Истинные

      Вечер опускался на Новый Орлеан мягко, как опускается театральный занавес перед главным актом.       В поместье Майклсонов горели свечи, и их теплый свет заливал старинную гостиную, отражаясь в темном дереве панелей и серебре интерьера.       Здесь собралась семья — шумная, вздорная, вечно балансирующая на грани войны и перемирия, но все же семья.        Элайджа стоял у колонн в тени, рассеянно вращая в пальцах бокал с виски, и наблюдал за родными с тем спокойным, чуть отстраненным выражением лица, которое давно стало его второй кожей. Никто не замечал, что за этим спокойствием прячется глухая, ноющая тоска.       Хейли Маршалл смеялась.       Она откинулась на спинку кресла, запрокинув голову, и ее смех — звонкий, искренний, заливистый — наполнил комнату, заставляя даже Никлауса криво, почти по-доброму усмехнуться в ответ на какую-то ее шутку о Коле. Волчица жестикулировала, поддразнивала младшего Майклсона, и в ее движениях было столько жизни, столько яркой, незамутненной энергии, что Элайджа на мгновение замер, завороженный этим зрелищем.       Он не мог объяснить, почему смех Хейли заставлял его сердце сжиматься снова и снова. Это не было пением крови — упаси боги. Элайджа не хотел бы испытать ничего подобного ни разу за свою жизнь. Пение крови ассоциировалось у него с наркотической зависимостью, навязанной физиологией, с животным зовом. Ему нравилась идея, что вампир сам решает, кого любить, и всегда может изменить свое решение. Впрочем, он встречал и тех, кто с легкостью справлялся с этим вампирским недугом, поэтому он не боялся его — но был рад, что сам еще не столкнулся. Его сердце сделало выбор самостоятельно, основываясь на многих факторах.       И все же что-то в этом смехе другой цепляло его. Что-то, чего он не слышал уже очень, очень давно.       Хейли улыбнулась — широко, открыто, — и Элайджа с силой зажмурился, прогоняя наваждение. Он бесшумно покинул гостиную, оставляя за спиной тепло семейного очага.       Коридоры поместья встретили его прохладой и тишиной. Он шел к своей комнате, и шаги его звучали глухо, размеренно — как биение сердца, которое он давно перестал слышать.       В чем же дело? Хейли совершенно точно не была обаятельнее Лорен. В Лорен была красота иного порядка — глубокая, затягивающая. Она не смеялась так громко, не запрокидывала голову, но ее игривая улыбка когда-то напрочь свела его с ума. В ней была тьма, притягательная и опасная, и яркий свет, который она прятала глубоко внутри, и этот контраст делал ее неотразимой.       Лорен можно было сравнить с дорогим вином — с тем, к чему хочется возвращаться снова и снова, один раз попробовав. Она была умна — умнее многих вампиров, что он знал. Она была сильна — не только физически, но и духом, той силой, что закаляется в битвах и потерях.       Когда-то она смотрела на него так, будто он был всем ее миром, и в этом взгляде он находил покой, которого не знал веками. Она была его партнером, его убежищем. С ней он мог быть не только старшим братом, не только Майклсоном — просто мужчиной.       Но Лорен уже очень и очень давно так не смеялась.       Иногда Элайдже казалось, что она умирает изнутри. Будто все живое в ней теряется по крупицам — так медленно, что не заметно сразу, а лишь со временем, когда от прежней Лорен остается только тень, выжженная ненавистью. Ее одержимость местью стала напоминать безумие. Лорен выжигала из себя все, что мешало ей двигаться к цели. Любые другие чувства — любовь, сострадание, усталость — бледнели на этом фоне, истончались, пока не превращались в пепел.       Это пугало его до ужаса. Но он не понимал, как это остановить.       Убить Вольтури? Принести ей покой? Хотел бы он сказать, что для него нет ничего невозможного, но именно здесь он упирался в потолок своих возможностей. Хитрые итальянские пауки сплели такую прочную паутину, что любое лишнее шевеление грозило гибелью всей его семьи. А ведь было время, когда он и вправду пытался...       