Resurrection was never promised (it's a door left ajar)

Джанго не блистал красноречием в своих текстовых сообщениях, и Оби-Ван поначалу было от этого немного досадно, но недолго. Навык «разговорить кого угодно» был обязателен для любого джедая — им постоянно лгали или недоговаривали. Джанго, тем не менее, в своей лаконичности оказался достойным соперником: он постоянно ставил точки, из эмодзи пользовался только большим пальцем, на шутки и смешные картинки реагировал «ха» или «ха!», а на вопросы «как дела?» или «как ты?» всегда отвечал: «нормально». Совсем скоро Оби-Ван поняла, что ему просто было лень печатать. Солидную часть его свободного времени занимали изматывающие тренировки, и после них Джанго что-нибудь ел, а затем либо немедленно отправлялся спать, либо что-нибудь смотрел. В плане голофильмов он оказался невероятно эрудирован. Так или иначе, Джанго предпочитал звонки — и им удалось наладить регулярное общение. Но когда он в первый раз прислал фотографию красивого заката с Татуина, Оби-Ван ходила счастливая целых два дня. Она как раз накануне, на фоне месячных, много думала о том, что её чувства были не столь взаимны, как ей казалось; разумеется, переживала за него, и из накрученного состояния приходилось выходить усердными спаррингами с желающими рыцарями, поскольку Джанго был на задании и беспокоить его не стоило. А потом он прислал фотографию двух пустынных светил невысоко над горизонтом — причём было видно, что вручную улучшил качество снимка на голопланшете, — и ещё написал: «Путешествовать бывает красиво. А ты на Корусанте сидишь». Конечно, подобные моменты усиливали в Оби-Ван ощущение взаимности. Но её всё равно тянуло как переживать, так и заниматься самобичеванием, если не виделись вживую более двух недель. Оби-Ван, когда становилось совсем невыносимо, совершала по нескольку паломничеств в день за миссиями, но лично ей задания продолжали падать с потолка, поскольку она ещё не успела зарекомендовать свою репутацию. И специалитета у неё не было. Приходилось заниматься самосовершенствованием в других стезях. По крайней мере, уже ходили слухи об её желании трудиться. Джанго раз в полторы-две недели прилетал на Корусант, и Оби-Ван уходила к нему на ночь. Стражников это не смущало, и вопросов от них не было. Много кто из рыцарей покидал Храм, возвращаясь если не к утру, то к полудню, и только если джедай отсутствовал сутки, начинали возникать проблемы. И вот когда Оби-Ван видела Джанго — в полном бескар’гаме или неполном, под гражданской одеждой, — всё в ней немедленно выдыхало и успокаивалось, и тревог больше не возникало до того момента разлуки, когда память сглаживала углы недавно проведённого вместе времени. Джанго был человеком жестов — не громких, но значительных. Он не любил, например, говорить о чувствах, и от него нельзя было требовать устных подтверждений привязанности; Оби-Ван это прекрасно понимала. Но когда Джанго был рядом, его и не хотелось спрашивать. Когда Оби-Ван в первый раз пришла к нему на корабль — после Брантаала IV, уже вернувшись на Корусант, — её встретили ужином: традиционным мандалорским жарким, сопровождаемым калевальским красным полусухим. Потом она убедила Джанго позволить ей хотя бы помыть посуду в благодарность и, пока хозяин корабля принимал душ, обратила внимание на то, что специи для готовки, а также штопор были куплены совсем недавно — то есть для неё. Во второй раз уже Оби-Ван принесла с собой продукты, а ещё захватила пижаму, чтобы снова не одалживать у Джанго футболку для ночёвки, — и ей немедленно выделили целую полку для хранения вещей. В третий раз, стоило подняться по трапу, Оби-Ван вручили тапочки из кожи и шерсти банты — дорогие, — чтобы она не ходила босиком по холодному полу, как сам Джанго. В четвёртый — два индивидуальных одеяла сменились одним большим. Ещё он выражал свои чувства физическим контактом — очень осторожным в первые встречи. Оби-Ван, не привыкшая ни к прикосновениям, ни к объятиям, поначалу каждый раз заливалась краской и не знала, что делать, если инициатором был Джанго; причём если инициативу проявляла сама Оби-Ван, он тоже еле заметно терялся. К третьей встрече оба уже привыкли к близости, так что, когда индивидуальные одеяла сменились общим, стало совсем хорошо. Делить с Джанго постель было тепло и мягко. Особенно после ласк. Но и без них тоже — иногда они любили друг друга утром, а не вечером. Многое зависело от степени усталости Джанго после долгого полёта. Когда Оби-Ван отправлялась на задания, он нервничал. Это выражалось в повышенном количестве сообщений на коммлинк в стиле: «ты долетела?», «как там?», «кто там?», «почему ты летишь через этот сектор, если можно через