Настоящий волк

Питер почувствовал это раньше, чем увидел. Магия всегда имеет свой запах. Это не буквальный аромат роз или пороха, а скорее резкое, давящее ощущение в воздухе, напоминающее плотность атмосферы перед сильной летней грозой. Внутренний зверь Питера мгновенно навострил уши, улавливая, как по дому прокатилась невидимая, горячая волна чужой энергии. Он как раз наливал чай на кухне, когда в глубине дома что-то глухо щёлкнуло, словно сработал невидимый предохранитель. Потом сверху раздался отчетливый грохот падающей мебели и треск дерева. Питер медленно поднял голову к потолку, удерживая в руке пузатый заварочный чайник. В его запахе не было страха, только холодный, исследовательский интерес. — О, — негромко произнес он. — Началось. Хейл не спешил. Он аккуратно поставил чайник на подставку, промокнул пальцы полотенцем и только после этого размеренным шагом направился к лестнице. Паника — удел слабых, а вожак должен входить на территорию хаоса с абсолютным спокойствием. Когда он поднялся на второй этаж и открыл дверь, картина в комнате предстала весьма выразительная. Уютное, упорядоченное пространство за секунду превратилось в поле боя. Тяжелые книги, которые он так тщательно отбирал в библиотеке Блэков, веером лежали на полу, шурша страницами. Большая перьевая подушка валялась у самого окна, чудом не выбив стекло. Стул оказался полностью перевёрнут, одна его ножка уныло смотрела в потолок. А посреди всего этого беспорядка стоял Гарри Поттер. Он был мертвенно-бледным, его маленькая грудь бурно вздымалась, а кулаки были сжаты с такой силой, что побелели суставы. — Я… я не хотел! — с ходу выпалил мальчик, едва завидев Питера на пороге. Его голос сорвался на испуганный писк. Питер лениво прислонился плечом к косяку двери и спокойно, смерил комнату оценивающим взглядом. Зверь под его кожей удовлетворенно заурчал, впитывая остатки оседавшей сырой магии. — Хм, — только и сказал он. Гарри тяжело, прерывисто дышал, пятясь назад, пока не уперся спиной в подоконник. Очки съехали набок, но он даже не подумал их поправить. — Я правда ничего не трогал! Оно само! Честное слово! Он сделал еще один крошечный шаг назад, словно пытался слиться со стеной. В его зеленых глазах плескался такой глубокий, застарелый ужас, какой бывает только у диких щенков, которых долго и методично били за любую провинность. — Пожалуйста… не отправляйте меня обратно на Тисовую. Я всё уберу. Я буду хорошим. Слова прозвучали так быстро, будто он боялся, что их отнимут. Питер некоторое время молчал, рассматривая испуганное лицо мальчишки. Внутри у Хейла в этот момент закрутилась самая настоящая, дикая экзистенциальная паника. Тот самый глухой страх, который он не испытывал со времен пожара в Бикон-Хиллз. «Отец», — мысленно выругался Питер, чувствуя, как под кожей начинает бешено пульсировать кровь. «Этот щенок сейчас видит во мне отца». И эта мысль пугала старого волка сильнее, чем дементоры и весь Азкабан вместе взятые. Питер Хейл умел делать очень много вещей. Он умел плести интриги, вырезать чужие стаи, манипулировать министерскими клерками и просчитывать ходы на три шага вперед. Он умел баловать — притащить мелком редкую синюю книгу, скормить ему контрабандный шоколад в парке, забрать у Дурслей просто ради того, чтобы утереть нос Дамблдору и потешить свое эго. Это было легко. Это было приятно. Но Питер Хейл абсолютно, сука, не умел воспитывать детей. У него не было этого встроенного скрипта «как вырастить хорошего человека». Он сам был глубоко испорченным, циничным ублюдком. «Ну уж нет, дорогая семейка», — Питер хищно прищурился, глядя на перевернутый стул. «Вы не повесите эту катастрофу только на мои плечи. Вы уже взвалили на меня свои Азкабаны, Министерство и ваши чистокровные разборки. Хватит». В его голове моментально сработал инстинкт самосохранения манипулятора. Раз Блэки втянули его в свою игру, он в ответ взведет всю эту педагогику прямо на них. Пусть Вальбурга учит мелкого блэковской спеси и родовой магии. Пусть Андромеда Тонкс объясняет ему, как жить в обществе. Пусть Нимфадора учит его… да хоть на метле летать, лишь бы Питеру не пришлось самому ковыряться в детских слезах и объяснять шестилетке, почему мир бывает дерьмом. Они все будут в этом участвовать. До единого. Это их кровь, их крестник, вот пусть и делят ответственность. Но пока Питер судорожно перераспределял обязанности в своей голове, Гарри сделал еще один пугливый вдох, не сводя с него огромных, умоляющих зеленых глаз. И Питер, посмотрев на его худые лопатки под огромной футболкой Дадли, вдруг понял самую паршивую вещь в своей новой жизни. Им обоим придется учиться. Гарри придется учиться быть сильным волшебником. А Питеру… Питеру придется учиться быть отцом. Он медленно прошёл в комнату и поднял одну из книг с пола, заставляя свой голос звучать максимально ровно. — Гарри. Мальчик смотрел на него почти панически. — Да? Слова сыпались из него так быстро и отчаянно, будто он искренне боялся, что их отнимут или прервут очередным окриком. Дурсли годами вбивали в него мысль, что за любое «неправильное» происшествие его ждет суровое наказание. Питер некоторое время молчал, фиксируя этот страх. Он прекрасно знал, как работать с травмированными существами — в Бикон-Хиллз ему