними, анализировать их поведение и эмоции. Я хочу побыть один, хочу вставать с кровати не когда свет бьёт по глазам, а когда сам захочу, иметь возможность выбора куда больше, чем имею сейчас. Я мечтаю уйти отсюда не потому, что выхода больше нет, а потому что всегда есть выбор вернуться сюда. Там, за стенами дома, не будет моего контроля над ситуацией и страхом. Там мои слова не будут приняты как должное. Я буду должен адаптироваться опять и опять, в конечном итоге я окончательно потеряю себя. Слава ощущается глотком свободы, попыткой выйти из зоны комфорта с пониманием того, что он какая-то опора для моей менталки, но он тоже неправильный. Он громкий, резкий, эмпатийный, а проблемнее всего, что он тактильный. Меня неожиданно охватывает тревога, ощущение бессилия. В человеческой голове есть до жути банальная хуйня: «бей, беги, замри». Я всегда бью, но сейчас бегу со всех ног обратно в дом. Захлопнув за собой дверь, я облокачиваюсь на неё спиной. Пот пробирает всё тело, дыхание перехватывает, ноги ватные, будто марафон пробежал. Я пытаюсь отдышаться, пытаюсь снова и снова считать от одного до десяти, но сбиваюсь. За спиной раздаётся стук, за ним ещё один, и ещё, ещё. Этот стук не на уровне моей груди или головы, он выше, над макушкой. Я знаю этот стук, этот грубый звук, отличающийся от остальных. Я не хочу смотреть в глазок, знаю, что будет. Я не хочу в очередной раз проживать этот момент, не могу позволить своему телу застыть. — Я слышу твоё сердцебиение. Почему именно сейчас? Его голос вдавливается в голову, ощущение, что забивают гвозди. Чувствую пульс кончиками пальцев. «Нужно всего лишь дождаться завтра». Попытки прийти в себя спотыкаются о стук сзади. Я оборачиваюсь, чуть не сделав фатальную ошибку: по привычке схватился за ручку и чуть не дёрнул дверь на себя. Даже несмотря на то, что я закрыл её на замок, на секунду стало вдвойне страшнее. В глазке всё то же худое тело. Но сейчас он не улыбался. — Что ж, Данте, ты прошёл эти девять кругов ада, нашёл своего Вергилия. — И вот его рот снова изгибается в улыбке. — Но там, — он уводит руку за спину, проводя линию горизонта, — чистилище. Рай ещё далековато. — Он отходит чуть дальше. — Думаешь, раз вышел из дома, попал на свободу? Но это так же тюрьма, только попросторнее. Банальные отсылки на Божественную комедию звучат как издёвка. Но откуда ему знать, что я ухожу? — Что ты будешь делать, когда я уйду? Пойдёшь следом или… Он перебивает меня, его руки упираются в дверь, сам он смотрит прямо, с прищуром. — Ты боишься? Мне нравится. Но точно ли ты боишься меня? Как-то Слава спрашивал, почему я не могу застрелить Бледного. Ответ прост: я замираю при его виде. Но сейчас мне становится спокойнее, появилось чувство безопасности, будто я могу что-то сделать. Глазами нахожу двухстволку у двери, беру её, проверяю патроны. — Скажи честно, ты можешь выбить мою дверь? Он усмехается. — Я всегда мог открыть её, но ты принял правила игры, в которую поневоле начал играть. Ты думал, что всё под твоим контролем, но что ты можешь? «Один, два, чет… нет, три…» — Заткнись. — Мой голос шёл мимо ушей, я не понимал, говорю ли вслух. Резко возникает пауза. Я поднимаю голову к потолку. Приоткрытый рот жадно хватает воздух, глаза прикованы в одну точку над головой. — Думал ли ты о тех несчастных душах, что загубил лишь из-за пары сходств со мной? И снова его голос — где-то сверху или он всё так же был за дверью? «Четыре, пять, шесть…» Семь. — Что ты оставил после себя миру? «Семь, восемь…» «Д… десять». — Имел ли ты право вершить судьбы других душ? Гребанный параноик, который возомнил себя богом. Молился ли ты о тех душах, что осмелился забрать? — Его тон становился всё громче. — Ну же, делай, что, по твоему мнению, должен. «…десять». Тишина перед выстрелом