другой?» и так далее. Отнекиваться от слишком прямых вопросов, прикрываясь профессионализмом и сравнительной секретностью, было бесполезно — чтобы Джанго не переживал, ему необходимо было знать хотя бы самые ключевые моменты хода её задания. Оби-Ван это не раздражало, хотя порой немного утомляло. И каждый раз, когда её подмывало обозначить черту, она только глубоко выдыхала, прикрывая глаза… и вспоминала их совместные ночи — как Джанго нужно было касаться её, пока они смотрели вместе голофильм или сериал; как он обнимал её во сне; как иногда просыпался, чтобы просто проверить, жива ли она, не сон ли она; и какими мягкими в обращении были его сильные, грубые от работы руки. И Оби-Ван послушно подтверждала сообщениями, что с ней всё было в порядке. Только глаза становились влажными, и желание обнять Джанго немедленно, уткнутвшись носом в его тёплую шею, накрывало с головой. Один раз она написала ему: «я люблю тебя». Джанго перезвонил через три минуты, решив, что её убивали. Слава Силе, что Оби-Ван пошла на свой сентиментальный шаг уже после дипломатического ужина с местной аристократией, иначе было бы неловко. Джанго, успокоившись, очень долго молчал в трубку — минут шесть. Когда Оби-Ван предложили закончить звонок, на неё почти рявкнули: «не мешай мне фиксировать факт твоего существования, женщина». В итоге, поскольку дело было в ночь, трубку повесили семь часов сорок одну минуту спустя — с условием прислать геолокацию в реальном времени. Джанго вслушивался в чужое дыхание, отключив микрофон, заканчивая свою охоту. Можно было понять, почему он испугался. Таким Джанго был человеком — верил на деле, а не на слове. И раз ему пришлось на том злосчастном корабле вступиться за чужую жизнь, в своей личной статистике отталкиваться Джанго было пока не от чего. Оби-Ван его понимала, но всё равно ей было немного досадно. Она, было дело, и артерии грызла, пока носилась с Сатин от Дозора Смерти — шея была самым плохо защищённым местом при ношении бескар’гама. Да и чего она только ни делала на том же Мелидаане, как единственный худо-бедно тренированный ребёнок. С другой стороны, Джанго очень остро относился к вопросу её безопасности и по другим причинам. И как бы ни досаждало его недоверие, всё равно было немного приятно, что он не хотел преждевременно хоронить Оби-Ван. Она тоже боялась за его жизнь — особенно, когда пропадал с линии связи больше, чем на сутки. Оби-Ван справлялась, выматывая себя до изнеможения, и в такие дни всё равно ждала текста. И можно было бы решить их взаимный страх её уходом из Ордена. Но и Джанго пока не предлагал, и Оби-Ван не рисковала предложить. Они тайно встречались чуть больше полугода.

***

Задание на Мимбане закончилось для Оби-Ван совершенно спокойно. Ей необходимо было присутствовать на переговорах между шахтёрским союзом и местной администрацией после скандала о нескольких исчезнувших грузах, и за оружие в итоге никто не схватился. Во-первых так получилось, потому что Оби-Ван отлично сыграла роль молодой женщины, едва начавшей развивать свою карьеру, а во-вторых, потому что после стольких лет ученичества под началом Квай-Гона она мягко умела деэскалировать что угодно. К тому же, красота сыграла ей на руку — мужчины инстинктивно рисовались перед ней, щеголяя напускными принципами. Но самое главное, руки в итоге были пожаты, пусть и не без сильного оттенка взаимного недоверия. Впрочем, Оби-Ван рано обрадовалась. На Мимбане был исключительно поганый климат. И стоило выйти из гиперпространственного прыжка, как очень быстро стало ясно, что система охлаждения корабля приказала долго жить. И пришлось приземлиться на Саварине — иначе имелся существенный риск до Корусанта не долететь. Ситуация осложнилась как-то очень быстро и странно. Единственным механиком в маленьком порту был парнишка лет шестнадцати, с видом бравым, но немного затравленным. Он что-то всё мялся и мялся, а на следующий день и вовсе куда-то делся — ушёл домой и не вернулся. Для госпожи джедая пришлось послать в соседний населённый пункт за механиком. Оби-Ван чувствовала, что с парнишкой всё было в порядке, что его куда-то попросту засадили от греха подальше, но головной боли прибавилось. Она догадывалась, о чём тот хотел ей поведать. Невооружённым глазом было видно, что городок жил не так бедно, как мог бы. Мужчин в городке было мало, хотя шахты по добыче коаксиума официально считались закрытыми уже несколько лет, а ангары имели вид пусть и скромный, но приличный. И недоверием в сторону чужачки несло так сильно, что лишний раз идти на контакт с местными не хотелось. И Оби-Ван прекрасно понимала, что нелегальная добыча коаксиума, а также его не менее нелегальная продажа, были