Мы собрали зоопарк

      Когда перемещаешься порталом, будто и не перемещаешься вовсе. Рывок, кружение, пара неприятных мгновений, когда кажется, что вот-вот вывернет наизнанку и весь мир сможет наконец насладиться зрелищем твоих развороченных внутренностей — и вот ты делаешь шаг, продолжая начатое секунду назад движение. Границы стираются, пространство сжимается, один город оказывается продолжением другого, если не считать мелких отличий торчащих то там, то тут башен, соборов и престарелых арок — свидетельств давно протухших триумфов.       Совсем иначе, как оказалось, ощущалось перемещение этим сумасшедшим маггловским поездом. Два с лишним часа в дороге, два с лишним часа безвременья, когда ты уже не здесь, но еще и не там, как кома с четкими временными рамками, как репетиция смерти — эти два часа вымотали его, выпили до донышка. Отель, на два пальца коньяка в тонкостенном бокале, обжигающий душ и шелковые простыни — таков был доступный ему в данный момент горизонт событий.       — Мы должны зарегистрировать палочки в Министерстве, — голос Грейнджер звучал как лезвие гильотины. Рука дернулась вверх, чтобы коснуться еще цельной шеи, которую лизнуло холодом, но в последний момент Драко просто поправил волосы.       — Почти половина десятого, — напомнил он этой суровой поборнице правил, которая только что ввезла в страну контрабандой партию магических животных.       — Отдел международных перемещений работает круглосуточно, — безжалостно отрезала она. — Согласно правилам, все прибывающие в страну волшебники должны зарегистрироваться в течение двенадцати часов после прибытия.       — Очень хорошо. Значит, это подождет до утра.       Их багаж плавно перекочевал из тележки носильщика в руки водителя присланной за ними машины. Грейнджер проводила потертый чемодан таким взглядом, будто у нее отняли новорожденного первенца, но, Dieu merci, вызывать беднягу на поединок до первой крови не стала. Нед утверждал, что они будут в гостинице через двадцать минут, максимум — через полчаса после прибытия на вокзал. В тот момент Драко показалось это приемлемым, теперь же, когда он нырнул в пахнущее кожей черное нутро черного, как ночь, автомобиля, где уже сидела Грейнджер, у него возникло чувство, что эти минуты станут одними из самых долгих в его жизни. Двадцать минут в пути, в темноте, что исключает чтение, так что единственное доступное ей развлечение — это поедание его измученного мозга серебряной ложечкой, и, судя по выражению лица, ложечку она уже приготовила.       — Я могу завтра связаться с заместительницей начальника отдела регулирования популяций, чтобы уточнить расположение заповедных и охраняемых зон… — начала она, едва машина успела отчалить от тротуара и нырнуть в плотный транспортный поток.       — Нет, — коротко бросил Драко.       — Почему нет?! Как ты вообще намереваешься…       Надо было предупредить, чтобы за ними прислали две разные машины. А лучше — поехать разными поездами. А если отправить её поездом, а самому воспользоваться портключом, было бы идеально…       Увы, это гипотетическое идеально было от него так же далеко, как берег Англии — если сначала пешком, затем вплавь.       — Я ведь говорил — это не твоя забота. Когда я получу информацию, мы все обсудим и составим план. Нед обеспечил тебя всем необходимым для наших постояльцев?       — Да, — процедила она.       — Значит, все в порядке.       Он откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Почти ничего не изменилось — размазанные пятна разноцветных огней продолжали мелькать в бархатной темноте век. Прошло пятнадцать лет, а они все те же — огни, улицы, города… Воспоминания обступали со всех сторон, он гнал их прочь — эта игра могла продолжаться бесконечно. Грейнджер сопела так громко, что он мог отмерять время её вдохами и выдохами. И почему-то так ярко, так выпукло перед глазами — плотно сжатые губы, раздувающиеся вырезы ноздрей, сдвинутые стрелы бровей.       Плавный ход автомобиля замедлился; затем выдохся совсем. Драко открыл глаза: белоснежный фасад, ажурное кружево балконов, теплый свет отражается в позолоте дверей…       Парижский «Ритц», увы, был закрыт на реконструкцию. Нед уверял, что «Бристоль» не хуже — и на первый взгляд это действительно было так. Но Драко подумалось, что ему будет не хватать вида на эрегированный фаллос Вандомской колонны из окна.