давила сильнее его голоса. Курок был готов выдать пару пуль прямо в грудь этой твари, но мне хотелось понять, откуда у него была голова Счастливого, откуда он знал, что я ухожу. — Кто ты такой? — Я твоя единственная возможность выбраться из последнего круга. Я нахмурился. — Предательство? Кого я… — Он перебивает. — Тех, кто верил тебе. Всех тех душ, которые хотели найти у тебя защиту и спасение. Ты предал всех. Я слышу, как ручка дёргается в порыве открыть дверь. Замок начинает слетать с двери, резко и нервно отходит от стены. — Один ли ты дома? Я отхожу дальше, палец слезает с курка, по ощущениям двустволка тает в руках. Я не могу сказать ни слова. Мне тяжело оторвать глаза от одной ёбаной точки на замке, что раз за разом трясёт всё сильнее. Всё резко затихает. Ноги несут меня ближе к двери. Я потянулся, дёрнул её. Было не заперто. — Ты всегда был один… Громкий выстрел разносит деревянную дверь в щепки, они отлетают в разные стороны салютом. Но я ничего не слышу, уши заложило намертво. Что-то влетает в меня, что-то в мебель. Я не обращаю внимания, единственное, что ощущаю, — это запах пороха. Я перезаряжаюсь, выдаю ещё один залп, чтоб наверняка. Пот стекает с лица, падает на губы, руки так же мокрые, дыхание перехватывает. Я стараюсь дышать. Медленно, через нос. Тремор моих, казалось, спокойных рук усиливается с каждым вдохом. Истерика накатывает на моё сознание, я падаю на колени, голова прибита к полу. Я кричу, обнимаю плечи, сдавливаю их так сильно, чтобы тело перестало бить дрожью. Я не понимаю, что чувствовать, в голове голос собственного разума кричит в унисон со мной. Я захлёбываюсь слезами, они перемешались во рту вместе со слюной. Я падаю на бок, всё так же обнимая себя. — Твою мать! — Славин голос гудит где-то в голове, но я не могу сконцентрироваться на нём, мне сложно осознать, что происходит. Мне страшно и холодно, омерзительно холодно. Он хватает меня за плечи поверх моих ладоней и поднимает. Я приоткрываю глаза, полные слёз, и еле различаю его силуэт. Слава смотрит на меня, его обеспокоенность явно читается на лице, но он не произносит ни слова. Я опускаю руки, увожу глаза в сторону, лишь бы не показывать слабость. — Всё уже нормально. — Хриплый, сломанный голос выдаёт враньё. — Кто приходил? Что случилось? — Он задаёт вопрос за вопросом, но мне не хочется отвечать, я мечтаю, чтобы этот день кончился, чтобы я смог просто лечь в кровать и забыть обо всём. — Бл… Блед… Слава посмотрел за мою спину. — Ебать. — Его глаза снова ловят мои. — Это тот самый Бледный? — При его упоминании я щурюсь. — Ты всё-таки ебанул его? Ты молодец. Ты справился! Я видел в его глазах смятение. Я надеялся, что он не станет, но нет. Он всё же подходит к телу Бледного, грубо пинает его ногой, до конца не поверив, что тот точно сдох. — Стой! Не надо! — Он… обычный. Просто очередной обычный труп. Чего ты так боялся? — Он смотрел на тело, будто не видел в нём ничего опасного. Еле поднявшись, я дохожу до Славы. Моё тело обливается потом. Я промаргиваюсь, пытаюсь осознать увиденное. Моё тело ломит, а мозг отказывается верить. Под ногами, истекая кровью с дырой в груди, был не Бледный. Кто-то другой, даже близко не похожий на этого высокого, худого урода с улыбкой на всё лицо. Я молчу, даю себе время осмыслить увиденное. — Что-то не так? — Слава видит мою реакцию и нервничает. Он тянет руку ко мне, а после одёргивает её. Словно ему стало страшно не за меня, а из-за меня. Улицу переполняет нервный гогот, идиотский смех рвёт глотку. Я не мог поверить глазам. Закрываю рот рукой и кусаю её до боли, лишь бы успокоиться, лишь бы вернуться в реальность. «Кого я тогда убил?» Меня начинает подташнивать. В носу запах крови, да, я привык к нему, но сейчас он по-особенному врезается в нос. Тело уводит в