единственным, что отделяло Саварин от погружения в нищету. Парнишка-механик же был молод и, несмотря на обстановку, полон всяких идей. Наверняка думал, что правильный уклад жизни открыл бы планете путь к экономической стабильности… И он был глубоко неправ. Внешним Кольцом заправляли или мафия, или корпорации, или работорговцы, и Сенат не мог с этим поделать ни-че-го — хотя бы потому что таким образом многие влиятельные люди лишались как развлечений, так и «кормушки». И джедай бы тоже Саварин не спас. Не от бедности, по крайней мере. Орден мог бы протянуть руку помощи, если бы обладал голосом в Сенате, но и в сравнении с другими мирами Саварин был отнюдь не так плох — не так опасен, не так беден, не так голоден. У них даже имелась скромная, но всё же приличная, больница. И бакта продавалась, пусть и за бешеные деньги. Оби-Ван по-честному написала Джанго, что временно застряла на Саварине. По её прогнозам, поездка затягивалась ещё дня на два-три. Ей перезвонили. Джанго категорически не понравилась идея как-нибудь образумить юного механика (после нахождения такового), а заодно успокоить местное население отсутствием рапорта. — Послушай, — не выдержала Оби-Ван после того, как ей сорок минут на мандо’а с холодной резкостью ведали о том, какие люди на самом деле твари, и что с ней, женщиной, пресловутые твари могут сделать. — Давай я как-нибудь сама разберусь, ладно? Джанго, сидевший перед ней по видеосвязи без бескар’гама, грозно и строго скрестил руки на груди. — Разберёшься? — поинтересовался холодно. В его базовом даже прорезался мандалорский акцент, чеканящий согласные, как марш. — Забыла, как тебя у котельной прижали? Я при всём желании не примчусь. С одного конца галактики на другой лететь минимум пять дней — мне, с моим опытом, знаниями, деньгами и кораблём. — Да, разберусь, — непоколебимо ответила Оби-Ван, опасно прищурив глаза. — Я в котельной обитала по личным причинам. — Ты всё равно лезешь на рожон. А разгребать потом будет мне. Что, мстить местным потом прикажешь? Кровью руки умыть? — Я достаточно разного пережила без тебя. Здесь такой опасности нет. — Не лезь не в своё дело, — и Джанго произнёс это так властно, что Оби-Ван покоробило. — Будешь так разговаривать со мной — повешу трубку. — Как ребёнок. И она чуть не повесила трубку, но сдержалась. — Поговорим позже, когда успокоишься, — произнесла вместо этого со старательным спокойствием. — Ты взвинчен. — Я не взвинчен, — у него раздражённо дёрнулась бровь. — И в этом нет ничего страшного, — с немедленной плавностью деескалировала Оби-Ван. И её вдруг осенило. — Знаешь что? Я пришлю тебе моё подробное досье. Ты его почитаешь. Страниц много, но за основные моменты ты зацепишься. Потом и поговорим, как будешь готов. Джанго недовольно прищурился. Оби-Ван, как бы это ни было странно, так и не поговорила с ним основательно о своём прошлом. Возможно, так получилось из-за того, что в нечастые встречи говорить хотелось о хорошем, о добром. Оби-Ван вполне признавалась самой себе и в том, что, если бы Джанго, узнав кровопролитные подробности её детства и юности, пожалел её, она бы совсем перед ним расклеилась — что было бы крайне несолидно. И саму себя тоже захотелось бы пожалеть. Тем не менее, необходимость раскрыть карты перед ним стала острой. Оби-Ван не хотела, чтобы Джанго видел в ней беспомощную девчонку. С другой стороны, она тоже кровью умылась так, что до сих пор мучили кошмары. И вряд ли большинство магистров и рыцарей могло бы состязаться с ней в количестве вынужденных убийств. Оби-Ван отвела взгляд, прочистив горло. Уставилась на стену своего корабля, прикусив губу. На Саварине было холодно, но, по крайней мере, в стенах судна работало отопление. В принципе, она пережидала метафорическую бурю в полном комфорте. — Не суди меня чересчур, — попросила серьёзно, сдержанно. Ладони рассеянно мяли робу. — Я… не раскаиваюсь. По крайней мере, — и тяжело вздохнула, чувствуя старые грехи на своих плечах, — осуди потом. Я не люблю бередить воспоминания. Плохо потом сплю. Мне вообще кажется, что не очень хороший из меня джедай, — и посмотрела на него. — По крайней мере, согласно уставам современного Ордена. Может, в эпоху родилась не ту. Джанго долгое время молчал. Руки на его груди всё ещё были крепко сцеплены, и по взгляду нельзя было догадаться, о чём он думал. — Присылай, — произнёс наконец. — Но и не падай духом раньше времени. Уж точно не мне тебя судить. — Это ты сейчас так говоришь. Мои отчёты расходятся с общими заключениям Совета. Между прочим, я успела побыть и формальной клятвоотступницей. Хотя можно поспорить… И я бы поспорила. — Присылай, — повторил он. — Хорошо, — Оби-Ван сглотнула. — Пришлю.