Элайджа толкнул дверь своей комнаты и замер на пороге.       Сквозняк. Легкий, едва уловимый — но достаточный, чтобы разметать шторы и принести с собой знакомый нежный запах. Вишня. Цветущая вишня и что-то еще, что-то неуловимо принадлежащее только ей.       — Лорен..., — выдохнул он ошеломленно, заворачивая в смежную гостиную.       Она сидела в большом кожаном кресле, по-хозяйски закинув стройные ноги на подлокотник. На ней была кожаная куртка поверх облегающей темной одежды, волосы — распущенные, густые, темным водопадом спадающие на плечи — чуть растрепались от ветра. Она не сводила с него серых, упрямых глаз. Ждала. И очевидно — не для того, чтобы обнять после разлуки.       Элайджа медленно выдохнул, окидывая ее внимательным взглядом. Она была невероятно красива — даже сейчас, с этой колкой, усталой складкой у губ. Но красота ее стала другой. Острее. Опаснее. В ней появилось что-то надломленное и оттого еще более притягательное — как у старинного зеркала, пошедшего трещинами, но не утратившего способности отражать свет.       — Ты здесь, — констатировал он, закрывая за собой дверь, — Ты игнорировала мои сообщения несколько недель.       Лорен молчала. Ее взгляд пронзал его насквозь — осуждающий, тяжелый, и в нем было столько невысказанной боли, что Элайдже захотелось отвернуться. Но Майклсоны не прячут голову в песок.       — Что случилось, Лорен? — спросил он устало.       Голос ее прозвучал тихо, почти шелестом, но каждое слово падало как приговор:       — Вы убили Элоизу.       Элайджа зажмурился.       «Ну конечно».       — Убрали с дороги, — продолжала она, и теперь в голосе звучал яд, — как очередной неудобный булыжник.       — Все не так просто, — прошептал он, понимая, что вряд ли найдет слова, чтобы исправить ту ошибку, которую... он позволил Никлаусу в очередной раз совершить.       — Ах нет, мой милый, — она язвительно покачала головой, поднимаясь на ноги. Теперь они стояли лицом к лицу, и воздух между ними накалился до предела:        — На самом деле все максимально просто. Я больше не хочу слышать о том, что твой брат на верном пути к исправлению. Он — ублюдок с манией величия. Проклятое чудовище.       Элайджа молчал. Ему нечего было возразить. Что бы он ни сказал сейчас, это не стало бы аргументом против того, что случилось. Он опустил голову, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость — на брата, на обстоятельства, на себя самого.       — Это должно прекратиться, — в голосе ее зазвучала боль, глубокая, неподдельная, — Ты больше не можешь балансировать на двух бревнах, Элайджа. Тебе пора делать выбор.       Он резко поднял голову. Глаза его сверкнули:       — Ты собираешься заставить меня выбирать между тобой и моей семьей?!       — Именно, — твердо, без колебаний.       — Лорен..., — он сделал шаг к ней, кулаки невольно сжались, — Я знаю, что ты не можешь принять то, что делает Никлаус. Я и не прошу об этом. Я делаю все возможное, чтобы ваши миры не пересекались. Ты знаешь, что ты важна для меня. И когда я говорю это — это не просто слова. То, что нас связывало все эти годы, гораздо сильнее, чем эта ненависть и боль внутри тебя. Не позволяй им брать над тобой верх.       — Ты больше не можешь жить в наших двух мирах, Элайджа, — выдохнула она, и в ее глазах заблестела влага, — Это больше не два враждебных мира, сосуществующих параллельно. Мы входим в прямое противостояние.       — Что ты имеешь в виду? — он нахмурился, чувствуя, как по спине пробегает холодок.       — Не важно, — резко отрезала она, — Я пришла сюда, в дом своего врага, — Лорен брезгливо сморщилась, обведя взглядом стены, — чтобы расставить все точки над «i». Когда-то ты говорил, что любишь меня. Настолько ли сильна твоя любовь, чтобы последовать за мной... даже против своего брата?       