***

      Роскошь ударила по глазам.              Мраморное зеркало пола, которое удваивало хрустальные переливы люстр, зеркала, бархат ковров, на который страшно было ступить в уличной обуви, еще помнившей пыль лондонских тротуаров… Стук собственных каблуков казался непристойно дешевым. Всех её сбережений едва ли хватит на то, чтобы оплатить неделю в этом отеле.       — Платишь ты? — бросила она как можно небрежнее. Хотелось говорить шепотом, как будто они находились в музее, и оттого звук собственного голоса показался особенно резким.       — Разумеется, Грейнджер, — его ухмылка едва ли могла быть самодовольнее. — Ни в чем себе не отказывай.       Гермиона прищурилась, прикидывая, может ли она рассматривать это как разрешение выкупить слона из парижского зоопарка и записать эту покупку на счет Малфоя. Есть ли вообще в Париже зоопарк? И есть ли в нем слон?.. Она не знала, и только это заставило её промолчать. Да еще, быть может, мысль о том, что она понятия не имеет, как запихать слона в чемодан.       Они получили ключи от номеров: снова напротив друг друга. Гермиона мысленно пожелала Неду долгих лет здоровья и процветания и понадеялась, что в следующий раз Малфой будет бронировать номера сам — и тогда они уж точно окажутся в противоположных концах города. Её бы это полностью устроило.       Белые стены и кремовое дерево отделки, белый мрамор и хром, белый ковер от стены до стены, в котором ноги тут же утонули по щиколотку… Кровать такого размера, что она могла бы спать на ней хоть вдоль, хоть поперек, хоть по диагонали, обложившись подушками со всех сторон. Окна выходили на переливающийся огнями зелено-золотой сад. Картины на стенах выглядели так, будто их одолжили в Лувре. В этом номере все было идеально выверено, идеально рассчитано: безупречная красота по математически строгой формуле. Только одно было лишним: она со своим потертым коричневым чемоданом.       — Мадам желает заказать ужин в номер?       Гермиона молча покачала головой, и услужливый коридорный скрылся за дверью. Вероятно, стоило дать ему на чай, но к черту — пусть об этом заботится Малфой.       Она повесила на дверь табличку «не беспокоить». Сбросила туфли и, держа их в руке, босиком прошла в гардеробную. Закрыла за собой дверь — просто на всякий случай. Щелкнула застежками. Рентген на вокзале, поезд, машина, носильщики… Мерлинова бабуся, пусть все будет хорошо!..       И все было хорошо. Едва почуяв её, Тупой Самец — как Гермиона ни старалась, не смогла придумать лекротте более подходящего имени, — огласил пространство радостными звуками, которые больше всего походили на вопли дурной коровы после целого дня на конопляном поле. Джарви привычно обругал, сообщив все, что думает о её внешности и умственных способностях, Бадди высунул было мордочку из гнезда, но, поняв, что это всего-навсего она, а не богатенький парень с блестящими штучками, залез обратно. Эмбер давно спал. Обрадовался ей разве что Пикетт — Тупой Самец точно не в счет, — да лунные тельцы хороводом вились вокруг, пока она раскладывала корм.       Убедившись, что её подопечные перенесли путешествие хорошо, напоены и накормлены, Гермиона сделала пометки в графике, достала из-под стола в сарае свой собственный чемодан и неохотно вернулась обратно в номер.       После бархатного звездного неба белый потолок рухнул на плечи; она едва не задохнулась под его тяжестью. Часы показывали без четверти одиннадцать; через час с небольшим цифра на календаре сменится. Гермиона давно не придавала значения этой смене дат, но при одной мысли о том, что она встретит свое тридцатипятилетие посреди этой заемной, чужой роскоши, стало муторно; к горлу подкатила тошнота. Странно было думать о приступе клаустрофобии в номере, в котором ванна была размером с гостиную в её бывшей квартире, но ей вдруг показалось, что, если она останется здесь прямо сейчас — не выдержит, задохнется. Схватив пальто и забыв о ковре, чистота которого так тревожила её совсем недавно, она быстрым шагом вышла из номера, заперла дверь и, с трудом сдерживая желание перейти на бег, направилась к лестнице, в холл, через стеклянные двери, на волю.       Перед ней расстилалась Фобур-Сент-Оноре. Сердце Парижа, откуда рукой подать до Елисейских полей, Сены в тисках набережной Орсе, Эйфелевой башни… Она уже видела все это — однажды. Не в командировках, когда перемещалась камином из скромной гостиницы для волшебников на окраине прямиком в Министерство магии и так же — обратно, единственный раз выйдя на улицу ради прощального обеда с коллегами, а давным-давно, когда ей было… четырнадцать? Пятнадцать? Родители очень переживали, что обучение в школе чародейства и волшебства не дает достаточного кругозора и всеми силами старались наверстать упущенное… она же ждала того момента, когда можно будет уехать в Нору.       Этого уже не исправить.       Теперь они жили в Таунсвилле, Квинсленд, Австралия. Все было так же: стоматологическая клиника, лавка полезных сладостей, умница-дочка по имени Гермиона — только на этот раз им повезло больше: её сестра не была проклята магией. Ей теперь почти столько же, сколько было ей самой — тогда.       Гермиона отвернулась от нестерпимого шпиля Эйфелевой башни, коловшего в то единственное место где-то глубоко в сердце, что никак не могло затянуться. Перешла на другую сторону улицы, свернула в первый же переулок. У нее не было цели — она просто шла, поначалу не сбавляя шага, почти не глядя вокруг, желая лишь одного: уйти подальше от воспоминаний прошлого, от груза настоящего, от всего того, во что превратилась её когда-то многообещающая жизнь.       Но постепенно шаги её становились медленнее. Запах осенней листвы, жареных каштанов и чего-то терпкого, неуловимого — острее. Сквозь толщу отрицания пробились звуки музыки, желтые лужи света на тротуаре, пролитые окнами кафе, взрывы смеха, грассирующие, как ручейки, разговоры…       Париж сомкнулся вокруг нее, а затем вдруг расступился, приглашая в свои объятия — и она остановилась, завороженная его красотой.