***

Джанго перезвонил примерно через два с половиной часа — и выразил на мандо’а колкое непонимание джедайской необходимости жертвовать собой при первой возможности, спасая непонятно кого и непонятно зачем. Затем сказал, что мир на Мелидаане всё равно потом несколько лет шатался, и что Сатин выросла и стала дурой, и что её сестра тоже стала дурой, и что они вогнали бы покойного отца или в алкоголизм, или в петлю необоснованным радикализмом и ничем не оправданной зашоренностью. Дозорных Смерти Джанго, как обычно, осыпал ругательствами. Потом, отведя душу, смерил Оби-Ван долгим взглядом и, смягчившись, сказал, что она поступила так, как должна была. Но затем вернулся к фигуре её мастера. Там было, что сказать. — Его главная вина состоит в том, что он меня просто никогда не любил, — устало потёрла лицо Оби-Ван. Глаза, моргнув, отрешённо уставились в никуда. У неё не получалось по-настоящему осуждать учителя. Она слишком хорошо понимала причины его поступков. — Он любил Ксанатоса, своего предыдущего падавана, — продолжила Оби-Ван. — Понимаешь, нельзя использовать детей заместо терапии для взрослых. Они не должны иметь ни подобной ответственности, ни функции… Обстоятельства моего падаванства были подтасованы. Квай-Гон не хотел меня брать… Он чувствовал, что не готов к новому этапу. Потом я чуть не подорвалась, и это убедило моего бывшего мастера, что я не предрасположена к Тёмной стороне. И тогда взял в ученицы. Затем случился Мелидаан, и я как не знала, так и не знаю до сих пор, почему он решил за мной не возвращаться… Я более чем уверена, что это тоже было как-то связано с Ксанатосом. Потом я вернулась, чтобы выбить Мелидаану помощь, и попала в опалу за отстранение от Ордена… Оно было несанкционированным, кстати… Через пробации восстановилась в статусе. Потом, — Оби-Ван тяжело вздохнула, — Сатин. Мы остались в живых только потому, что я уже умела и скрываться, и убивать. Затем несколько спокойных лет… А потом мы с тобой встретились. И после возвращения в Орден меня очень быстро допустили к экзаменам для повышения в ранге. Джанго долгое время молчал. — Квай-Гон Джинн понёс наказание? — спросил наконец. — У нас тоже есть непотизм, — вяло улыбнулась Оби-Ван. — Так что нет, не понёс. И не надо, — быстро добавила. — Мой учитель достаточно сожалеет. — Тебе от этих сожалений не горячо и не холодно. — Ну да. — И? — И ничего, — Оби-Ван развела руками. — Жизнь, что поделать. Могло бы быть хуже. Я могла бы всё ещё пытаться заслужить его отцовскую любовь. Слава Силе, что я женщина, а то, знаешь, бывает у меня такое ощущение, что иначе так бы и бегала за его одобрением… — Неужели тебе не хочется справедливости? — Джанго никак не скрыл своего скептицизма. — Какая здесь может быть справедливость? Мне что, кто-то вернёт годы детства? Нет. Великая Сила воздаст, если сочтёт нужным. Повисло молчание. — Не надо меня жалеть, — добавила Оби-Ван. — Мы бы иначе не встретились. Джанго отвёл взгляд в сторону, задумчиво уперев его в собственное никуда. Он долго молчал. — Ты мне напомнила одно стихотворение на мандо’а, — произнёс неожиданно. — Утром встаёт роса… На сером от пепла поле. Солнце тускло. Блестит броня. На могиле брата весною… Взойдёт трава. Помянем песней ушедших… у костра в ночи. И под подушки положим… Заточенные ножи. Призрак ностальгической улыбки мелькнул на лице Джанго. Он посмотрел на Оби-Ван. — Джастер любил поэзию, — произнёс тоном тихим и далёким. — Я был слишком юн, чтобы понимать её смысл. — Между прочим, как рыцарь-джедай, я могу попробовать написать работу о мандалорской поэзии, — предложила Оби-Ван. Пока Джанго изучал её досье, она успела и понервничать, и подумать. В сущности, он ведь тоже был прав. Зачем Оби-Ван было лезть на рожон? И дался ей этот дурачок-механик со своим юношеским идеализмом… Её любили, поэтому более не стоило заигрывать с опасностью из-за глупостей. — Ты прав, знаешь, — призналась Оби-Ван, опустив взгляд. — Не стоит спасать кого попало. Не буду я искать того мальчика-механика. Он ведь жив, — и Оби-Ван рассеянно уставилась в окно