SI VIS PACEM, PARA BELLUM

      Завтрак накрыли в малой гостиной, принадлежащей левому крылу дома, что во владении Ильи. Здесь было весьма уютно — небольшая комната с эркерным окном, выходящим в сад, никак не соприкасающаяся с основной трапезной, где сейчас, вероятно, завтракали отцы семей с жёнами. Это место не было похоже на клетку — или тюрьму, — где запирают омег, чтоб спрятать от всего мира, заставляя носить вуали на лице. Здесь было красиво, просторно и светло — но Шейн знал, как бывает в действительности: романы, прочитанные ещё в школьные годы, часто пестрили простейшим сюжетом: чем слаще в начале, тем горше будет в конце. Это не могло не пугать бывшего Холландера.              Но здесь, правда, было лучше, чем он мог себе вообразить, ещё и слуги потрудились на славу: на круглом столе, застеленном кремовой скатертью, дымился кофейник, благоухал свежей выпечкой плетёный хлеб, в маленьких розетках поблескивал мёд и домашний джем, явно не просто приобретённый в супермаркете, а в вазе, в самом центре композиции — белые розы, срезанные этим утром в оранжерее, за которой десятилетиями ухаживала Ирина. Идиллия. Словно и не было вчерашней вражды между юными супругами.              Шейн занял своё место за столом, уже облачённый в домашний свитер мягкого голубого оттенка, который ему принесли из его старых, ещё добрачных вещей. К счастью, часть его имущества всё-таки была отправлена в дом Розановых, ведь сам омега ещё не был готов так легко принять все подачки этого семейства. Волосы, уже почти высохшие после душа, мягкими волнами лежали на затылке, слегка завиваясь к кончикам. Он вертел в пальцах чайную ложку и смотрел в окно, на мокрые от росы кусты, а перед ним стояла нетронутая чашка с ромашковым чаем — миссис Харрисон расстаралась, — и тарелка с круассаном, к которому он не притронулся.              Илья, напротив, выглядел так, будто провёл ночь в постели с пуховыми перинами, а не на жёсткой кушетке. Свежая рубашка, тёмные брюки и волосы стянуты в небрежный пучок на затылке. Он налил себе кофе, сделал большой глоток и откинулся на спинку стула, изучая Шейна поверх ободка чашки.              — Нам нужно поговорить, — произнёс он наконец, кивая всей прислуге, чтоб покинули отведённый им зал.              Шейн перевёл взгляд с сада на него как раз в момент, когда миссис Харрисон вывела горничных прочь и закрыла за собой двери. В глазах омеги мелькнула настороженность, недоверие к этой опасной фразе, но он не высказал ничего против, лишь отложил ложечку на стол.              — О чём?              — О том, как мы будем жить дальше, — Илья поставил чашку на блюдце и сложил руки на столе. — Вчерашняя ночь показала, что ни ты, ни я не в восторге от этого брака. Но мы стали супругами, пути назад нет и торчать в этой клетке до конца жизни, грызя друг другу глотки — так себе перспектива. Ты не согласен?              Шейн медлил, смотрел на Илью, пытаясь понять, куда тот клонит. Наконец, спустя несколько долгих секунд кивнул — коротко, сдержанно, не выдавая того, как внутри почти что со свистом выдохнул. Он тоже думал о подобном.              — Допустим.              — Я предлагаю соглашение, — Илья подался вперёд, кладя локти на стол. Его голос стал ниже, серьёзнее: тема была особенно важной. — Письменное, с пунктами, которые мы оба обязуемся соблюдать. Без экивоков и увиливаний. Всё, что касается нашей… семейной жизни.              Прищурившись, Шейн чуть наклонил голову набок, смотря на своего законного мужа. Предложение было неожиданным, но не лишённым смысла. Если уж они заперты в этой золотой клетке вдвоём, лучше расстелить на полу солому, чем клевать друг друга до крови — очевидно.              — Я слушаю, — произнёс он, всё пытаясь сохранять лицо.              — Тогда начну со своих условий. Первое: ты соглашаешься зачать и родить наследника в течение года. Это не обсуждается, Шейн. Наш союз — политический, кланам нужен наследник. Без него этот брак теряет смысл.              Шейн сжал челюсти. Его пальцы, лежащие на скатерти, чуть дрогнули, но он смолчал. Спорить было бесполезно, его муж был прав, как бы ни противно было это признавать.              — Взамен, — продолжил Илья, глядя ему прямо в глаза, — после рождения наследника ты получаешь полную свободу от любых супружеских обязательств передо мной. Кроме формального расторжения брака — ты остаёшься Розановым, это условие отцов, тут ничего не поделать. Но в остальном — ты свободен. Я не буду требовать от тебя больше ни одного ребёнка и ни одной ночи.              