Знаешь, бриз

      Запах моря.       Это единственное словосочетание, которое Рюсуй способен осмыслить сейчас. Первое, что приходит на ум, пока он ещё не открыл глаза и не окинул взглядом всё вокруг. Ему каждый раз кажется, что за те минуты, когда он сидит зажмурившись, он будто забывает, что перед ним, и всё становится словно в новинку. Ну, либо он просто всегда находит в шуме моря и в его сверкающей красоте что-то необычное.       А ещё, пока глаза закрыты, Рюсуй может представлять, что он по-прежнему в отцовском доме. Не то чтобы это вызывает радость — скорее какую-то странную ностальгию. Когда всё это было по-настоящему — ему, конечно, хотелось поскорее оттуда вырваться, но теперь думать об этом даже по-своему приятно. Его собственное понимание дома всё равно всегда было слишком далёким от всего этого. «Мой дом — это весь мир», — сказал Рюсуй однажды, а он привык доверять самому себе. Если он так сказал — значит, так и есть. Значит, это единственная правда на свете. Поводы для сомнения в чём-то извне ещё найдутся сполна, так что иметь нерушимую опору жизни в себе кажется Рюсую отличной стратегией. С одной стороны, жаль, что он так и не доказал отцу свою правоту. С другой — какая, в сущности, разница?       Отец всегда цеплялся исключительно за материальное — и передал сыну любовь к роскоши, тут не отнять. Хотя Рюсуй, если честно, даже и не называл бы это любовью — скорее базовой потребностью, к удовлетворению которой он привык. Но когда каменная корка на его лице треснула в первый раз и перед ним предстал новый мир — ничего привычного больше не существовало. Зато существовал сам Рюсуй, в здравом уме и трезвой памяти, и именно это помогло ему относительно спокойно принять крах старой жизни.       Если он есть у самого себя — он сам приведёт мир к своему идеалу, как бы тяжело это ни было. Отец не понимал этого, но Рюсуй уже не злится на него. В конце концов, в своих амбициях и любви к морю они были очень похожи.       Рассветное солнце пробивается сквозь опущенные веки пока едва уловимой краснотой, и Рюсуй, садясь поудобнее, открывает глаза, чтобы посмотреть за горизонт: туда, где на кромках волн играют золотые искры.       — Оно… Очень красивое.       И в глазах Стэнли, который сейчас садится рядом, всегда блестят такие же. Рюсуй может представить их, даже не глядя.       — Зачем ты над собой издеваешься? — спрашивает он по-английски, усмехаясь и еле удерживаясь, чтобы не залюбоваться раньше времени. — Мы и так друг друга понимаем, разве нет?       — Японский — это самый практичный навык, который я могу попытаться освоить. Я не то чтобы считаю себя умным, но даже я сдохну, если совсем перестану нагружать мозг.       — В этот раз получилось вполне неплохо.       Стэнли тихо выдыхает, и дым ударяет в нос, но Рюсуй и не думает отстраняться. Ханжествовать на пустом месте — это точно не про него.       Вообще-то он даже рад, что Стэнли курит: если бы у того вообще не было недостатков, то он бы попросту не существовал. Рюсуй и так с неожиданным постоянством сомневается, что Стэнли настоящий.       Его губы, кстати, почему-то вообще не пахнут табаком. Рюсуй неприлично долго, по собственным меркам, шёл к тому, чтобы впервые поцеловать его, и результат превзошёл ожидания.       Он был удивлён — и этому, и тому, как покладисто, немного насмешливо Стэнли принимает ласку. Для человека, который привык, как кажется Рюсую, всегда отдавать, а не получать, тот слишком податливый. Глядя на то, как Стэнли ведёт себя рядом с Ксено, даже не веришь, что он будет позволять кому-то другому вести в поцелуях и затаскивать себя в постель. И да — при всём этом только Стэнли будет казаться отрешённым ровно настолько, чтобы это выглядело не отталкивающе, а горячо.       