иллюминатора. — И даже, по ощущениям, невредим. За пределами корабля тихо падали редкие снежинки. — Вернусь в Храм и, пожалуй, засяду за научную работу, — подумала вслух. — Может, действительно, о мандалорской поэзии. Её издадут. И тебе будет легче… Со знанием того, что нахожусь в Храме. Посижу на месте. Джанго какое-то время молчал, изучая её. — У нас больше песен, чем стихов, — произнёс наконец. — Так тексты лучше переживают смерть. То стихотворение попросту не успели спеть. — Обычно наоборот, — моргнула Оби-Ван, переводя взгляд на Джанго. — Стихи выживают лучше песен, поскольку записываются. — Проблема моей нации в том, что мы чаще поём, реже читаем, — Джанго произнёс это на мандо’а отстранённо, с почти холодной рассудительностью. — Исторически, по крайней мере. Из-за этого много народной мудрости как ушло, так и уходит вместе с кланами. Джастер был единственным воином при броне с высшим образованием… У своего поколения. — Если хочешь, я могу посвятить мою работу мандалорским песням, — предложила Оби-Ван. — Только тексты будут нужны. Я их переведу на базовый, оформлю транскрипции, ну и сопроводительные статьи напишу. И то стихотворение включу. — Хм, — и редкая улыбка смягчила его лицо. — Джастеру было бы лестно. — Почему? — Он это стихотворение и написал. Оби-Ван удивлённо округлила глаза. — Джастер имел академический склад личности, — объяснил Джанго. — И творческий. К искусству он никогда не был равнодушен. — Ты помнишь какие-нибудь ещё его стихи? — Если напрягу память. — Тогда я и их смогу включить в труд. — А тебя не спросят, откуда знаешь? — Джанго смерил её донельзя серьёзным взглядом. — Джастер уже обеспечил себе вечную славу. Оби-Ван помедлила с ответом. Ходили слухи, что её грандмастер и другие магистры, принявшие участи в трагедии Галидраана, искали потом Джанго, чтобы хоть как-то загладить вину. Но бывший лидер Настоящих был сокрыт под ошейником, и попытки со временем вроде как прекратились. Оби-Ван не знала, возобновились ли они. С другой стороны, публичность её отношений с Джанго, хотя бы даже дружеских, а не истинных, привлекла бы к ним обоим нежелательное внимание. — Я бы рискнула, — произнесла она. — Но только с твоего разрешения, поскольку есть нюансы. — В чём их суть? — Джанго, конечно, решил не ходить вокруг да около. Оби-Ван прикусила губу. Они с ним не говорили о Галидраане. Джанго не поднимал эту тему, и Оби-Ван не любопытствовала. Более того, она из-за этого даже не всегда решалась интересоваться чужим прошлым, постоянно имея в виду, что тот этап был закрыт для Джанго крайне болезненно. Оби-Ван всё равно порой пересиливала страх ненароком вызвать старую боль своим любопытством касательно чужой культуры, но только через аккуратные формулировки; и вопросы были на отвлечённые темы, по типу символики цвета на бескар’гаме. — Я… не знаю, как ты отреагируешь на то, что я тебе скажу, — неохотно призналась она, интуитивно переходя на базовый. — Дело касается не только наследия Джастера Мерила. — Рассказывай. И она, вздохнув, повиновалась, старательно изложив суть, без лишних деталей. — Я знаю, — Джанго и бровью не повёл, выслушав. Между ними повисло молчание. Оби-Ван чувствовала себя неловко, даже совестно, хотя вины за ней никакой не было. Всё равно что-то нервно скреблось в груди. Джанго очень тяжело вздохнул. — Я прекрасно знаю, что джедаев использовали, — проговорил ровным голосом, отведя взгляд. — Моя месть Дозору возымела свои плоды. Осталось только дотянуться до проклятого Тора Визслы. И снова повисло молчание. Оби-Ван не знала, что сказать. — С другой стороны, — Джанго потёр лоб. — Есть у нас… национальный кретинизм. Если пойду за Тором, значит, Дарксейбер станет моим. И если я не выброшу этот меч к чёртовой матери, то ублюдочный дозорный балаган побежит за мной. Клал я на такую паству. Понимаешь, о чём я? И посмотрел на неё. Его лицо вдруг стало очень усталым. — Я не последний из Настоящих, но нас чудовищно мало. Фракцию уже выкашивали при Джастере почти под ноль — несколько раз. В одну такую «чистку» погибли, в том числе, и