Реквием дождя

Они влетели в лабораторию без стука. Лена первой подбежала к лежанке — и остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, тяжёло и неровно. Капелька лежала неподвижно. Глаза были открыты, но ничего не выражали — мутные, остекленевшие, с застывшей в них пустотой. Язык вывалился набок, неестественно синий, высохший, потрескавшийся. Грудная клетка не поднималась. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то за стеной капает вода из неплотно закрытого крана. Кап. Кап. Кап. — Вы опоздали, — тихо сказал Игорь. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и выглядел так, будто постарел лет на десять за одну ночь. Лицо серое, небритое, под глазами тёмные круги. Руки дрожали — мелко, почти незаметно, но Лена заметила. Он сжимал пустой шприц, и пальцы его побелели на пластике. Рядом валялись использованные ампулы — адреналин, преднизолон, ещё что-то, чего она не узнала. Игорь колол собаке всё, что было под рукой. Всё, что мог. Не помогло. Дима стоял у окна, отвернувшись, и молчал. Плечи его были напряжены, голова опущена. Он не оборачивался — не хотел, чтобы кто-то видел его заплаканное лицо. Но Лена и так знала, что там. Она знала этот взгляд. Она видела его в зеркале достаточно часто. Лена опустилась на колени и коснулась головы собаки. Шерсть уже остывала — холодная, жёсткая, безжизненная. Капелька была маленькой и лёгкой, даже когда была жива. Сейчас она казалась совсем крошечной — будто из неё вынули всё, что делало её собакой, и осталась только пустая оболочка. — Как давно? — спросила Лена. Голос сел, сорвался на хрип. — Час назад, — ответил Игорь. Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, будто каждое из них приходилось вытаскивать из себя клещами. — Я пытался сделать хоть что-то. Сначала мы пытались сбить температуру, стало хуже. Даже массаж сердца не помог. Она просто... перестала дышать. Остановка сердца. — Почему не позвонил? — Звонил. Ты не брала трубку. А потом и связь пропала. Лена достала телефон. Действительно — ни одной полоски. Она посмотрела историю вызовов: Игорь звонил четырежды. Последний — сорок семь минут назад. Она не слышала. Дорога была убитая, «УАЗ» трясло так, что телефон выскользнул из рук и закатился под сиденье. Она искала его, но не нашла — решила, что всё равно связи нет, и махнула рукой. — Я не слышала, — сказала она. — Дорога была... Мы торопились. Я думала, мы успеем. — Я знаю, — сказал Игорь. — Вы не виноваты. Но голос его звучал так, будто он сам в это не верил. Будто он говорил это не для неё, а для себя — чтобы заглушить голос, который твердил: "ты мог сделать больше. Ты должен был спасти её" . Лена провела рукой по голове собаки в последний раз. Закрыла ей глаза. — Прости, маленькая, — прошептала она. — Прости, что не успели. Михаил вошёл в лабораторию последним. Он остановился в дверях, и Лена увидела, как краска отливает от его лица. Он смотрел на лежанку, на неподвижное тело, на синий язык, на остывшую шерсть — и с каждой секундой становился всё бледнее. Она испугалась, что он сейчас упадёт в обморок — ноги у него подкосились, и он схватился за дверной косяк, чтобы не рухнуть. — Нет, — выдохнул он. — Нет, нет, нет... Он подошёл к лежанке, шатаясь, как пьяный. Опустился на колени — тяжело, будто ноги отказали ему сразу. Протянул руку, коснулся мокрого, холодного носа собаки. И отдёрнул руку, будто обжёгся. — Я ведь нашёл её, — сказал он. Голос был чужим, деревянным, без интонаций — будто говорил не человек, а автомат. — Я притащил её сюда. Я нёс её на руках десять километров. Она была лёгкой. Очень лёгкой. Я думал, она просто обезвожена. Я дал ей воды, но она не пила. Она не могла пить. — Миша, — начала Лена. — Я должен был понять, — продолжал он, не слыша её. — Она тяжело дышала. Язык был сухим. Я видел это. Я думал — жара, просто жара, напою, и всё пройдёт. Я думал, что знаю собак. Я же биолог. — Ты не мог знать, — тихо сказал Дима, не оборачиваясь от окна. — Мы сами были в шоке когда она вдруг заскулила, а потом её залихорадило — Я её сюда принёс, чтобы она умерла здесь — Михаил засмеялся — страшно, надрывно, будто кашлянул. — Чтобы она умерла на бетонном полу, в окружении