приходилось собирать стаю из тех, кого мир сломал и выбросил. Он медленно, нарочито шумно прошел вглубь комнаты, показывая, что не собирается нападать. Наклонившись, он подхватил с пола одну из тяжелых книг, оценивая силу удара. Переплет не пострадал. — Гарри. Мальчик замер, глядя на него почти панически, готовый зажмуриться в ожидании удара. — Да? Питер аккуратно положил книгу обратно на стол и повернулся к нему лицом. — Ты сам-то понял, что только что произошло? Гарри растерянно покачал головой, шмыгнув носом. — Я… наверное, я просто что-то сломал. Внутри себя. Или в комнате. Питер тихо, хрипло усмехнулся. В его смехе не было ни капли злости — только чистый, хищный азарт игрока, который получил на руки идеальные карты. — О да, мелкий. Ты определенно кое-что сломал. Он подошел ближе и без лишних церемоний сел на край застеленной кровать, сокращая дистанцию. — Ты только что сломал законы физики. И всю макулатуру, которую маглы называют учебниками. Гарри ошеломленно моргнул, наконец-то поправляя пальцем дужку очков. — Что? Питер выразительно кивнул на перевёрнутый стул у стены. — В нашем мире это называется спонтанный магический выброс. Твоя внутренняя сила среагировала на эмоции и выплеснулась наружу, разбросав вещи. Обычное дело для детей. Мальчик испуганно нахмурился, переводя взгляд с Питера на бардак. — Это… это плохо? Я испортил ваши вещи? Питер твердо покачал головой. — Нет. Он даже не пытался скрыть лёгкую, торжествующую улыбку, от которой его лицо на миг потеряло привычную люпиновскую мягкость. — Наоборот, Гарри. Это отличные новости. Мальчик всё ещё выглядел настороженно, не до конца веря, что его не собираются запирать в чулане. Дурсли за такое устроили бы ему неделю голодовки. — Тогда почему вы… почему вы радуетесь? Тетя Петунья всегда говорила, что за такие штуки меня нужно… — Твоя тетка — трусливое ничтожество, которое боится всего, что сильнее кухонного комбайна, — жестко перебил его Питер, раз и навсегда отсекая авторитет Литтл-Уингинга. — Я радуюсь, потому что это значит, что искра внутри тебя сильная. Настоящая. Её не смогли задушить ни чулан, ни твои магловские родственники. Мальчик явно не понял метафоры, растерянно перебирая пальцами подол заношенной футболки. — Искра? Питер посмотрел на него внимательно, в упор. Тёмные, вечно растрепанные волосы. Круглые стекла очков. И то самое упрямство в глубине зеленых зрачков, которое когда-то, в прошлой жизни этого тела, принадлежало его отцу. Джеймс Поттер обладал точно такой же яростной, брызжущей через край силой. Он сказал спокойно, вбивая каждое слово в сознание ребенка: — Ты волшебник, Гарри. Самый настоящий. Тишина в комнате после этих слов стала почти осязаемой. Она плотно легла на плечи, заглушая шум лондонского дождя за окном. Гарри моргнул раз. Потом ещё раз, словно проверяя, не исчезнет ли сидящий перед ним мужчина. — Как… как в той синей книге сказок, которую вы мне дали? — прошептал он. Питер уверенно кивнул. — Именно так. Только это не сказки. Это твоя реальность, к которой тебе придется привыкнуть. Мальчик некоторое время просто стоял, переваривая колоссальный сдвиг в своей вселенной. Его маленький мир, состоящий из запретов и чуланов, только что рухнул, уступая место чему-то огромному. — Это значит… я не сломал дом? — тихо спросил он. — Нет. Этот дом видел вещи и похуже, поверь мне. — И вы… вы правда не отправите меня обратно к дяде Вернону? За то, что я раскидал книги? Питер тяжело, шумно вздохнул. Внутри него волк недовольно глухо зарычал, требуя окончательно обозначить границы логова. Он поднялся с кровати, сделал два шага вперед и без лишних слов слегка взъерошил мальчику его и без того непослушные волосы. Его ладонь была теплой и тяжелой. — Гарри, — Питер заставил его посмотреть себе прямо в глаза. — Послушай меня внимательно и запомни раз и навсегда. Ты теперь живёшь здесь. Со мной. Он сказал это абсолютно спокойно. Без пафоса. Без лишних министерских клятв и высокопарных слов. — И ни один выброс магии, ни один перевернутый стул или разбитая чашка этого уже не изменят. Ты часть моей стаи. А своих мы не отдаем. Гарри медленно, с хрипом выдохнул скопившийся в легких воздух, словно с его груди наконец-то сняли тяжеленный железный обруч. Его плечи расслабились, а на лице вдруг расцвела широкая, чистая детская улыбка. — Я правда волшебник? Настоящий? Питер не удержался и хищно усмехнулся, глядя на ожившего щенка. — Да. И довольно мощный, судя по всему, раз умудрился перевернуть дубовую мебель без палочки в шесть лет. Твой отец гордился бы тобой. Гарри смущенно посмотрел на разбросанные по полу вещи и подушку. — Простите за беспорядок. Я сейчас всё соберу. Питер лениво пожал плечами, направляясь к выходу. — Привыкай. Магия требует контроля, и мы займемся этим. А пока просто приберись. Он уже повернулся у самой двери, когда Гарри быстро, вдогонку спросил: — Мистер Люпин… то есть, дядя Ремус! Это только начало? Питер остановился на пороге, полуобернувшись. На его губах заиграла тонкая, предвкушающая улыбка человека, который точно знает, что Дамблдор уже проиграл эту партию. — Начало чего? — переспросил мальчик. — Начало очень долгой, очень интересной и крайне неприятной для некоторых людей истории, Гарри. Читай книги. Завтра начнем учиться.