бок, мне по-настоящему хуёво. — Тише, тише. — Чужие руки подхватывают меня, чуть прижимая ближе. — Дыши глубже, давай, успокаивайся. — Его голова чуть наклоняется, чтобы изучить моё лицо. — Клянусь тебе, это был он! — Я оправдываюсь, ком в горле растёт. — Я видел его собственными глазами! — Хорошо. — Он замолкает, подбирает слова. — Я тебе верю, правда, сейчас это уже не важно. — Схватив под руку, я чувствую, как его рука трясётся. Он уводит нас обратно в дом, щепки под ногами неприятно хрустят. Я пытаюсь найти себе оправдания, но ничего не выходит. Как это произошло? Неужели Бледный так быстро ушёл? Дойдя до кухни, Слава протягивает мне стакан воды в руки, но всё начинает расплёскиваться — я не в состоянии, и он это понимает. — Ты думаешь, что я сошёл с ума? — С каких пор тебя волнует, что я думаю? — Слава был невероятно серьёзным, казалось, я впервые вижу его таким. Он стоял напротив, уперевшись спиной в холодильник. — Ты видел одного, а застрелил другого, я верно понимаю? Мне нечего было сказать. Я был уверен, что там стоял именно Бледный, я слышал его голос, видел его мерзкое тело. — Послушай, — его слова вытягивают меня из раздумий, я поднимаю глаза. — Просто успокойся. Вдох, потом медленно выдох. — Он всё же садится рядом, но не касается меня. Мы сидим так в тишине пару минут, пока мои руки не успокаиваются. Отпив воды, стараюсь оправдаться, но Слава будто не слушает меня. Он смотрит на меня, но молчит. По его уставшему лицу я вижу, как его всё это заебало. Сидя с открытым ртом, теряюсь в догадках, что он думает обо мне, что ещё мне нужно сказать. — Думаешь, я схожу с ума? — Я снова повторяю вопрос. Он громко выдыхает, запускает пальцы в волосы. — Кто в такой ситуации не ёбнулся бы? — Он посмеивается, кажется, от безысходности. Почему он остался? Зачем сидит тут, будто всё в порядке? — Ты не боишься, что однажды я так нацеплюсь на тебя? Он дёргает головой и смотрит на меня. В глазах всё та же усталость. — Пожалуйста, помолчи хоть немного. Ты сейчас на нервах из-за случившегося. — Откинувшись на спинку стула, он смотрит в потолок. — Просто немного тишины. И я даю ему тишины. Звук часов и гудение холодильника успокаивают, словно всё нормально, будто ничего не произошло. Но стоило мне чуть прийти в себя, как голова воспроизводит слайд-шоу всего, что успело произойти только что. Меня опять накрывает, слёзы беззвучно стекают по лицу, но я потихоньку беру себя в руки. Хватаю пачку сигарет. Пока чиркаю зажигалкой, замечаю свои грязные руки, чувствую запах крови, но отвожу взгляд. Надеюсь, табак его перебьёт. Никотин действует как обычно, мне становится менее тревожно. Просидев ещё пару минут, я раз за разом думаю о Бледном, но не говорю ни слова. Понимаю, что это лишнее и опять говорить об этом нет смысла. Так я лишь в очередной раз буду ебать голову. Пока его глаза гуляют по потолку, я опускаю свои в пол. — Извини меня. За всё это. — Не извиняйся. Я не знаю, сколько мы так просидели, но мне стало немного легче. Я кладу руку на его ногу, чтобы привлечь внимание. — Пошли спать? — В эту минуту за окном поднимается солнце, свет падает на кухню, пыль поднимается в воздухе, мы оба щуримся. Слава молча кивает. Дойдя до двери, Слава разрывает молчание. — Я попрошу Мелкую освободить твою комнату. Я дёргаюсь. — Нет. Не нужно, я хочу поспать в той комнате. Там не так душно. Он обернулся ко мне. — А я лягу у тебя? — Зачем? Ничего не ответив, Слава открыл дверь, пропуская меня внутрь. В собственной комнате я ощущал себя чужим, будто эти стены мне не принадлежали. Я лёг на диван, даже не сняв одежду, и отвернулся к стенке. Слава же, как обычно, лёг на пол. — Спокойной ночи. В ответ не было ни слова. Я улёгся, еле как смог закрыть глаза. Пытался прокрутить в голове всё, что произошло, но мысли шли