Слово «горячо» в отношении Стэнли не нравится Рюсую. Каждый человек, бесспорно, заслуживает комплиментов: если не из-за внешности, то из-за того, что внутри; либо наоборот, — но те слова, которые уместно говорить каждому человеку, не подходят для Стэнли. Когда тот рядом, Рюсуй хочет улыбаться шире обычного, смеяться громче и прикасаться охотнее, и Стэнли, хотя тот и не делает ничего особенного, всё равно хочется поблагодарить со всей возможной щедростью.       — Действительно очень красиво, — мечтательно говорит Рюсуй, садясь вполоборота, чтобы видеть и море, и Стэнли. Те две вещи, на которые он бы смотрел вечно. — И я не только о рассвете.       И пусть его слова сейчас звучат как самый нелепый подкат из тех, что он делал в жизни — ему всё равно, потому что Стэнли в любом случае понравится.       — Хочешь забрать себе?       Лёгкая улыбка на идеальном лице напротив подстёгивает приблизиться лицом к лицу, увернуться от новой струйки дыма, выдохнуть прямо в блестящие фиолетовым губы:       — Уже забрал.       — Не ожидал другого ответа от самого жадного…       Рюсуй целует, приближаясь мягко и аккуратно — вот уж где от жадности почти ничего не остаётся. Пока он выжидает: сейчас не место и не время, но чуть позже, если Стэнли будет не против — он обязательно даст себе волю. Ему почему-то кажется, что Стэнли и сам любит делать так: затыкать рот поцелуем, не давая договорить даже самую простую фразу. Это было в его стиле, по-своему необычно.       Вкус его губ манит раз за разом, и речь не о горьковатом привкусе помады. Рюсуй не чувствовал ничего подобного с самого пробуждения — с тех пор, он как пришёл в себя в новом мире, ему было не до этого. Посматривать на окружающих его красавцев и красавиц он, конечно, не переставал, но на большее его не тянуло. До тех пор, пока не появился Стэнли. Тогда Рюсуй понял, что раньше, в общем-то, имел очень скудные представления о красоте.       А ещё — что в списке его грехов, помимо пресловутой жадности, есть ещё и похоть. Как всегда, Рюсуй не считает, что это что-то плохое.       Каждый раз, когда снова в кого-то влюбляешься, все чувства кажутся куда более сильными и яркими, чем раньше. Особенно если прошло больше трёх тысяч лет с того дня, когда ты последний раз чувствовал что-то настолько будоражащее разум и тело. Рюсую нравилось влюбляться: это вдохновляло, помогало видеть красоту во всём и дарило тот самый трепет, который считается прерогативой подростков, но которым он сам никогда не брезговал. Однажды Рюсуй влюбился в море — и это было то единственное чувство, которое переросло в настоящую любовь. Потом он влюблялся в новые места, вкусные блюда, красивые пейзажи. Всё это сейчас, спустя какое-то невероятное количество лет, кажется Рюсую более ценным, чем чьи-то прежде манящие губы, руки и глаза.       Наверное, потому, что сейчас он целуется с самым красивым человеком нового мира, совершенным во всём. И Рюсую, как это обычно бывает, кажется, что он никогда не встречал никого подобного. А может быть, вовсе и не кажется.       Стэнли отстраняется, снова садясь с ним плечом к плечу.       — Ксено сказал, что завтра, скорее всего, начнётся буря. Что по этому поводу говорит твоё моряцкое чутьё?       Рюсуй не ревнует, когда Стэнли упоминает Ксено. Даже наоборот: его радует чужое счастье и вдохновляет возможность наблюдать за чужой любовью и становиться свидетелем чужой радости. И Стэнли тоже не промах: не просто так упомянул Ксено. Явно расставляет границы и показывает, кому на самом деле принадлежит. Почему-то Рюсуй уверен, что, спроси он напрямую, Стэнли сформулирует это именно так. Глядя на него и Ксено, Рюсуй и сам видит бесконечную привязанность, и правда почти принадлежность, и не завидует этому: свяжи он себя с кем-то такими же крепкими многолетними узами, он потеряет возможность выбирать, пробовать новое и по-настоящему быть собой. Но упоминание Ксено и правда отрезвляет, напоминая, что Стэнли не останется с Рюсуем навсегда. Потом, когда их общее дело будет сочтено завершённым, они разойдутся в разные стороны и, наверное, больше не встретятся.       