незнакомых людей, под капельницей, которую ей поставил человек, который изучает животных, но никак не лечит. — Ты делал всё, что мог, — тихо сказал Игорь. — Как и мы все. — Я знаю. — Михаил повернулся к нему. Глаза у него были красные, опухшие. — Ты не виноват, прости. Я просто... — он судорожно вздохнул. — Я притащил её. Я не заметил, что она уже умирает. Я шёл и улыбался, думал, какая удача — нашёл собаку, теперь у нас будет друг, теперь нам будет веселее. А она умирала у меня на руках, а я не видел. Просто продлил её мучения. — Ты не мог знать, — сказала Лена. — Мог! — выкрикнул он, и голос его сорвался на визг. — Я учёный, Лена! Я учился на биолога 10 лет! Я должен был увидеть! Я должен был понять! Она была обезвожена критически — слизистые сухие, глаза запавшие, кожная складка не расправлялась. Я видел это. Я видел и решил, что просто дам ей воды. Я не сделал ни одного теста. Я не послушал сердце. Я нёс её и думал о своём. Он замолчал. В лаборатории стало тихо — только капала вода из крана и где-то далеко, за окном, гудел ветер. — Я убил её, — сказал Михаил совсем тихо, почти шёпотом. — Я приговорил её, когда решил, что разберусь потом. И поехал с вами в экспедицию, а должен был присматривать за ней. Он уткнулся лицом в ладони. Плечи его затряслись. Он плакал — беззвучно, страшно, как плачут мужчины, которые не умеют плакать. Лена подошла и села рядом с ним. Обняла его за плечи. Он не отстранился — просто сидел и дрожал, и она чувствовала, как его тело сотрясают рыдания, которые он пытался сдержать и не мог. — Ты не виноват, — сказала она шёпотом. — Ты хотел как лучше. Ты спас её от смерти в степи. Ты дал ей шанс. — Шанс умереть на руках у чужих людей, — глухо ответил он. — Шанс умереть не в одиночестве, — поправила она. — Шанс умереть в тепле, с людьми, которые пытались её спасти. Это больше, чем у неё было, когда ты нашёл её. Михаил поднял голову. Посмотрел на неё красными, опухшими глазами. — Ты правда в это веришь? — спросил он. — Правда, — сказала Лена. — И ты тоже поверишь. Со временем. Он покачал головой, но перестал плакать. Вытер лицо рукавом куртки, глубоко вздохнул. — Со временем, — повторил он эхом. — Если у нас будет это время. Никто не ответил. Потому что никто не знал ответа. Они похоронили Капельку за лабораторией, под старой берёзой. Сергей копал яму. Земля была твёрдой, сухой — лопата входила в неё с трудом, со скрежетом, будто земля не хотела принимать чужую смерть. Он копал молча, яростно, срывая дыхание. Через десять минут он скинул куртку и работал в одной майке, по лицу тёк пот, но он не останавливался, пока яма не стала достаточно глубокой. Игорь сделал небольшой крест из двух веток, перевязанных шнурком от ботинка. Крест получился кривым, нелепым — но Игорь смотрел на него так, будто это было самое важное изделие в его жизни. Дима завернул тело Капельки в чистую простыню — единственную, что у них была. Он делал это бережно, аккуратно, будто боялся причинить ей боль даже сейчас. Потом положил в могилу кусок сухого корма, завернутый в полиэтилен. — Она любила этот корм, — сказал он. — Когда Михаил принёс её, я дал ей одну штуку, и она съела. Я думал, это хороший знак. Думал, раз ест — значит, будет жить. — Она ела, — сказал Михаил. Он стоял чуть поодаль, опустив голову. — Я видел. Она съела три штуки. — Четыре, — поправил Дима. — Я дал ей четыре. Она съела все. Они помолчали. — Она была хорошей собакой, — сказал Игорь. — Преданной. Она не скулила, не жаловалась. Просто лежала и смотрела на нас. Благодарно. До самого конца. Сергей засыпал яму. Земля глухо стучала по простыне — раз, другой, третий. Лена стояла и смотрела, как маленький холмик растёт на глазах. Через пять минут всё было кончено. Игорь воткнул крест в изголовье. Дима положил сверху цветок — единственный, который нашёлся вокруг. Сухой, ломкий, но всё-таки цветок. — Прощай, маленькая, — сказала Лена. — Беги по радуге. Они постояли ещё минуту. Потом разошлись — каждый в свою сторону, каждый со своей болью. С этого дня всё пошло наперекосяк. Первым сломался спектрометр. Сергей обнаружил это наутро после похорон. Он пришёл в лабораторию раньше всех — не спалось, — включил свет