Это было неожиданно щедро. Шейн ожидал худшего: что Илья потребует полного подчинения, заставит рожать выводок, запрёт его в четырёх стенах, заставив прятать глаза от чужих, а тут — всего один наследник, и свобода. В это даже не верилось сразу.              — Второе, — Илья взял паузу, отпивая кофе. — Мне нужен секс. Я альфа, это моя физиология, я буду чувствовать себя хуже, если стану воздерживаться и терпеть. Но я не собираюсь давить на тебя, поэтому у меня могут быть связи на стороне. Если у тебя начнётся течка, я буду с тобой, но в остальное время — где угодно и с кем угодно.              Шейн вскинул бровь, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на иронию.              — Ты предлагаешь мне закрыть глаза на твоих любовников?              — Именно, — Илья и бровью не повёл. — И тебе я это тоже позволяю, но — после рождения наследника. Моё требование: первенец должен быть точно моим, без сомнений и смешений генов. Ты родишь его — и дальше делай что хочешь. Хоть гарем заводи — мне всё равно.              Шейн усмехнулся, но совершенно невесело.              — Как великодушно. Что-то ещё?              — Да. Мы не рассказываем друг другу о связях на стороне. Это не ревность, просто… прагматичность. Меньше знаешь — лучше спишь. И я не хочу видеть твоих любовников в своём доме. Всё за его пределами. Это понятно?              — Вполне, — Шейн взял наконец свою чашку и сделал глоток. Ромашка была горячей, успокаивающей и это было именно то, что сейчас ему нужно. — Тогда моя очередь.              Илья кивнул, жестом предлагая ему говорить.              — Первое. Никакого давления в интимном плане. Вообще. Ты сказал, что не будешь давить, но я хочу, чтобы это было прописано. Ты не трогаешь меня без моего согласия. Никаких «ты мой супруг, ты обязан». Если я скажу «нет» — это значит нет.              Илья на мгновение задержал на нём взгляд: что-то тёмное мелькнуло в глубине его зрачков, но он кивнул.              — Принято. Я не насильник, как уже и говорил.              — Второе, — Шейн выпрямился на стуле, машинально пытаясь стать больше, весомее. — Я хочу восстановиться в институте. Я учился на инженера, и у меня оставалось полтора года до диплома, когда отец настоял на отчислении из-за помолвки. Я не собираюсь сидеть в этом особняке и вышивать крестиком, ожидая, пока ты сделаешь мне ребёнка. Я хочу получить свою степень.              Инженер, надо же, — Илья задумчиво отбарабанил странный ритм подушечками пальцев на столешнице, а затем слегка улыбнулся. Он представлял себе Шейна кем угодно — искусствоведом, музыкантом, декоратором, — но не инженером. Этот омега умел удивлять.              — Это… неожиданно, — признал он. — Но я не против. Учись. Если сможешь совмещать учёбу с беременностью и воспитанием ребёнка — ради бога. Я даже оплачу твоё обучение, если нужно.              Шейн чуть расслабил плечи. Этого пункта он боялся больше всего: что Илья, как альфа старой закалки, запрет его дома и запретит даже думать об образовании. Но, кажется, его муж оказался… более прогрессивным? Может, в этом Розановском доме не так уж и страшно?              — И можем сразу обсудить и общие условия, — Илья взял инициативу в свои руки. — На публике мы — идеальная пара. Я могу обнять тебя за талию, поцеловать в щёку, ты можешь прижаться ко мне. Мы милуемся, улыбаемся, создаём картинку. Это тоже не обсуждается, репутация кланов важнее наших личных драм. Даже если мы будем в глубокой ссоре лично, на людях — нерушимый союз.              Шейн скривился, но кивнул.              — Согласен. И мы всегда прикрываем друг друга. Никаких доносов родителям, никаких сливов секретов. Что бы ни случилось между нами — это остаётся между нами.              — Абсолютно, — поддержал Илья. — Последнее. Когда вокруг никого нет — мы не притворяемся. Без свидетелей мы чужие люди. Никаких нежностей, никаких прикосновений. Я не буду требовать твоего внимания, а ты моего, если в этом не будет интереса наших семей.              Шейн медленно выдохнул. Он смотрел на Илью и впервые за последние сутки чувствовал что-то похожее на облегчение. Этот альфа предлагал правила игры. Пусть холодные, пусть расчётливые — но правила, с ними можно было жить, от них можно было оттолкнуться.              — Хорошо, — произнёс он тихо. — Я согласен со всеми пунктами. Мы составим договор, но, Илья, какую силу он будет иметь? Что мы получим, если кто-то из нас нарушит какой-то из пунктов?              