Удар. Прямой, безжалостный.       Элайджа сжал челюсти. В его карих глазах полыхнуло что-то темное, древнее, но он сдержал бурю внутри себя усилием воли, выработанным за тысячу лет.       — А твоя, Лорен? — голос его прозвучал низко, напряженно, — Твоя любовь ко мне... сильнее твоей жажды мести?       — Дело не в одной лишь мести, — ее губы дрогнули, — Близкие мне люди не просто погибли — они продолжают погибать. От рук твоего брата. От порядков Вольтури. Пора остановить это. Я не могу просто смотреть со стороны и держать тебя за руку, которая на следующий день совершит убийство во имя прихоти твоего братца.       — Мы не убиваем никого из прихоти, — жестко оборвал ее вампир. — Все, что мы делали в последнее время, было ради безопасности нашей семьи. Семьи, частью которой ты могла бы стать.       Лорен горько рассмеялась, отступая на шаг назад:       — Элоиза угрожала вашей семье?!       — Да. Ее ковен присоединился к планам Марселя, и используй они свою силу, это могло привести к серьезным проблемам для нас. Ты смотришь на ситуацию слишком поверхностно.       — Вопрос даже не в ваших методах! — в голосе ее зазвенела ярость, — А в целях! Никто не идет против вашей семьи намеренно! Вы могли бы жить спокойно в любом городе мира, если бы твой брат не был помешан на власти! Ему мало просто существовать! Он хочет силы, влияния, и ему плевать, кто попадет под его колеса! Даже Вольтури оправдывают свою жестокость хотя бы общим благом. Вы же просто хотите власти и признания! Вы начали эту войну, — она указала пальцем ему в грудь, — исключительно ради своей прихоти!       — Мы живем слишком долго, чтобы довольствоваться малым, — тихо покачал головой Элайджа, — Никлаус всю жизнь был лидером. Он вел за собой другие кланы и не умеет жить иначе.       — И теперь он еще и создает новый вид гибридов! Интересно, а бдительно хранящие наш порядок великие Вольтури об этом уже знают?       Элайджа обреченно прикрыл глаза. Сердце — мертвое, не бьющееся — все равно нашло способ сжаться от боли.       — Не знаю, откуда тебе это известно, но надеюсь, ты понимаешь, что эта информация не должна покинуть этот дом.       — Этот дом, — прошипела Лорен, подходя почти вплотную, — давно покинули такие вещи, как гуманизм и сострадание. Все, что вы делаете, вы делаете только ради себя и своей семьи. Вам плевать на остальных. Плевать, сколько крови будет пролито. Я не хочу становиться частью этого. И никогда не стану.       Она замолчала, тяжело дыша. Серые глаза, полные слез, смотрели на него с отчаянной, последней надеждой.       — Вопрос лишь в том, — прошептала она, — последуешь ли ты за мной прочь от этого... или останешься?       Элайджа с силой втянул воздух. Он смотрел на женщину напротив — воинственную, прекрасную, измученную, — и никогда еще не чувствовал себя таким беспомощным. Она требовала от него невозможного. Разорвать себя на части. Вырвать сердце.       Семья была всем. Семья была его сутью, его проклятьем и его спасением. Он всю свою жизнь заботился о них — о братьях, о сестре, — и это было не просто привычкой. Это было его фундаментом. Был период, когда он думал, что его близкие мертвы, убиты Никлаусом, и тогда он готов был уничтожить брата собственными руками. Именно тогда, в тот темный год, он встретил Лорен. И она стала его светом. Она была рядом в самые страшные периоды, возвращала ему чувство целостности, давала ощущение, что он нужен не только как старший брат, не только как хранитель семейных уз, но как мужчина. Как тот, кого можно любить.       Но потом все изменилось. Семья воссоединилась. Благополучие родных снова стало его приоритетом. Он надеялся, что Лорен смирится. Примет их — как приняла его. Ради нее он тоже был готов на многое. Она была его убежищем, его тихой гаванью. Но теперь...       