мои родители. Но тогда было больше людей. Гражданская война истощила нас… Ещё раз я в эту авантюру не влезу. Сил таких нет. Опять кочевать… Опять считать деньги… Нет, — и потёр переносицу. — Не считая смертей на моей ответственности, за которые будто бы отсидел, сейчас мне куда проще живётся. Хотелось взять его за руку. Но, возможно, и к лучшему, что их разделяло расстояние. Джанго производил впечатление человека, со скрипом принимавшего утешения. — Значит… Мне лучше никому не говорить? — робко спросила Оби-Ван. Он задумался. Потёр подбородок. — Нет, — неожиданно ответил, тоже переходя на базовый. — Лучше скажи, если с глазу на глаз пересечёшься с конкретными магистрами. Дашь им мой контактный номер, и я с ними переговорю. — Ты уверен? — Раз им совесть мешает жить, это мне на руку, — цинично ответил Джанго. — И ещё, — он вдруг отвёл взгляд. — Тебе… не нужно… прятаться в Храме. Если не хочешь. Нахмурившись и скрестив руки на груди, он тяжело вздохнул. — Ты хороший человек, — произнёс он, глядя рассеянным и далёким взглядом в сторону. — Добрый. Нельзя тебя в этом укорять. — И немного глупый, — пожала плечами Оби-Ван. — Мне ничего не стоит признаться в этом. — Не твоя вина, что зло в галактике сгущается, — качнул головой Джанго. — Миру нужны такие, как ты. И не называй себя глупой. Это не так. Помолчали. Оби-Ван снова не знала, что сказать. — Хороший ты человек, Джанго, так обо мне говорить, — наконец нашлась со словами. — Нет, — он посмотрел на неё. Его взгляд был уставшим. — Я не добрый и не хороший, Оби-Ван. Я нормальный. Большинство людей такие… Не хорошие и не плохие. Нормальные, — и снова перешёл на мандо'a. — Даже Джастер был таким. Светлые идеи не искупят его вину за смерти тех, кто пошёл ради него на нож. Но ты, — и его взгляд смягчился, стал пронзительным, — ты всё-таки добрая. И досье это только подтверждает. Именно поэтому, я уверен, ты попала в опалу после Мелидаана. Если бы тебя не осудили публично, то вина легла бы на весь Орден, на твоего паршивого мастера в первую очередь. Это невыгодно. Среди вас тоже полно «нормальных»… Как и везде. Оби-Ван молчала, глядя на него, и чувствовала в себе странную усталость. Будто и сама знала его истины, только не решалась их озвучить даже мысленно. — Раз уж мы так разоткровенничались, — Джанго снова отвёл взгляд. Выражение его лица стало закрытым. — Иногда я понятия не имею, что ты во мне нашла. — А ты что во мне нашёл? — Оби-Ван сардонически улыбнулась, подперев ладонью щёку. — Я не бегу от правды, — ответил серьёзно Джанго. — Мне это не свойственно. — А мне иногда кажется, что мы, джедаи, только и делаем, что лжём. Во благо, чьё-нибудь, иногда даже и своё, но лжём. — Тогда не солги мне. Если сможешь. Оби-Ван посмотрела на него пронзительным взглядом, мягким и светлым. — Я не знаю, что ты хочешь услышать от меня, Джанго. В тебе много качеств, которые мне нравятся, — она чуть улыбнулась. — Правда в том, что ты… сам по себе мне очень и очень нравишься. Со всеми твоими не идеальностями. Просто так. — Любят за что-то, — возразил он, инстинктивно посмотрев на неё. — Тогда назови моё «просто так» совокупностью факторов, — Оби-Ван пожала плечами. И чуть улыбнулась ему. — Не знаю, Джанго. Много страниц уйдёт на попытку описать, а всё равно половину упущу. И ничего страшного, — добавила она, — если у тебя ко мне не так. Как-нибудь перенесу. — Как раз тебя можно любить «просто так». — Тебя тоже можно. — Я не могу предложить тебе осёдлость, — неожиданно сказал он. — По крайней мере, сейчас. — А я пока и не прошу. Нет, всё в ней стремилось к будущему с ним. Но Джанго, сын фермеров, наследник Джастера Мерила, бывший лидер Настоящих Мандалорцев, один из лучших охотников галактики за головами, любил обстоятельность, стабильность. Где им было искать безопасную жизнь? В каком краю? Оби-Ван знала, от чего ей предстояло отказаться ради пути рука об руку, и она знала, что была к этому готова. Но находился ли Джанго на том же уровне с ней? Смог бы он, потерявший всё, отказаться от своей новой жизни? Оби-Ван не знала ответа