И именно поэтому Рюсуй так часто позволяет себе наслаждаться вкусом губ, изгибами тела и тёплым частым дыханием у себя на шее. Если слишком долго откладывать — можно не успеть, а об упущенных возможностях он жалеть не любит.       — Оно говорит, что доктор Ксено прав. — Рюсуй подчёркивает, что понимает и принимает эту иерархию. — Даже сейчас, на рассвете, небо в низких облаках. И вчера, если помнишь, вечером тоже было облачно. И правда можем ожидать дождя.       Стэнли смотрит на него с интересом, и в его глазах цвета рассветного солнца Рюсуй видит себя — образно больше, чем буквально. Собственное отражение в Стэнли настолько манит, что Рюсуй готов проводить с ним время часами, выискивая сходства и поражаясь очередному совпадению в их биографиях. Даже внешне они, если задуматься, очень похожи — по крайней мере по цвету глаз и волос и по телосложению, хотя Рюсуй, конечно, уступает Стэнли в физической форме. Такому человеку не стыдно проиграть… Нет, лучше сказать уступить. Проигравшим, пока он рядом со Стэнли, себя Рюсуй назвать никак не может.       — Пойдём? — спрашивает он по-японски, поднимаясь на ноги и еле удерживаясь, чтобы не протянуть руку. Нет, конечно, ему хочется обхаживать Стэнли так, чтобы тот понял, каково это — быть тем, кого берегут, а не тем, кто бережёт, но это было бы чересчур.       — Думаю, да, — отвечает Стэнли, и Рюсуй приятно удивляется, что на этой фразе акцента почти не слышно. Ему нравится то, как Стэнли пытается говорить на его языке, и он бы с удовольствием слушал даже ломаный японский в его исполнении. Но теперь это прозвучало так, что Рюсуй сразу понимает: видимо, тренировался. И это тоже приятно. Даже когда они разъедутся в разные уголки Земли, хотя бы остаточные знания японского будут напоминать Стэнли о нём.

***

      У Стэнли невероятно сильные пальцы, и это чертовски привлекательно. Он было тянется к ремню на брюках Рюсуя, ведёт рукой вбок и вниз, по бедру — и снова медлит, будто говоря, что на сегодня он достаточно проявил инициативу. Рюсуй принимает правила игры, перехватывая его ладони. Всё-таки «самый жадный человек» — не самая исчерпывающая характеристика. Когда видишь такое великолепие перед собой — то его хочешь не только, как сказал Стэнли, забрать себе, но и сохранить в первозданном виде.       А для этого нужно постараться.       Через узкие штаны идеально поступают твёрдые чёткие контуры, и Рюсуй наконец-то может позволить себе вдоволь посмотреть — он уже видел Стэнли без одежды и знает, как тот выглядит обнажённым, но всё равно наслаждается мгновением, в которое они оба словно бы готовятся и не решаются сделать следующий шаг, растягивая прикосновения и поцелуи на долгие минуты.       Стэнли пятится, не отпуская рук; доходит до кровати, вслепую садится, тут же заваливаясь на спину, увлекая Рюсуя за собой. Смотрит ещё более заинтересованно, будто спрашивая: «Ну, что ещё сделаешь?»       Рюсуй читает в его глазах то ли приказ, то ли просьбу: «Удиви меня». Стэнли — желанный даже просто так, но когда смотрит таким взглядом — то Рюсую ничего не остаётся, кроме как повиноваться.       Он ложится сверху, потираясь пахом о пах, пока через одежду, — но этого оказывается достаточно, чтобы самому задышать чаще. Рюсуй тянется к виску Стэнли, зарывается в волосы, тут же двигается ниже, к уху, проводит языком сзади, прикусывает мочку, обхватывает губами; спускается ещё немного, к шее, губами и языком оставляя на ней невидимую дорожку и едва сдерживаясь, чтобы не зацеловать грубее и не оставить следов.       Стэнли дышит тяжело и загнанно, но держится, и на его лице пока читается то же самое снисходительное выражение, что и раньше. Рюсуя оно не обижает: наоборот, эта игра подстёгивает делать больше и стараться так, чтобы даже для Стэнли каждый раз был неожиданностью и приятным сюрпризом. Опять же — чтобы потом было что вспомнить.       