Теперь они стояли по разные стороны расщелины, что увеличивалась с каждым днем, с каждым словом, и вот уже превратилась в гигантскую пропасть. И он не знал, как через нее перешагнуть.       — Ты борешься с тем, что тебе неподвластно, Лорен, — произнес он измученно, — Ты хочешь перекроить весь мир под свои взгляды. Наказать всех, кто, по-твоему, обошелся несправедливо с теми, кто был дорог тебе. Но скольких ты погубила сама, пока шла к этой цели? Ты запуталась. Единственный твой ориентир теперь — не любовь, а месть.       — Мой ориентир — справедливость.       — Это очень субъективное понятие.       Лорен замолчала. И что-то будто оборвалось в ней. Элайджа увидел это ясно, как видят вспышку молнии за миг до удара грома. В ее серых глазах, еще секунду назад горевших яростью, теперь плескалась только пустота. Пропасть между ними разверзлась с чудовищной силой, сделав ее абсолютно недосягаемой.       — Значит, отныне мы идем разными дорогами, — прошептала она хрипло, и голос ее предательски дрогнул.       — Не надо, Лорен, — сердце Элайджи тревожно сжалось. Он сделал шаг вслед за ней, протянул руку — остановить, удержать. — Мы найдем способ восстановить справедливость. Нужно лишь время. Останься. Позволь себе просто жить. Я буду рядом. Вместе мы со многим справлялись.       Она решительно покачала головой, отступая к окну. Ветер, ворвавшийся в комнату, взметнул ее волосы, и на мгновение она показалась призраком — прекрасным, мучительным, ускользающим.       — Ты выбрал его, — прошептала она обреченно, — Выбрал Никлауса.       — Я выбрал любовь.       — Но не ко мне.       Она отступала, сжимаясь от внутренней боли, что отдавалась и в нем самом. Элайджа чувствовал, как рвется воображаемая нить между ними — та, что связывала их почти десять лет. Он чувствовал это почти физически, как рвется живая плоть.       — Прощай, Элайджа.       Она исчезла в мгновение ока — растворилась в темноте ночного города, оставив после себя лишь запах вишни и цветов. И пустоту. Огромную, звенящую пустоту.       Он мог бы рвануть следом. Мог бы догнать, схватить за руку, удержать силой — и тысячу лет опыта говорили ему, что иногда это единственный способ. Но тело будто налилось свинцом тоски и обреченности. Он не знал, как ее удержать. И не понимал, нужно ли это делать — с учетом всех обстоятельств.       Лорен, которую он любил, умирала. Та Лорен, что смотрела на него сейчас, была незнакомкой, рожденной в огне мести. И он не знал, вернется ли прежняя когда-нибудь.       Элайджа стоял у окна до самого рассвета, глядя на город, который спал, не подозревая о том, что его хрупкий мир вот-вот рухнет.

***

      На следующий день Новый Орлеан сотряс самый настоящий сверхъестественный апокалипсис.       Гибриды Клауса, еще вчера бывшие его тайным оружием, вышли из-под контроля. Они подверглись влиянию могущественного ковена ведьм, прибывшего откуда-то из Европы — старого, сильного, умеющего плести заклятья, против которых не находилось противодействия. Гибриды нападали на смертных, вампиров, других существ. Они жгли дома, крушили улицы, сеяли хаос, перед которым мерк любой человеческий бунт. Полгорода заполыхало в ту ночь. Началась паника. Началась бойня.       Элайджа узнал правду почти сразу. Фелиция и Лорен. Они приложили к этому руку — вне всяких сомнений. Они не просто выдали тайну его брата. Они придали ее огласке на весь сверхъестественный мир, превратили ее в оружие, в искру, от которой занялся пожар.       Его Лорен. Женщина, которая все еще была важна для него.       И тогда Элайджа действительно испугался.       Не за Лорен. А за то, на что она способна, когда отключает тормоза. За ту бездну, в которую она шагнула — и в которую могла утянуть за собой всех, с кем связана. Месть больше не была для нее целью. Месть стала ее сутью.       И он не знал, возможно ли вытащить ее обратно.