и нажал кнопку запуска. Прибор молчал. — Не запускается, — сказал он, когда остальные собрались на завтрак. Он нажимал кнопку снова и снова, но спектрометр не подавал признаков жизни. — Аккумулятор сел. Я заряжал его вчера, поставил на зарядку на всю ночь. — И? — спросила Лена. — И ничего. — Сергей показал зарядное устройство. Индикатор не горел. — Зарядка не идёт. Вообще. — Может провод перебит? — предположил Алексей. — Нет. Я проверил мультиметром. Цепь целая. — Сергей потёр лицо ладонями. — Я не понимаю. Я всё делал правильно. Вчера вечером, перед тем как лечь, я проверил — зарядка шла. Индикатор горел зелёным. — А утром? — Утром — нет. Алексей подошёл, взял прибор в руки, покрутил, осмотрел со всех сторон. Нахмурился. — Внутренняя цепь сгорела, — сказал он через минуту. — Видите? — Он показал на микротрещину в корпусе, почти незаметную глазу. — Здесь был перегрев. Оплавление контакта. — Но от чего? — спросил Сергей. — Он стоял в чехле, в сухом месте. Я не ронял его, не заливал водой. Он просто... сгорел. — Может, скачок напряжения, — предположил Игорь. — В старых зданиях такое бывает. — Может, — неохотно согласился Алексей. — Но странно. Очень странно. У меня такое чувство, будто... — Будто что? — спросила Лена. Алексей помедлил. — Будто кто-то не хочет, чтобы мы здесь работали, — сказал он тихо. Наступила тишина. — Прекрати, — сказала Лена. — Техника ломается. Это нормально. — Нормально, — повторил Алексей. — Конечно, нормально. Он поставил спектрометр на стол и вышел из лаборатории. Лена смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри неё разрастается холод. Потому что она знала: Алексей не из тех, кто верит в совпадения. И если он сказал, что это странно — значит, это действительно странно.

***

Через два часа у «УАЗа» спустило сразу два колеса. Сергей вышел покурить и увидел: переднее левое и заднее правое сидят на дисках, как блины на сковороде. Резина была разрезана — ровно, аккуратно, будто ножом. — Не могло так быть, — сказал он, глядя на разрезанную резину. — Я вчера проверял давление перед выездом. Всё было нормально. Я своими глазами видел — 2.2, 2.3, все четыре. — Может, на гвоздь наехал? — спросил Дима, подходя. — На два гвоздя? — Сергей обвёл рукой колеса. — На разных колёсах? С разных сторон машины? И оба разреза, а не прокола? — Он покачал головой. — Не верю. — А что ты предлагаешь? — спросил Игорь. — Я предлагаю понять, что здесь что-то не так, — сказал Сергей. — Сначала спектрометр. Потом колёса. Что дальше? — Не каркай, — сказал Дима. Но было поздно. Сергей достал домкрат и принялся менять покрышки. Работал молча, зло. Запасное колесо было одно — второе пришлось ставить с «камазовской» камерой, которая нашлась в багажнике. Камера была старая, потрескавшаяся, но другого выхода не было. — Это временное решение, — сказал Сергей, закручивая последнюю гайку. — На такой резине далеко не уедешь. — До города хватит? — спросила Лена. — Если не наскочим на ещё один гвоздь — хватит. Он вытер руки ветошью и посмотрел на небо. Оно было серым, низким, давящим. — Гроза будет, — сказал он. — Надо успеть до неё. Вечером того же дня Игорь порезал руку, открывая консервную банку. Рана была пустяковой — царапина, — но кровь не останавливалась. — Странно, — сказал Игорь, глядя, как алая струйка стекает по пальцу и капает на пол. — Обычно у меня кровь сворачивается быстро. — Дай посмотрю, — сказала Лена. Она взяла его руку, промыла рану перекисью, приложила марлевый тампон. Но кровь продолжала сочиться, пропитывая марлю насквозь. — У тебя давление упало? — спросила Лена. — Нет. — Игорь выглядел бледным. — Сто двадцать на восемьдесят, я мерил утром. — Может, ты антикоагулянты пьёшь? — Не пью. — Он посмотрел на свою руку. — Я вообще ничего не пью, кроме кофе. И то только утром. Лена сменила вату, прижала сильнее. Через пять минут кровь наконец остановилась. — Странно всё это, — сказал Игорь, разглядывая порезанный палец. — Очень странно. — Может, просто совпадение, — сказала Лена. — Может, — согласился Игорь. — Но я не люблю совпадения. Особенно когда они начинают накапливаться. Он перевязал палец бинтом и вернулся к ужину. Но есть уже не хотелось.