хором. Одно слово перебивало другое, за ними шли вопросы. Казалось, этот головной шторм не перекрыть и криком. — Я не видел Бледного. — Моё дыхание перехватило, я сжал угол подушки. — Я не знаю, что случилось с тем чуваком, не знаю, кто отрезал ему голову. Я не видел у девушки признаков. Даже… — Слава замолк, я слышал, как у него перехватило дыхание. — Даже Док был нормальным, по крайней мере, когда я видел его в последний раз. Я слушал его не моргая, он позволил моим мыслям утихнуть. Кажется, от этого стало хуже. — Всё это видел только ты. — Слава перевернулся на другой бок или сел на ноги, но по звукам было не ясно. — Какое ты имеешь право их убивать? — Моё тело обдало жаром. Я замер, пальцы отпустили подушку. — А вдруг правда? Вдруг ты и меня с кем-то спутаешь. — Он стал говорить громче. — «Спокойной ночи», ахуеть. Ахуеть она спокойная. Я резко поднялся. — Так убей меня. — В голосе не было ничего. Ни злости, ни раскаяния. — Или кроме члена ничего потяжелее в руках не держал? — Я обернулся к нему. — Ты попаданец. Случайный хуй, угодивший в говно. В этом виноват не я, ты сам пришёл. — Если бы не таксист, я бы не попал сюда! — Из горла вырвался крик. Я сел на диван, опустил ноги на пол, упёрся в них руками. — Вот и хуесось таксиста. Слава задумался. — Тебе вообще не кажется странным, что сюда прилетел самолёт? — Он начал говорить более спокойно. — Или то, что провалы в памяти и голод — это признаки нервозности? Да тут у всех паника. Я откинулся на спинку дивана. — Ты всё же не веришь Доку? — Ты вообще уверен, что он был доктором? — Он сказал, что работал на КЧС. — И смог съебаться? Я нахмурился. — К чему ты клонишь? Он сел рядом. — К тому, что всё слишком странно. Вне этого города всё ахуенно работает. В самолёте мне стало хуёво именно, когда я начал подлетать сюда. — Слава ухмыльнулся. — Ты вообще уверен, что это солнце настоящее? Я закатил глаза. — Ты ебанутый. Тебе бы на НТВ работать. — Нет, я серьёзно. — Он схватил меня за руку, дёрнул на себя. Я еле как различал очертания лица в этой темноте. — Я не прошу выходить на солнце или искать подпольную лабу, где над людьми делают эксперименты. Просто придержимся моего плана. — Я же сказал, что это бред. Ночью так же опасно, как и днём. — Но я же смог выжить. — Твой случай — счастливая случайность. Он всё так же держал меня. — Неправда. — Слова врезались мне в рот. Неужели Слава был настолько близко? — Верь в это. — Я дёрнул руку. — Ложись спать. Я не знаю, сколько прошло, но сна не было ни в одном глазу. Я ворочался, пару раз переворачивал подушку, снял шорты с майкой. Пытался уснуть и в одеяле, и без него. Всё безрезультатно. Выйдя в коридор, я обернулся на входную дверь. Её вид оставлял желать лучшего. Я смотрел на все эти щепки под ногами. Даже не боясь подцепить занозу, я прошёлся чуть дальше, почти в притык. Дёрнул ручку на себя, но дальше не пошёл. Солнце уже царствовало на улице. Я протянул руку, поймал ей солнечный свет. Он не жёг, лишь тепло грел, но лишь пару секунд. После рука ощутила боль, будто я прижал ладонь к разогретой плите. Я дёрнулся назад, ногой наступив на крупный кусок дерева. — Сука. — Боль неприятно прошлась по ступне. Я отбросил Славины слова о том, что всё это подстроено. Такое невозможно. Выпив воды, я вернулся обратно. Снова уснуть не удалось, лишь глазел в потолок. Я скинул подушку на пол, вслед за ней полетело одеяло. Подумал, что может, дело в них? Может, я смогу заснуть так? — А сам ляжешь? Почему мне захотелось ответить «да»? — Нет. — Но это слишком дико. Я понимаю, что он хочет узнать меня получше, вытащить самое потаённое из моей башки, стать другом. Но это невозможно. Когда я в последний раз доверял людям? Было ли такое? Я отвернулся к стене. — Неспокойной ночи. Слава негромко засмеялся — и тебе.