Вопрос был логичным и абсолютно закономерным, Илья тут же нахмурил брови и задумчиво отвёл взгляд: договор, даже самый подробный, ничего не стоил без прописанных наказаний за нарушение. Омега, приведённый отцом в его постель, оказался совершенно не столь простым, насколько ему изначально казалось.              Илья снова откинулся на спинку стула, сцепляя пальцы в замок и выдерживая паузу. Взгляд его скользнул по лицу мужа — по всё ещё бледным щекам, по лёгким теням под глазами, по плотно сжатым губам. Он выглядел серьёзным и собранным, несмотря на усталость. Это вызывало странное, почти неохотное уважение, но равно с тем сбивало Илью.              — Хороший вопрос, — произнёс он наконец. — Я думаю так: мы составим документ в двух экземплярах, оба подпишем. У каждого останется свой. Юридической силы в суде он иметь не будет — сам понимаешь, ни один судья не станет рассматривать иск о нарушении супружеского соглашения. Но есть кое-что другое, — он помедлил, понижая голос, хотя в комнате никого не было. — У каждого из нас будет компромат на семью другого. Ты — Холландер, я — Розанов. Мы оба знаем, где лежат скелеты и если один из нас нарушит соглашение, другой получит полное право использовать эту информацию. Это достаточная мотивация?              Холодный, расчётливый в своей частности подход — вот что предлагал Илья. Не войну кланов, не новые стычки и не постоянные доносы — взаимное сдерживание. Шейн медленно кивнул, переваривая услышанное, хотя он уже начал привыкать к прямоте и деловитости своего мужа.              — Достаточная, — согласился он. — Тогда осталось только обсудить, как именно мы осуществим зачатие. Ты сказал, что не будешь давить на меня, но без этого пункта договор не имеет смысла. Нам нужен ребёнок. Как ты предлагаешь это решить?              Вот теперь Илья замялся. Он отвёл взгляд в окно, на мокрые кусты роз, и его пальцы снова забарабанили по столу — нервный, сбивчивый ритм. Этот вопрос был самым деликатным, и он знал, что любой ответ может прозвучать грубо или пошло, но выбора не было. Отмолчаться сейчас — худший вариант.              — Я предлагаю запланировать это, — сказал он, всё ещё глядя в сад. — Не сегодня и не завтра. Ты приходишь в себя, привыкаешь к дому, восстанавливаешься в институте. Мы даём себе месяц-два на адаптацию. А потом, — он повернул голову и встретился с омегой глазами, — ты скажешь, когда у тебя начнётся течка. Это самое естественное время, твой организм будет готов, и вероятность зачатия выше. Я приду к тебе, и мы сделаем то, что должны. В первую очередь для результата.              Внутри Шейна всё сжималось от одной мысли о таком будущем — не от страха перед близостью, а от унизительности ситуации. Они будут спать друг с другом не по любви, не по желанию, а по графику, как овцы на ферме.              Но ведь он сам согласился на этот брак. Сам принял условия игры. И, положа руку на сердце, предложение Ильи было куда более человечным, чем он ожидал: альфа не настаивал на немедленной консумации, не пытался взять его силой, а предлагал подождать и подстроиться под естественный цикл. Шейн пытался найти в этом подвох, но никак не выходило.              — Хорошо, — произнёс он в ответ, опуская взгляд. — Я согласен. Но я хочу быть уверен, что в остальное время ты не будешь прикасаться ко мне без разрешения.              — Я уже сказал: никакого давления, — Илья чуть нахмурился. — Ты что, не веришь мне?              — Я тебя знаю второй день, — напомнил Шейн. — Прости, если мой кредит доверия к тебе пока невелик.              Илья не нашёлся, что возразить, и просто кивнул, признавая его правоту.              — Тогда последнее, — Шейн отодвинул чашку и положил руки на стол, подаваясь вперёд. — Ты сказал, что после рождения наследника я свободен от супружеских обязательств. Это включает в себя и то, что я смогу уехать? Не навсегда, но… надолго. Путешествовать, учиться за границей, жить отдельно?              Этот вопрос задел что-то внутри альфы, чего он сам от себя не ожидал, и он замер, не позволяя себе двинуться. Илья представил себе этот огромный, холодный особняк без запаха чайной розы, без дерзких взглядов и острых реплик, без этого странного, колючего присутствия, к которому он уже почти начал привыкать. Что-то в груди неприятно сжалось, но он задавил это чувство в зародыше, кивнув с задержкой.              — Если кланы не будут против — да, — ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул, ответил Илья. — Я не стану тебя держать.              Шейн выдохнул — медленно, облегчённо, и Илья вдруг понял, что этот омега действительно мечтает о свободе. Не о мести, не о деньгах, не о статусе — о свободе. И это делало его одновременно и более чужим, и более… реальным. Не журнальным образом идеального супруга, а человеком с собственными интересами и чувствами. Розанов пока ещё не понимал, как именно относится к этому.              — Тогда договорились, — сказал Шейн и, чуть помедлив, протянул руку через стол. Не для поцелуя и нежностей — для рукопожатия: исключительно делового, безупречно крепкого.              Илья посмотрел на его тонкую, бледную ладонь, на всё ещё заметный след от вчерашнего укуса на запястье, и пожал её. Ладонь Шейна была прохладной, но хватка — удивительно твёрдой для омеги.              — Договорились, — повторил альфа.              В комнате повисла тишина, но теперь она не была напряжённой, скорее задумчивой, просто пустой — не острой. Двое врагов, только что скрепивших перемирие, сидели за одним столом и смотрели друг на друга с новым, осторожным интересом. Илья отпустил его руку и снова взялся за кофе. Сделал глоток, поморщился — и правда отвратительный, — и бросил взгляд на Шейна.              — Твой круассан скоро засохнет.              — Я не голоден.              — Ешь, — в его голосе не было приказа, скорее усталая настойчивость. — Ты вчера почти ничего не съел, сегодня тоже. Если ты заболеешь, мне придётся объясняться с твоим отцом, а этого я не хочу.              Шейн закатил глаза, но круассан всё-таки взял, откусил маленький кусочек, прожевал. Затем ещё один. Илья, глядя на это, почувствовал странное удовлетворение — почти как если бы он выиграл маленькую, ничтожную битву, о которой никто не узнает.              Документ занял три страницы. Спустя полчаса после утреннего разговора, когда завтрак уже был окончен, Шейн писал его самостоятельно, от руки — аккуратным, почти чертёжным почерком, с ровными отступами и пронумерованными пунктами. Илья сидел напротив и наблюдал за тем, как омега хмурится, проговаривая про себя формулировки, как его губы беззвучно шевелятся, а пальцы, испачканные чернилами, решительно выводят строку за строкой.              И сейчас, глядя на его сосредоточенное лицо, Илья испытывал странное, почти чуждое чувство. Признание равенства? Пожалуй.              Когда последняя строка была дописана, Шейн положил ручку и подвинул листы к Илье.              — Читай. Если всё верно — подпишем.              Илья взял бумаги. Его глаза быстро скользили по строчкам, задерживаясь на ключевых пунктах — обязанности сторон, границы дозволенного, сроки. Выходило сухо, с кучей юридических формулировок — совершенно бездушные строки, — но именно это и требовалось. Им не нужны были клятвы в вечной любви, нужен был регламент.              — Меня всё устраивает, — произнёс он наконец и, взяв ручку, поставил внизу размашистую подпись, затем подвинул документ обратно.              Шейн подписал следом. Его подпись была меньше, компактнее, но с твёрдым нажимом — такой подписывают чертежи, а не любовные записки, — Илья тут же усмехнулся про себя, с иронией в мыслях вспоминая, что его супруг интересуется инженерией. И этот документ действительно был похож на один большой план с чёткой схематикой. Омега вывел последний росчерк и откинулся на спинку стула, впервые за утро позволив себе выдохнуть полной грудью.              — Вот и всё, — произнёс он. — Теперь мы официально… в деловых отношениях.              — Деловые партнёры, — усмехнулся Илья, — Которые иногда будут спать вместе ради продолжения рода. Звучит как сюжет для мыльной оперы.              Шейн неожиданно для себя хмыкнул: не весело, но и без какой-либо злобы.              — Мыльная опера, в которой главные герои мечтают убить друг друга, но вынуждены миловаться на публике. Рейтинги бы зашкаливали.              Илья посмотрел на него с лёгким удивлением. Чувство юмора у этого омеги прорезалось только сейчас, и оно оказалось неожиданно… совместимым с его собственным: чёрным, сухим, циничным. Значит, не придётся выдавливать улыбки на мероприятиях, слушая его речи — удобно.              — Значит, договорились, — подытожил Илья, отставляя чашку. — На людях мы — самая любящая и крепкая пара столетия, без людей — соседи. Через год у нас будет наследник, и дальше каждый живёт своей жизнью.              — С одним уточнением, — Шейн поднял указательный палец, всё ещё держа бумаги одной рукой. — Я хочу начать восстановление в институте уже на следующей неделе. Не через год, не после рождения ребёнка — сейчас.              — Я поговорю с отцом и постараюсь убедить его, что это была моя инициатива, потому что я хочу, чтобы мой супруг был образованным и представлял наш клан достойно.              — Спасибо, — произнёс он тихо, почти беззвучно, складывая уже подписанные бумаги в мультифору.              — Не благодари. Это часть сделки, — Илья поднялся из-за стола и прошёлся по гостиной, остановившись у задёрнутого окна. — Кроме того, чем меньше ты будешь торчать в этом доме, тем меньше мы будем раздражать друг друга. Учись, получай свою степень. А когда родится наследник, у тебя будет и образование, и свобода.              — Я хочу съездить к родителям, — сказал вдруг Шейн, чуть ли не прикусив язык. — Не сегодня, но на этой неделе. Попрощаться с домом, забрать оставшиеся вещи. Ты не против?              — Нет, я не планирую держать тебя взаперти, — Илья пожал плечами. — Я дам тебе машину и охрану. Можешь съездить завтра.              — Охрану? — Шейн вскинул бровь. — Боишься, что я сбегу?              — Боюсь, что тебя похитят конкуренты, — спокойно ответил Илья. — Ты теперь Розанов, а это значит, что ты — мишень. К этому придётся привыкнуть, — он пожал плечами и даже слегка вздохнул. — Многие семьи недовольны тем, что наши отцы примирились и больше не планируют воевать, это может вызвать реакцию. Я не хочу за тобой следить, просто нам обоим придётся какое-то время в первую очередь думать о безопасности, уже потом — о приватности.              Шейн снова замолчал, обдумывая его слова. Он не подумал об этом раньше — о том, что брак с Ильёй делает его не только пленником, но и потенциальной жертвой. Эта мысль была отрезвляющей, он даже вздёрнулся, садясь ровнее.              — Тогда охрана, — согласился он. — Но без лишних глаз в доме родителей. Они будут ждать снаружи.              — Договорились.              Илья поднялся из-за стола, поправляя брюки. Пора было начинать день: дела клана не ждали, а он и так потратил слишком много времени на разговоры. Но у двери он задержался и обернулся.              — Шейн.              — Что? — омега поднял на него глаза.              — Ты справился вчера, — произнёс Илья неохотно, словно слова эти были колючими и царапали горло. — На церемонии. Держался достойно. Я не ожидал.              Шейн моргнул, явно не ожидавший комплимента, но затем уголок его губ дрогнул в подобии усмешки.              — Ты тоже ничего, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Для человека, который теперь спит на кушетке.              Илья хмыкнул и вышел, прикрыв за собой дверь. В коридоре он остановился на мгновение, качая головой. Этот омега не переставал его удивлять. Он оказался достаточно разумным, образованным и спокойным. Совершенно не таким, каким себе его уже рисовал Илья до совершенного брака. И это было… непривычно. И почти интересно. Почти?

***

      Чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами и гербом Розановых на дверце мягко затормозил у ворот восточного поместья. Охранник на пассажирском сиденье — молчаливый альфа в строгом костюме — обернулся к Шейну и коротко кивнул, давая понять, что путь свободен. Шейн вышел из машины, вдохнул знакомый с детства воздух, пропитанный запахом прелой листвы и речной воды, и на мгновение прикрыл глаза. Он дома. Нет — уже не дома, теперь его место там, в серой каменной громаде Розановых, где он провёл две ночи и целую вечность.              Дэвид Холландер встретил его в холле — сухой, сдержанный, как всегда. Он обнял сына коротко, почти формально, и отступил на шаг, оглядывая.              — Ты хорошо выглядишь, — заключил он. — Брак идёт тебе на пользу.              Шейн подавил горькую усмешку. Если бы отец знал, что его «идеальный брак» скреплён письменным соглашением и пока что не консумирован, он бы, вероятно, не был так спокоен, потащил бы сына к матери за шкирку, требуя разъяснить ему, как «делаются дела». К счастью Илья подстроил всё идеально, весь город был уверен, что брак скреплён, истинен и нерушим, — пусть так и будет.              — Спасибо, отец. Я приехал забрать оставшиеся вещи и… попрощаться.              — Попрощаться? — Дэвид нахмурился. — Ты говоришь так, будто уезжаешь на другой конец света. Розановы живут в получасе езды.              — И всё же, — Шейн улыбнулся, но улыбка вышла бледной, без той искринки, что витала вокруг него ещё пару-тройку месяцев назад. — Теперь всё будет по-другому, ты сам знаешь это.              Дэвид помолчал, затем кивнул — не потому что понял, а потому что не хотел углубляться в сантименты, кои были ему чужды.              — Юна в гостиной. Она ждала тебя.              В гостиной, залитой мягким полуденным светом, его встретила мать. Юна Холландер — всё ещё прекрасная омега с тёмными, как у сына, волосами и тёплыми карими глазами — поднялась с дивана и раскрыла объятия. В отличие от отца, она не скрывала эмоций, и когда Шейн уткнулся лицом в её плечо, вдохнув знакомый запах лаванды и домашнего уюта, он почувствовал, как к горлу подступает комок.              — Мой мальчик, — прошептала она, гладя его по спине. — Мой милый мальчик. Как ты?              — Я в порядке, мам, — соврал он, стараясь не краснеть. — Всё хорошо.              Она отстранилась, взяла его лицо в ладони и всмотрелась в глаза с той пронзительной материнской внимательностью, от которой ничего нельзя скрыть.              — Ты не спал, — сказала она тихо. — И, по-моему, уже похудел. Это возможно? Он… плохо с тобой обращается?              — Нет, — Шейн покачал головой. — Нет, мам. Он… сдержанный. Но не жестокий. Я просто привыкаю к новому дому. Стресс, естественная реакция, ничего особенного.              Юна кивнула, но тревога в её глазах не погасла. Она провела ладонью по щеке единственного сына и опустилась обратно на диван, жестом приглашая его сесть рядом.              — Расскажи мне всё, — попросила она. — Всё, что хочешь. Или можешь.              Шейн сел, но рассказывать всего не стал. Он описал особняк, гостевую комнату, сад, утренний завтрак и условия их с Ильёй соглашения — опуская самые интимные детали, но давая понять, что они нашли общий язык. Юна слушала, кивая, и когда он закончил, взяла его за руку.              — Ты сильнее, чем думаешь, — сказала она. — И умнее, чем многие альфы, с которыми мне доводилось встречаться. Если кто и сможет превратить этот брак во что-то приемлемое, так это ты.              — А если я не хочу просто «приемлемого»? — вырвалось у Шейна прежде, чем он успел себя остановить. — Что, если я хочу…              Он осёкся, не закончив фразу. Юна посмотрела на него долгим, понимающим взглядом и провела рукой по плечу сына.              — Ты хочешь любви, — закончила она за него. — Каждый омега хочет. Но иногда, Шейн, любовь приходит не в начале. Иногда она вырастает из уважения. Из терпения. Из общих битв. Не закрывайся от своего альфы полностью — дай ему шанс показать, кто он на самом деле.              Шейн опустил глаза. Слова матери звучали мудро, но он не был уверен, что Илья способен на что-то, кроме холодной, расчётливой вежливости. Да и сам он — способен ли он на что-то, кроме гордого сопротивления?              — Я попробую, — пообещал он без особой уверенности. — Но ничего не буду ждать, чтоб не разочароваться.       — Это лучшее решение, Шейн, — заключила женщина, взяв руки сына в свои.              Они проболтали ещё час: о пустяках, о погоде, о том, как поживают двоюродная сестра Кристен и маленькая Ив. Шейн держал мать за руку и впитывал тепло её присутствия, зная, что это, возможно, последний их долгий разговор в этой гостиной. Отныне он — Розанов, а Розановы не принадлежат восточному поместью. Илья говорил о свободе, но не передумает ли он завтра? Никаких гарантий, в общем-то, у Шейна пока что не было.              К вечеру он собрал вещи: книги, чертежи, старые тетради с конспектами, несколько фотографий в рамках. У каждой этой вещицы была своя история, у каждой было место в этом доме, где он вырос. Нет, он прекрасно понимал, что однажды покинет дом, выпорхнув из-под отцовского крыла, но… Почему-то именно сейчас не был готов оставлять родное пространство. Хотя его никто и не спрашивал.              Шейн спустился в холл, где его уже ждал Дэвид, улыбаясь сыну.              — Твой муж прислал за тобой машину, — сообщил отец, кивая на дверь. — Пунктуален, этого не отнять.              — Да, он такой, — Шейн усмехнулся про себя. «Пунктуальный» — это было последнее, что приходило ему в голову при мысли об Илье, но отцу явно нравилось это качество.              — Шейн, — Дэвид вдруг задержал его за локоть, когда он уже шагнул к двери. — Ты знаешь, что этот брак важен для клана. Но ты… ты мой сын. Если станет совсем невыносимо — дай знать. Я не обещаю, что смогу вытащить тебя из соглашения, но я найду способ защитить тебя.              