и боялась его узнать. — Не волнуйся, — произнесла она мягко. — Я… на какое-то время правда останусь в Храме, когда вернусь. Сделаю доброе дело для твоей культуры. У меня есть опыт литературного перевода, научного руководителя найти будет не трудно… Мой труд издадут, и он даже появится маленьким тиражом на полках в некоторых книжных. И какое-то время нам будет проще видеться. Библиографию можно будет и… немного опустить. Обозначу часть источников, как засекреченные — никто не удивится. — Пойдёшь ради меня на очередную жертву. — Это не жертва, — спокойно возразила Оби-Ван. — Это выбор. Хотелось спросить, чувствовал ли он разницу, но и так было ясно, что да. Снова Джанго вздохнул. — Тебя можно любить «просто так», Оби-Ван, — произнёс глухо, глядя в сторону. Его взгляд в то долгое мгновение стал открытым, пронзительным, красивым, тёплым, как весеннее солнце. В горле встал ком, и улыбка дрогнула на губах Оби-Ван «Если бы ты только мог посмотреть на самого себя моими глазами», — подумала она, и так захотелось обнять его, погладить по густым волосам, поцеловать в шею, в губы, прошептать ему, как он красив, как чудесен, как хорош… — Не сомневайся в том, что однажды, если захочешь, я выберу тебя, — произнесла Оби-Ван вслух. Она и без того нарушала принцип Руусанской ни к кому сильно не привязываться. Можно было, по крайней мере, не скрывать этого от самого дорогого для неё человека, самого незаменимого, без которого жизнь становилась холодной, тусклой, пустой — бессмысленной. — И я не пожалею об этом выборе. Даже если будет очень тяжело, — продолжила Оби-Ван. — Потому что… И они встретились взглядами. — Я знаю, Оби-Ван, — произнёс Джанго с той мягкостью, которую обычно позволял себе только, когда они были рядом. И снова его взгляд потеплел, преображая строгое лицо. Ему не нужно было вытаскивать из себя слова. Оби-Ван всю жизнь училась общаться с людьми, чтобы видеть то, что Джанго не мог себе позволить сказать. Всё ещё не мог.

***

На Саварине, в итоге, всё равно сложилось так, как изначально планировала Оби-Ван, с той лишь разницей, что сама она не предприняла усилий для поиска юного механика. Может быть, местным приглянулась её усталость, или в ней просто разглядели человека без предрассудков, но в итоге рыцаря Кеноби саму пригласили провести что-то вроде воспитательной беседы с парнишкой, запертым в подвале своего дяди. Как Оби-Ван и подозревала, юный механик хотел жить честно, верил в демократию, и так далее. Ей было сказано его дядей-грузчиком: «ну вы же видите, госпожа рыцарь, как мы тут обитаем». Она видела, да. Саварин под флагом честного существования ожидала только голодная смерть. Парня же, с его необработанными идеалами, ожидала лишь депрессия — вне зависимости от развития событий. Может быть ещё и алкоголизм. Разговор выдался тяжёлым, разумеется. Оби-Ван не пряталась от глаз, ярких от бессильных слёз, не повысила тона на брань и детскую невоспитанность, не дрогнула и не вздрогнула, когда парень, Кассен, начал зло махать руками. Он обвинял джедаев в лицемерии; демократию — во лжи; Сенат — в коррупции. Не хотел верить, что его родина была обречена с самого начала. Когда Кассен выдохся, когда гнев в нём, запнувшись, иссяк, закончился, Оби-Ван выдрала флимси из записной книжки и написала на ней ручкой несколько слов. Сложив, опустила на стол. — Если ты правда хочешь что-то исправить, — её голос был тих и серьёзен. Она немедленно завладела чужим вниманием. — Тогда надо доучиться в школе, потом податься в университет Кореллии. Вот это, — Оби-Ван еле заметно повела подбородком в сторону флимси, — если ты хорошо сдашь вступительный, даст тебе возможность жить в общежитии и получать стипендию, пусть и маленькую. Ты закончишь обучение. Начнёшь всё сначала, работая честно и много. С низов поднимешься, зарекомендовывая свою репутацию. На зарплату будешь учиться ещё и ещё. И потом… если на то будет воля Великой Силы, если заслужишь, вернёшься сюда. Откроешь прибыльное дело, привлечёшь капиталы… Обеспечишь работой свой народ. И только тогда, — она скрестила