***

Алексей почти перестал разговаривать с Леной. Не то чтобы он избегал её — нет, они работали рядом, обсуждали данные, сверяли показатели проб. Но между ними появилась стена. Невидимая, но ощутимая. Лена чувствовала её кожей — холодную, гладкую, непроницаемую. Она поймала его за этим занятием: он сидел в углу лаборатории и смотрел на пустой экран планшета. Просто смотрел. Планшет был выключен, экран тёмный, но Алексей сидел и смотрел на него так, будто там было написано что-то важное. — Лёш, — позвала она. Он вздрогнул, обернулся. В глазах — пустота, будто он только что вернулся издалека. — А? Да. Я слушаю. — Ты где витаешь? — Здесь я . — Он потёр глаза, зевнул. — Устал просто. Не выспался. — Ты со мной разговаривать перестал, — сказала она прямо. Алексей помолчал. Потом отложил планшет и посмотрел на неё. Взгляд у него был тяжёлым, усталым — таким, каким смотрят люди, которые не спали несколько ночей подряд и уже перестали верить, что когда-нибудь выспятся. — Я не знаю, что говорить, Лен, — сказал он тихо. — Мы нашли что-то, что не понимаем. Собака умерла. Оборудование ломается. Колёса режутся. И я... — Что? — Я боюсь, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я боюсь, что мы вскрыли что-то, что нельзя было вскрывать. И теперь оно нас наказывает. — Наказывает? — А ты не замечаешь? — Он посмотрел на неё в упор, и в глазах его мелькнуло что-то — страх? Отчаяние? — С того момента, как мы взяли пробу, всё идёт не так. Сначала собака. Потом спектрометр. Потом колёса. Теперь Игорь порезался, и кровь не сворачивается. Это не случайность, Лена. Это закономерность. — А что это, по-твоему? — Я не знаю. — Он снова отвернулся. — Но мне страшно. Мне страшно, потому что я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, что сломается следующим. Я не знаю, кто из нас следующий. — Лёш, — она подошла и села рядом, — мы справимся. Мы всегда справлялись. — Всегда, — повторил он. — Всегда — это до первого раза, когда не справились. Он встал и вышел, оставив её сидеть в пустой лаборатории. Лена смотрела на дверь, за которой он скрылся, и чувствовала, как внутри неё разрастается холод. Потому что он был прав. Она тоже это чувствовала. С того момента, как они взяли пробу, мир вокруг них начал сжиматься, как шагреневая кожа. И она не знала, что будет, когда он сожмётся до конца. Ночью Лене не спалось. Она вышла на крыльцо и села на ступеньку. Небо было затянуто тучами — низкими, тяжёлыми, будто они давили на крышу лаборатории. Ни звёзд, ни луны. Только чернота, плотная, как вата, и где-то далеко на горизонте — слабые вспышки, без грома. Зарница. Рядом зашуршало. Она обернулась — Михаил. — Тоже не спишь? — спросила она. — Не могу, — ответил он. — Как закрою глаза — вижу её. Стоит перед глазами. Язык синий. Глаза мутные. — Миша, перестань себя винить. — Я не могу перестать, — сказал он просто. — Я нашёл её. Я притащил её сюда. Я должен был понять, что она обезвожена. Критически. Смертельно. Я должен был начать регидратацию сразу, ещё в степи. У меня была вода. У меня был шприц. Я мог вводить воду подкожно, по чуть-чуть, прямо на ходу. Но я не сделал этого. Я думал — донесу, а там разберёмся. — Ты не мог знать, что она так плоха. — Мог. — Он повернулся к ней, и в темноте его глаза блестели. — Я учился на биолога, Лена. 10 лет. Я знаю