Рюсуй расстёгивает молнию на кофте Стэнли — просто рукой, не ртом, как в фильмах, что канули в Лету после окаменения. Ну и хорошо: Рюсую никогда не нравились постановочные чувства, пусть даже он прекрасно понимал мотивацию тех, кто создавал подобные картины. Он сам бы точно таким не занимался, несмотря на прибыльность отрасли. Помимо простого желания обогатиться, у него всё-таки есть ещё и чувство прекрасного. А деньги можно заработать многими способами — тем более ему, знающему в этом толк.       Тело Стэнли отзывается на ласки быстро и трогательно: он слабо вздрагивает от прикосновения языка к соскам; руки, лежащие на плечах Рюсуя и направляющие его, покрываются мурашками от лёгких поглаживаний по животу и ниже, поцелуев кубиков пресса. Рюсуй стягивает со Стэнли штаны, потираясь щекой и носом по внутренней стороне бёдер, целясь выше, между ног, чтобы облизать, но его останавливают.       — Не сегодня.       Рюсуй сразу понял: есть вещи, которых между ним и Стэнли никогда не будет. Что-то тот может доверить только Ксено, и Рюсуй принимает это без осуждения. У каждого человека, в том числе у Стэнли, должно оставаться что-то личное, недоступное первому встречному — то есть, в данном случае, Рюсую. И как бы он ни хотел всего Стэнли, во всех буквальных и метафорических смыслах — с этим нужно мириться, чтобы раз за разом видеть на его губах улыбку и ловить золотые искорки в полузакрытых глазах. Стэнли ведёт себя так, как будто всё это для него в новинку — он провёл в темноте и тишине немало времени, не видя и не чувствуя, и Рюсуй понимает это желание наверстать упущенное.       Они лежат рядом, в обнимку, целуясь по новой, соприкасаясь полностью, всем телом, и Рюсуй тянет руку вниз, обхватывая Стэнли и себя, нащупывая его ладонь, устремлённую туда же. В том, как их пальцы трутся, стараясь найти удобное для обоих положение, куда больше романтичного и интимного, чем в обычном совокуплении, а когда они оба ловят ритм, двигая руками вверх-вниз — у него и вовсе перехватывает дыхание от чистейшей, самой искренней близости. Когда Стэнли только присаживается рядом, Рюсую каждый раз хочется дойти до конца, но лёжа вот так, чувствуя тепло тела совсем рядом и давление чужой ладони на свою, он каждый раз осознает, что и этого ему хватает.       «И где твоя хвалёная жадность?» — спрашивает себя Рюсуй. Если рядом со Стэнли он готов на чуть-чуть забыть даже о ней — это что-то да значит.       Стэнли подаётся к нему первый, разрывая поцелуй, упираясь носом ему в щёку, тяжело дыша куда-то вниз, и Рюсуй, тут же отпуская его, обхватывает себя крепче, продолжает ритмичные движения мокрой запачканной рукой, теперь с чувством какого-то непонятного триумфа. Как будто он только что завоевал величайшую награду и сделал что-то значимое. Обычно Рюсуй не нуждается в посторонней оценке своих успехов, видя главное мерило удачи в себе самом, но эти тихие вздохи напротив раз за разом выбивают из него желание следовать своим фундаментальным принципам, в том числе этому.       Новый такой вздох, который Стэнли издаёт в попытке отдышаться, резко бросает Рюсуя к краю, который он даже не успевает осознать, погрузившись в свои мечты. Например, о том, как они со Стэнли встретятся через много лет снова — и просто поговорят, посидят где-нибудь в кофейне, которую Рюсуй непременно откроет в городе Ксено и Стэнли, и вспомнят то, как когда-то они целовались в кровати в ожидании дня, который изменит мир.       Стэнли садится, откидывая со лба волосы — жест, так хорошо знакомый самому Рюсую, — и смотрит на него довольно-довольно. Это было просто и быстро, но Рюсуй всё равно гордится собой, любуясь Стэнли как своим личным достижением.       Видеть, что Стэнли, судя по всему, точно так же любуется им — отдельное удовольствие, с которым мало что сравнится. По крайней мере сейчас, когда все мысли — только об одном.       — Мне нравится, — говорит Стэнли по-японски, и Рюсуй снова видит в этом нечто безумно трогательное.