руки на груди, — ты действительно сможешь хоть что-то изменить. Кассен молчал, глядя на неё растерянно и зло — как ребёнок, которого заставляли повзрослеть немедленно. — Именно так в этой галактике дела зачастую и делаются, — мягко подвела черту Оби-Ван. — Если хочешь что-то изменить к лучшему — делай сам. Страшно? Конечно, страшно. Долог путь? Разумеется, долог. Но если ты правда хочешь что-то изменить — дерзай. Оби-Ван всегда выживала сама, уповая лишь на волю Силы и её периодические подарки-чудеса. Она могла бы соврать, могла бы пообещать Кассену сказку, но… Тогда имелся действительный риск погубить чужую душу. Проще было дать цель с примерным алгоритмом, а не мечту. Мечтам было свойственно гаснуть с особой мучительностью. Кассен сглотнул ком в горле. Вытер рукавом нос. — Богачам вы, поди, другое говорите, — и взглянул на неё с осуждением, почти как на врага. Оби-Ван снова не дрогнула. Её эта претензия не тронула. Лишь пронёсся в памяти ещё не стёршийся образ Мирель Сорин с Брантаала IV — живые глаза, смертельно пустые. — Они не менее обречены, чем ты, — произнесла Оби-Ван, поднимаясь со своего места. — Клетка остаётся клеткой, какими бы красивыми ни были прутья. Тебе, по крайней мере, есть, куда стремиться. У многих из них и надежды нет… И мечтать им, на самом деле, не о чем. И ушла, оставив его наедине с крахом иллюзий. Обменялась серьёзными кивками с дядей-грузчиком. Пока шла к своему уже отремонтированному кораблю, с пасмурного неба посыпались редкие снежинки. Тоскливая природа Саварина, голая, выцветшая от холода, нагоняла бесцветные мысли. Оби-Ван в который раз подумала, какой был толк спасать людей, если они не желали спасения; и почему цеплялись за гордость, никому не нужную, в то время как именно взятое в узду эго направляло на путь созидания. На самом деле, ответ ей был известен, и если коротко, то звучал он так: подобные люди никогда в жизни не занимались садоводством, не работали с землёй, а потому, потерянные в своих мечтах, или не понимали, или не хотели понять, что плоды труда появлялись лишь в результате долгих процессов, отнимавших силы, требовавших терпения… Приводивших порой и к исступленному отчаянию. — Вот поэтому мы и несчастны, — подумала вслух Оби-Ван, задрав голову к небу, затянутому колючей светло-серой шалью. На её темно-золотые волосы падали редкие снежинки. Сколько раз она пыталась спасти чью-то душу — и никто не желал спасения. Нильд, похоронивший Сераси, быстро вспомнил запах крови. Сатин, из жажды справедливости за смерть отца, в итоге из свободомыслящей стала лишь послушным символом движения Новых Мандалорцев. Бо-Катан, чтобы не отставать, но и из чувства зависти в том числе, отреклась от своей семьи. И Квай-Гон не позволил тени Ксанатоса побледнеть в памяти. «Добрая», — так назвал её Джанго. Технически, она спасала жизни — был у неё такой опыт и не раз. Чаще приходилось выручать или защищать чужие репутации. Джедаю, тем не менее, необходимо было спасать именно души. А те, в свою очередь, отказывались от обозначенного им пути, поскольку тот предполагал не блокбастеры и не хор невидимых ангелов, а труд и постоянный выбор добра — ежедневно, иногда ежеминутно. И каждый раз, когда вера в силу духа человека шла трещинами, хотелось очень тяжело вздохнуть, хотелось прекратить бессмысленные попытки, ведь они только ранили… И Оби-Ван отпускала эти мысли в Силу. Далеко не каждому семени суждено было взойти, но перестать сеять было нельзя. И пока люди мечтали жить досыта, палец о палец не ударив, кто-то гнул спину. У джедаев было другое изнеможение, душевное. В том числе поэтому Оби-Ван так тянуло к физическому труду, к движению, к заданиям. Она написала Джанго, когда вышла в гиперпространство. Быстрого ответа не последовало — занимался своими делами. Великая Сила взяла в свои объятия, когда Оби-Ван она опустилась на колени для медитации. И нечеловеческий покой объял разум — великий, недоступный смертному пониманию. Хотелось, тем не менее, человеческого тепла — скромного и очевидного. Хотелось домой. Этого дома пока не было.