симптомы обезвоживания. Потеря эластичности кожи, запавшие глаза, сухие слизистые, учащённое дыхание. Всё было налицо. Я просто не хотел видеть. Я хотел верить, что она просто устала. Что всё будет хорошо. Я обманывал себя, и из-за этого она умерла. — Миша... — Я убил её, Лена. — Голос его был спокойным, ровным — и от этого спокойствия становилось ещё страшнее. — Я не хотел. Но я убил. И это останется со мной навсегда. Он замолчал. В темноте было слышно, как где-то далеко громыхнуло — первый раз, глухо, будто земля вздохнула. — Мы все совершаем ошибки, — сказала Лена. — Мы не боги, Миша. Мы люди. Мы не можем знать всё наперёд. — Но мы должны знать, — ответил он. — Мы — учёные. Мы должны предсказывать последствия. Мы должны просчитывать риски. А я не просчитал. Я действовал на эмоциях. Я увидел собаку, и у меня включилось: «надо спасти, надо помочь, надо донести». Я не подумал головой. Я думал сердцем. — И что в этом плохого? — Всё, — сказал Михаил. — Потому что сердце — плохой советчик, когда речь идёт о жизни и смерти. Сердце говорит: «спаси», а голова должна говорить: «как». Я не спросил голову. И теперь собака мертва. Он встал, отряхнул штаны. — Иди спать, Лена, — сказал он. — Завтра будет трудный день. Я чувствую. — Откуда ты знаешь? — Я не знаю. — Он посмотрел на небо. — Но у меня такое чувство, что самое страшное ещё впереди. Он ушёл в темноту, не попрощавшись. Лена осталась сидеть на крыльце одна. Где-то далеко прогремел гром — ближе, чем в прошлый раз. В воздухе запахло озоном и пылью. Гроза приближалась.

***

Утром Лена проснулась оттого, что кто-то тряс её за плечо. — Вставай, — сказал Сергей. Голос у него был напряжённый. — У нас проблема. — Какая? — Она села, растирая глаза. Спала одетой, прямо на раскладушке. — Ноутбук Алексея не включается. Жёсткий диск не определяется. — Что? — То. — Сергей развёл руками. — Он работал с данными, отошёл на минуту — за водой, — а когда вернулся, экран был чёрным. Ноутбук горячий, будто его держали в духовке. Вентиляторы молчат. Лена вскочила и побежала в лабораторию. Алексей сидел перед ноутбуком и смотрел на чёрный экран. Он не делал ничего — просто сидел и смотрел. На лице — никакого выражения. Пустота. — Все данные по пробам, — сказал он, не оборачиваясь. — Все замеры. Все координаты. Всё, что мы собрали за четыре дня. — Он помолчал. — Всё пропало. — Резервная копия? — спросила Лена. — Была. На флешке. — Он показал на оплавленный кусок пластика, который лежал рядом с ноутбуком. — Она расплавилась. Я не знаю, как. Она лежала в чехле, в рюкзаке. Рюкзак висел на стуле. Ничего не могло случиться. Лена взяла флешку в руки. Пластик оплавился, контакты почернели. Она пахла горелой проводкой. — Этого не может быть, — сказала она. — Это есть, — ответил Алексей. — Мы потеряли всё. В лаборатории повисла тишина. Лена посмотрела на команду: Сергей стоял у двери, сжимая и разжимая кулаки. Игорь сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. Дима стоял у окна, глядя на серое небо. Михаил сидел в углу, обхватив голову руками. — Мы не сдадимся, — сказала Лена. — Восстановим данные. У нас есть пробы. У нас есть образцы. Мы начнём сначала. — А если это не поможет? — тихо спросил Алексей. — Если следующей сломаешься ты? Или я? Или кто-то из нас? — Не каркай, — сказал Сергей. Но было поздно.