***

      Это, конечно, не Ритц — но, с другой стороны, он и не собирался задерживаться здесь надолго. Главное, он получил то, чего хотел: простыни были вполне приемлемы, душ — в достаточной степени обжигающим, а коньяк — великолепным.       Окна его номера выходили на Фобур-Сент-Оноре, и Драко не удержался от соблазна выйти на балкон и вдохнуть Париж полной грудью. Он знал этот запах, в нем было что-то привычное, правильное — не до такой степени, чтобы почувствовать себя на своем месте, но хотя бы отчасти… Холодный осенний ветер раздул еще влажные после душа волосы, забрался под полы халата. Ему нравилось это время года: ранняя осень, которая не пыталась притворяться чем-то другим. В этом была своеобразная честность, подлинность, которой часто недоставало другим сезонам — особенно в покинутой им Британии.       Завтра его ждал насыщенный день, но, если все пройдет как надо… Безусловно, в чем-то Грейнджер права: деньги без связей не имеют и половины своей силы. Но как минимум здесь, во Франции, эта проблема решаема… Драко строил планы, прикидывал варианты, машинально скользя взглядом по все еще оживленной несмотря на поздний час улице. И вдруг — знакомый силуэт: тугой пучок на затылке, абрис плеч, прямая до хруста спина… Он взлянул на часы: почти одиннадцать.       Куда, nique ta mère, её понесло на ночь глядя?!