Мы просто будем жить

      — Я уже не раз делал выбор. И каждый раз, когда жизнь, казалось, начиналась заново, этот выбор её портил. Оборачивался против меня. Против нас… против тебя, — с тяжёлым вздохом произнёс Лонгтэйл, сидевший возле больничной кровати.       Эрхельд с трудом повернул голову и выразительно посмотрел на брата. Но сказать уже ничего не мог — тяжёлая рана, нанесённая Джиан, навсегда лишила его возможности говорить. Лонгтэйл уже не первый день с болью смотрел на сильно похудевшего брата, на его перевязанную шею. Однако Эрхельд набирался сил, выздоравливая, мог держать ручку и писать в блокноте то, что хотел сказать — жестов ему не всегда хватало. Сам Лонгтэйл покинул больницу ещё три недели назад, одну неделю провёл рядом со своей любимой «кисой» и детишками, а потом, несмотря на возражения Амелии, вышел на работу.       Эрхельд тем временем написал в тетради:       «Твоё возвращение на работу наверняка отметили шумной пирушкой!»       — Ну, как сказать… — прищурился Лонгтэйл. — Налегать на еду мне особо нельзя, я тоже, — он вздохнул, — на реабилитации. На алкоголь тоже.       Он указал на живот, на правый бок, где в меху, под одеждой, скрывались шрамы от ножа.       Снова слабое шуршание пишущей ручки. «Зато здоровее будешь. И кстати — ты не виноват».       Лонгтэйл хотел было возразить, но Эрхельд взмахом лапы прервал его. Ручка снова заскользила по бумаге.       «Я поначалу боялся тебя. Мне тоже приходилось быть жестоким, но не настолько. Только полной семейной близости я не чувствовал. Не я продлил жизнь нашему отцу, а ты. Ты вовремя появился в моей жизни, Сириус. Я сделал верный выбор в новой жизни. В твоей. И не жалею… ведь теперь у меня никого, кроме тебя, не осталось».       — Их тоже не осталось, — тихо, но жёстко заявил Лонгтэйл, смотрящий в тетрадь и следящий за тем, как появляются — одно за другим — слова, написанные слегка неровным и косым почерком.       «Ты до сих пор винишь себя. Заканчивай!»       Эрхельд оторвался от своих записей и строго посмотрел на брата. Лонгтэйл, положив лапу ему на плечо, сказал:       — Я меньше виню себя, чем благодарю тебя. Ты меня принял.       Эрхельд полные десять секунд смотрел на Лонгтэйла, потом взял его лапу и положил себе на грудь. Он пытался что-то сказать, вместо того чтобы писать в тетради, но слов написал бы мало. Лонгтэйл и так понял, что хотел сказать брат. «Мы семья, и мы вместе. Все мы». Он наклонился и приобнял Эрхельда за плечи.       — Я завтра к тебе приеду. И не один!       Эрхельд, улыбнувшись, кивнул.       Спустя четверть часа Лонгтэйл ехал домой. Теперь без опаски, не оборачиваясь в страхе обнаружить слежку. Тихо, неторопливо и спокойно. Те, кто угрожал его семье, уже лежат в земле. Те, кто охотились за ним, сами стали жертвами. Они оставили на теле Лонгтэйла немало шрамов, он некогда лишился пальца, но отнять самое дорогое враги не сумели. Сами лишились жизни. Больше никакой Козлов и никакая Джиан в их жизни не появятся.       Войдя в дом, Лонгтэйл перецеловал прыгающих у его ног детей и обнял вышедшую из кухни Амелию. Малыши устроили весёлую беготню друг за другом, а Лонгтэйл крепко обнимал свою любимую женщину, целовал и не отпускал. Он до сих пор не мог насытиться её ласками и теплом после возвращения из больницы.       — Я тебя люблю, — шептал он Амелии на ухо. — Нам больше нечего бояться.       — Я боялась возвращаться… — выдохнула Амелия, кладя лапы на широкую грудь мужа.       — Не выбирай жизнь на расстоянии, — сказал Лонгтэйл. — Выбирай дом. Вот самое главное.       — Повторяешься, полосатик, — слабо улыбнулась Амелия. — Наговоришься за ужином. Пошли, он готов!       Смеясь, Лонгтэйл прошёл в кухню.