Шейн посмотрел на отца с удивлением. Дэвид редко говорил о чувствах, и это скупое, почти деловое признание стоило дороже любых клятв.              — Спасибо, отец, — сказал он тихо. — Я запомню.              Он сел в машину и смотрел, как в окне исчезает восточное поместье — дом, в котором он вырос, который был его крепостью и тюрьмой одновременно. Теперь у него новый дом и новая тюрьма, и он всё ещё не знал, чем обернётся эта сделка.              — Господин Розанов, — водитель, сдержанный и безэмоциональный, слегка повернулся в сторону омеги. — Ваш супруг попросил передать, что будет поздно и вы можете отужинать без него. У вас будут дополнительные указания?              — Нет, Марк. Едем в поместье, не нужно ничего.              Когда он вернулся в особняк Розановых, за окном уже стемнело. В их крыле горел свет, и из кабинета доносился приглушённый голос служанки, убирающейся во владениях новобрачных. Шейн не хотел лезть в дела своего мужа, не пытался ничего разнюхать или подслушать, поэтому просто, скинув с себя верхнюю одежду, направился сразу в спальню, даже не давая указаний по поводу вещей, которые он привёз с собой.              За те два дня, что он провёл здесь, комната немного изменилась. На кушетке, которую облюбовал Илья, лежало свёрнутое одеяло и подушка — видимо, альфа не собирался отступать от их уговора и продолжал спать там, даже не задумываясь о том, что под шумок притащить сюда какую-нибудь раскладушку или ненужный матрас. На прикроватной тумбе стояла ваза со свежими белыми розами — теми что, из оранжереи Ирины — миссис Харрисон заметила, что новоиспечённый член семьи — Шейн, — слаб перед цветами.              Впереди была ещё одна ночь на огромной, холодной постели, а где-то за стенами особняка — альфа, который всё ещё был ему чужим. Но, может быть, чуть менее чужим, чем вчера, потому что Шейн, вдруг, начал пытаться его изучить и понять. Может, мама и права и любовь порой рождается в процессе?

***

      Илья вышел из душа, на ходу вытирая волосы полотенцем, и бросил его на спинку стула. Горячая вода смыла напряжение долгого дня, но не принесла настоящего облегчения. Переговоры с Марлоу затянулись на шесть часов, и старый пройдоха опять пытался вклиниться в их долю портовых перевозок. Пришлось надавить жёстко, в ход пошли старые долги и новые угрозы — ничего, с чем Илья не справлялся бы раньше. Но сейчас, стоя у окна чужой квартиры и глядя на залитые неоном улицы, он чувствовал не удовлетворение от победы, а странную, пустую усталость.              Квартира была ему знакома до мелочей. Съёмная двушка в высотке бизнес-центра, безликая и стерильная, как гостиничный номер. Он никогда не приводил любовниц в особняк, не желая знакомить их с отцом или матерью, — это было правилом. А здесь всё было чужим: чужая мебель, чужой запах, чужая жизнь. Здесь можно было сбросить маску младшего альфы клана Розановых и просто быть собой — кем-то, кому нужна разрядка. Ни больше, ни меньше.              — Ты сегодня сам не свой, — раздался за спиной мелодичный женский голос.              Илья обернулся. На пороге спальни, кутаясь в короткий шёлковый халат, стояла Селеста — любовница последних нескольких месяцев. Высокая, с копной рыжих волос и кошачьим разрезом зелёных глаз, она была именно тем типом женщин, который ему нравился: эффектная, опытная и не строящая иллюзий. Омега из нейтральной семьи, не связанной ни с одним кланом, она знала правила игры и никогда не просила большего.              — Просто устал, — ответил он, отворачиваясь обратно к окну.              — Устал? — Селеста подошла ближе, её пальцы легли на его плечи, мягко массируя напряжённые мышцы. — Ты никогда не устаёшь, не как ли? Я думаю, Розановы сделаны из стали.              — Сталь тоже ржавеет, — бросил он невесело.              Её ладони скользнули ниже, по его груди, и Илья прикрыл глаза, позволяя себе на мгновение расслабиться. Запах Селесты — сладкий, с нотками ванили и персика — окутал его, но вместо привычного возбуждения он почувствовал лишь неопределённое беспокойство. Где-то на периферии сознания мелькнул другой запах — чайная роза, мёд, горьковатый привкус дикой вишни, — какого чёрта?              Он стиснул зубы и отогнал это воспоминание.              — Как прошла твоя свадьба? — промурлыкала Селеста, прижимаясь грудью к его спине. — Говорят, твой омега очень красив. Весь город гудит.              — Мой брак — это бизнес, — отрезал он. — Ты знаешь.              — Знаю, знаю, — она усмехнулась. — И всё же. Он не против того, что ты здесь?              Илья повернулся к ней, мягко, но настойчиво убирая её руки со своей груди.              — У нас соглашение, — сказал он. — моя жизнь его не касается.              Селеста подняла бровь, но спорить не стала. Она отошла к бару, плеснула себе виски и села в кресло, закинув ногу на ногу. В свете ночных огней её кожа была прямо-таки золотистой, и она знала, как эффектно выглядит в этой позе. Но Илья смотрел не на неё — он смотрел сквозь, в какую-то свою, одному ему ведомую точку.              — Ты хочешь поговорить о нём, — вдруг сказала Селеста, и это был не вопрос. — Весь вечер ты где-то не здесь. Это из-за него?              — Я не хочу говорить о нём, — жёстко произнёс Илья. — Я хочу забыться. Для этого я сюда и приехал.              Девушка отставила бокал и поднялась. Она подошла к нему медленно, покачивая бёдрами, и остановилась вплотную. Её ладонь легла на его щёку, заставляя посмотреть ей в глаза.              — Тогда забудь, — прошептала она. — Я помогу.              Илья наклонился и поцеловал её. Губы Селесты были горячими и податливыми, но где-то на краю сознания снова всплыл образ: другие губы — бледно-розовые, чуть припухшие, сжатые в тонкую линию. Глаза цвета тёмного янтаря, в которых плескался вызов. Запах розы, от которого кружилась голова. Он мотнул головой, отгоняя наваждение, и углубил поцелуй, прижимая Селесту к себе.              Она ответила с готовностью, они переместились в спальню, упали на постель, и Илья закрыл глаза, позволяя телу делать то, что оно умело и в чём так нуждалось, хотя разум отказывался отключаться. Каждое прикосновение, каждый стон, каждый запах — всё было не тем. Не той кожей, не тем теплом, не тем ароматом. Он ловил себя на том, что представляет другие волосы под своими пальцами — тёмный каштан, отливающий медью в свете свечей, не эту золотистую рыжину.              Кульминация наступила почти механически, он откатился на спину и уставился в потолок. Селеста что-то говорила — кажется, о новой выставке, на которую хотела сходить, — но он не слышал. Внутри росло глухое раздражение — на себя, на ситуацию, на этот брак, который, кажется, начал проникать в него глубже, чем он рассчитывал.              — Илья? — Селеста приподнялась на локте и заглянула ему в лицо. — Ты вообще меня слышишь?              — Прости, — он провёл ладонью по лицу. — Я, наверное, поеду.              — В таком состоянии? — она нахмурилась. — Может, останешься?              — Нет, — он сел на постели, потянулся за брюками. — Дела.              — Дела, — повторила она с лёгкой иронией. — Ну-ну.              Она не стала его удерживать. За это Илья её и ценил: никаких сцен, никаких претензий. Просто прохладный поцелуй на прощание и тихое «позвони, когда сможешь». Он вышел из квартиры, спустился в подземный паркинг и сел в машину, не включая зажигания ещё несколько минут.              В тишине, нарушаемой лишь гулом вентиляции, он думал о том, что произошло. Селеста была красива, опытна, доступна — всё, что ему нужно. Но почему-то сегодня этого оказалось недостаточно. Почему-то его мысли снова и снова возвращались к колючему, гордому омеге, который сейчас, вероятно, спал в их постели — один, на огромной кровати, сжимая в руках подушку.              Илья выругался сквозь зубы и завёл мотор. Всему виной та метка, которую Шейн оставил на его запястье: ему хотелось бы в это верить.              Когда он вернулся в поместье, было далеко за полночь, Шейн уже спал. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и в свете ночника его лицо не отражало никакого сопротивления или надменности. Никакой брони, никакого льда — просто уставший омега, которому снилось что-то своё. Одеяло сползло, открывая плечо, и Илья, повинуясь непонятному порыву, подошёл и поправил его.              Шейн пошевелился во сне, пробормотал что-то неразборчивое и снова затих. От него пахло розой и мёдом — уже привычно, запах постепенно становился всё роднее. Илья замер, глядя на него, и почувствовал, как что-то в груди сжимается — не больно, скорее по-новому. Он резко отвернулся, разделся и лёг на свою кушетку.              Заснуть удалось не сразу. Он лежал, глядя в потолок, и думал о том, что этот брак, кажется, усложняется с каждым днём. И что самое паршивое — он сам не понимал, почему это его волнует.