Это пройдет

      Лицо Волота удивленно вытянулось, брови поползли на лоб.              — Я, должно быть, ослышался.              — Я хочу жить в твоей избе, — повторила Лада, решив, что он и правда ее не расслышал.              Он выждал момент, предоставив ей возможность сделать вид, что это неудачная шутка или ошибка. Однако девчонка оставалась до жути серьезной и таращилась на него во все глаза, раздув щеки. В нем закипало раздражение.       — Еще чего удумала! Дала деру с собственной свадьбы, а у меня отсидеться хочешь? Не выйдет. Не знаю, во что ты впуталась, но я не имею к этому никакого отношения.       — Зачем же ты за мной побежал, раз не хочешь стать впутанным?       — Хотел выслужиться перед новым старейшиной. Вернул бы ему невесту, авось, старшим жрецом меня бы назначил.       Лада задумчиво пожевала губы. Ее немного задела его прямота. Мысль о том, что кто-то бросился за ней на верную смерть, просто потому что переживал и хотел помочь, грела ей душу.        — Вот как... Ну, теперь чина тебе не видать. Все решат, ты меня выкрал со свадьбы и спрятал у себя дома.       Волот широко распахнул глаза, уставившись на нее как на умалишенную. Его ресницы красиво слиплись, губы приоткрылись, пока он подбирал правильные слова.              — Ты пойми, даже если бы я захотел, не смог бы тебя оставить. Об этом речи быть не может. У тебя есть родители, есть дом… Есть жених, в конце концов. Ты не бродяга и не какая-то неприкаянная сиротка.       «Даже если бы я захотел, — повторила про себя Лада, усмехнувшись. — Я определенно на верном пути».              — Нет у меня больше дома, — пролепетала она, громко шмыгнув для пущего эффекта. — Ни маменьки, ни папеньки. А ты спас меня и теперь несешь за меня ответственность. Если разрешишь остаться, я скажу, что сама так захотела. А выставишь из дому, скажу, что ты меня похитил и везде трогал.       — Чего?! Боги, да ты не в своем уме...              Волот тяжело вздохнул, в раздумьях глядя на огонь в печи. Только какой-то чокнутой малолетки не хватало ему в доме, чтоб под ногами путалась и на нервы действовала.              — Ты можешь представить, что со мной сделает твой отец?              — А ты можешь представить, что он сделает со мной, если я осмелюсь вернуться? Выгоняй, только я снова в лес уйду и буду там бродить, пока не сгину.              По правде говоря, Лада никогда не жаловалась. Она свое уже выплакала в подушку, настрадалась, нахныкалась, но сейчас ей показалось убедительным надавить на жалость. Ко всякому можно найти подход, если постараться. Даже к одинокому жрецу.              — Но что скажут люди? Ты останешься со мной как… кто?              — Как сестра твоя. Верная подруга. Соратница. Слуга. Кем угодно стану, только скажи.              Волот сморщился, борясь с болью изо всех сил. Голова и так соображала медленно после бутылки браги, а тут еще эта девица пыталась его одурачить, воспользовавшись его беспомощностью. В глубине души он уже принял неизбежное. Где-то на подкорках подсознания даже начал обдумывать, как объяснить все это Драгану и как отделаться от девчонки поскорее, чтобы она надолго не задержалась. В ожидании ответа она подала ему мокрое полотенце, вытереть запекшуюся кровь и пот.              Он привык быть один. Это удобно — ни за кого не отвечать, ни о ком не тревожиться. Хотя и Лада не выглядела как человек, которому понадобится нянька. Скорее, она выглядела как та, кто может стать его… слабостью. Опекать кого-то — это совершенно точно слабость, потому что больше ты себе не принадлежишь. Поэтому Волот никогда не хотел обзавестись потомством и не позволял себе заводить ни собаку, ни кошку.              — Слушай, мне, ясное дело, на то, что народ судачит, наплевать. А что про тебя говорить станут, я боюсь даже представить.              — Пусть шлюхой называют. Мне тоже наплевать. Когда ты скажешь, что я теперь с тобой, никто не посмеет меня тронуть. Все тебя боятся.              Мысли его путались, голова шла кругом. Желваки на щеках дрожали, будто он вел безмолвный спор с самим собой. Казалось, девица сама верит в чушь, которую говорит. Прогнать ее прямо сейчас, мокрую, голодную, как-то совсем нехорошо. Оставить здесь? Так не отвяжется потом.              — Нет, это безумие, — произнес он, еле ворочая языком. — Ты еще совсем дитя, а я тебя из семьи выкраду?              — Может, и дитя, зато все умею. Я тебе пригожусь. Без женской руки небось тяжело.              — Справляюсь, — обиженно буркнул Волот. Брови его угрюмо сошлись на переносице, и Лада поняла, что попала в точку. С тех пор, как его мать утащили кощеи, он совсем похерил хозяйство. Скотину. Огород. Вечно в делах, дома бывал редко. Может, и правда избе не хватает… хозяйки? Пусть даже маленькой.              Пока он напряженно размышлял, она вытащила чугунок с овощной кашей из печи. Мяса добыть так и не удалось, а крупу неизвестного происхождения она брать побоялась, потому что в ней уже, кажется, зародилась новая жизнь. Разве можно задобрить мужика пустым блюдом без мяса? Но попытка не пытка. Лада наложила в тарелку овощи с грибами и протянула Волоту. Он тяжело сглотнул, хотя у самого уже слюнки текли, но вида, что голоден, не подал.              — Не стоило тебе…              Она победно улыбнулась. Лед тронулся, а это означало, что пора было применить иную, еще более действенную уловку. Жалость сменилась покладистостью.              — Ты был прав. Все-таки спаситель ты. Раз погостить не разрешаешь, дай хотя бы отблагодарить как следует.              Едва он сунул ложку в рот, так и обомлел. Будто в детство вернулся, когда мама запекала овощи в золе уютными зимними вечерами. Давно не ел он домашнюю еду, у самого времени не было готовить что-то, хотя бы отдаленно напоминающее матушкину стряпню. Перебивался парочкой яблок в день, авось, где-то еще накормят или по дороге что-нибудь перехватит. И этот пряный вкус, в меру солоноватый, в меру сладкий, сочный, с привкусом хрена и еще каких-то трав, растопил холодное сердце. Вкусно. Невероятно вкусно, так, что Волот чуть вслух не выругался. Он так и застыл с ложкой в руке. Хотелось выбросить ее и начать есть руками, облизывая пальцы, как свинья.              — Тебе тоже спасибо, — довольно сдержанно промолвил он. — За то, что рану зашила.              Никак ему не удавалось унять душевные метания. Неужели, если он рискнет приютить малявку, сможет есть такие харчи каждый день? Разум противился, а сердце пело и плясало в такт с животом.              — Ты точно не можешь вернуться к родителям? Или к Драгану? Вообще никак?              Лада покачала головой, сделав смиренный вид, и выпучила огромные глаза. Лиса. Хитрая лиса. Уже смекнула, что где-то под толстым панцирем притаился добряк, который, несмотря на кажущуюся жестокость, отказать не сможет. Да уж, никакого чина ему теперь и впрямь не видать.              — Все равно что на погибель вернуться.              Волот озабоченно потер переносицу. Это все девчачьи капризы, тут ежу понятно. Может, что-то с женихом не поделили, такое бывает — милые бранятся, только тешатся. Завтра-послезавтра начнет ныть, что скучает по семье, и сама уйдет. Точно! Сама соскучится, уйдет, и выгонять не придется, и грех на душу брать.              — Оставайся до поры до времени. Потом разберемся, что делать с тобой.              И все-таки на душе было очень неспокойно, как бы он ни пытался унять тревогу. Чутье подсказывало, за чревоугодие и слабоволие непременно нагрянет расплата.              Лада с трудом скрыла торжествующий оскал. Для нее это было слишком легко. Еще подросток, а уже выучилась применять те самые женские чары, которые многим женщинам не удается обрести даже в зрелом возрасте.       — Но у меня есть несколько условий, — строго сказал Волот. — Во-первых, не бездельничай. Лодыря у себя в избе не потерплю. Во-вторых, молодцев ко мне в дом таскать не вздумай.              — Я таким не занимаюсь.              — Потому что мелкая еще. Подрастешь — начнешь. И еще: делай то, что я говорю. Если скажу: «Будь дома до заката», значит, придешь домой до заката.              — Зачем?              — Чтобы я не волновался.              — Почему ты будешь волноваться?              — Мне просто важно знать, где ты. Не спорь. В дела жрецов не лезь, а если и будешь что вынюхивать, то никому не рассказывай.              Лада согласно кивнула. Ха! И это все? Никаких ударов плетью, никаких голых коленей в гречке. И, что не менее важно, никакой свадьбы.              Когда ужин подошел к концу, она хотела было собрать тарелки и отнести к лохани с водой, но Волот опередил ее.              — Я помою. Обсохни пока у печи, переоденься.              — Мне… не во что переодеться.              Говорить об этом было неловко. Не успела она толком обжиться, как уже стала обузой. Погруженный в свои мысли, он отреченно почесал затылок. Пригрел на свою голову. Теперь придется думать, во что ее одеть, чем кормить, какими делами занять. И без того хлопот завались.              — Что ж… Сейчас найду тебе что-нибудь.              Он ушел в спальню, а вернулся уже с огромной рубахой, в которой Лада сразу бы утонула.              — Спасибо. — Она улыбнулась и прижала рубаху к груди. Придираться и воротить нос не время, вдруг он передумает? В конце концов, одежда — это всего лишь одежда, главное, чтобы в ней было удобно и тепло.       — Пока так. Завтра принесу тебе тканей, сошьешь себе все, что захочешь. Спать будешь на моей кровати.              От последнего заявления ее почему-то всю передернуло. Кровать? Та самая? На которой жрец лежит голым? И, что очень может быть, время от времени ублажает девиц? Гадость какая...              — А ты где будешь спать?              — Что-нибудь придумаю. Лишних вопросов не задавай, я этого не люблю.              То ли Лада сильно умаялась, то ли рубаха оказалась уютной, то ли кровать мягкой, но спала она как убитая. Волот постелил себе на скамье, которая едва ли умещала его длинные ноги, и всю ночь не мог заснуть, ворочался, думал, во что вообще умудрился ввязаться. Околдовала его эта малявка, точно заворожила, как иначе объяснить, что он сам не заметил, как дал согласие неизвестно на что?              Палящие лучи солнца всего за какой-то час высушили измученную дождем землю вплоть до каждой лужицы. Где-то загорланил петух, и ему тут же вторил звонкий лай собак. Деревня понемногу просыпалась: кто-то выводил скот на выпас, кто-то отмывал последствия ночного потопа.       Расплата за мягкотелость пришла к Волоту уже утром. В дверь постучали с остервенением, и он, злой, невыспавшийся, поспешил встретить незваного гостя. Лада быстро вскочила с постели, как зайчонок, и спряталась за его спину. Пришли за ней, ясное дело, вот только расхлебывать всю эту кашу придется ему. На пороге стоял Ратмир, весь грязный, мокрый, с огромными безумными глазами. Он целую ночь провел в поисках дочери, метался по деревне, как безголовая курица, заглянул под каждый куст и постучал почти в каждый дом. Чего он точно не ожидал, так это отыскать ее у жреца. Увидев Ладу без ничего, в одной только мужской рубахе, Ратмир рассвирепел еще больше.       — Потаскуха малолетняя… — процедил он сквозь зубы и хотел пройти в избу, но Волот поймал его за плечи, удерживая на месте.              — Остынь. Дай все объяснить.              Он призадумался, опустив глаза в пол. И как объяснить это безрассудство? Ничего лучше он не придумал, кроме как:              — Лада теперь… ну… со мной.              Ноздри Ратмира вздулись, он весь покраснел и поднялся на носочки, глядя за плечо Волота.              — Чего?! Лада, ну-ка быстро домой!              В руке у отца не было палки или ремня, но почему-то она быстро представила, что ее ждет дома, тогда и палка, и ремень покажутся просто щекоткой. Она рьяно покачала головой.              — Лада не хочет, — пояснил Волот. Он понемногу начал понимать, что толкнуло ее на бегство. Перед ним были глаза не обеспокоенного отца, перепуганного отсутствием дочери. Вовсе нет. Это были глаза зверя. Истязателя. Он успел мельком оглядеть птичьи ножки, торчащие из-под рубахи, и Лада смущенно прикрылась руками от его навязчивого взора. Синяки зияли только на бедрах, значит, колотил по тем местам, которые никто не увидит. Эта мысль чудным образом прибавила Волоту уверенности. Он не знал, что там у происходило дома у скотовода, а она не спешила делиться, но, возможно, оставить ее у себя было лучшим решением за всю его жизнь. Когда он ясно понимал, что идет по правильному пути, в груди появлялся зуд, будто внутри поселилась пчела. Так ощущалась воля богов. А сейчас у него будто бы поселился целый рой в грудной клетке.              — Ты хоть знаешь, сколько ей лет? — прорычал Ратмир.              — Мало. Но достаточно, чтобы выдать замуж.              Недолго думая, Ратмир размахнулся и со всей силы врезал ему в челюсть. Все еще не отошедший после ночной раны, он качнулся в сторону и смазанным жестом размял кулак. Перед глазами поплыло, в голове зазвенело.              «Если Волот сейчас ударит в ответ, то просто убьет моего отца», — подумала Лада. Никак она не могла заставить себя ненавидеть родителей. Несмотря на все побои и обиды, в ней затеплились добрые воспоминания из детства, вспыхнули дочеринские чувства, совсем неуместные в этот миг. Она встала между мужчинами, лицом к Волоту, и воскликнула:              — Стой, не бей его!              Он глубоко вдохнул, поджав губы, но все же отступил, посмотрев в круглые щенячьи глаза. Раз уж так крепка была привязанность дочери к человеку, который учил ее говорить, ходить, ездить верхом на лошади, арканить овец, то зачем она здесь? Шла бы домой вместе со своим тятюшкой.              — Как скажешь, — спокойно ответил Волот и сделал шаг назад, изо всех сил пытаясь скрыть раздражение. — Уходи, Ратмир. И не возвращайся сюда боле.              Дверь громко хлопнула, скрипнув ржавыми петлями, и Лада обернулась, с трудом сдерживая рыдания. Она сама не знала, почему горькие слезы так душили. Просто какой-то едва знакомый юноша проявил куда больше понимания и доброты по отношению к ней, чем родной человек.              — Он твой отец. Может, хотя бы объяснишься с ним?              — Не хочу, — отрезала она. — Пыталась объясниться. Много лет. Без толку.              Вдаваться в подробности Лада не стала. Не хотела, чтобы Волот слишком уж сильно жалел ее. Совсем чуть-чуть можно, чтоб он оставался благосклонным к ней, но слишком уж сильно не стоит.              — Я затоплю баню, а ты пока завтрак приготовь, — сказал он, потянувшись. — Овес в шкафу на нижней полке.              Несмотря на солнечное утро, день на отшибе выдался пасмурным, и в избе ни на час не затухали лучины. Лада освоилась быстро и очень скоро перестала чувствовать себя гостем, скорее, себя она сразу же посчитала хозяйкой, а Волот в ее глазах стал каким-то пожилым родственником, за которым требовался постоянный уход. Они почти не говорили, но тишина эта была не тяжелая и не неловкая, даже наоборот, она быстро выучила его, а он все присматривался к ней, временами забывая, что она вообще делает в его доме.              Тем же вечером в избу явился Драган. Он был гораздо более сговорчив, нежели Ратмир, и явно пришел с миром. Лада с Волотом решили придерживаться придуманной ими легенды. Никогда еще он не чувствовал себя настолько нелепо из-за безобидной лжи.              — Вы выставили меня дураком, — заметил Драган. Он выглядел усталым и обессилевшим, под глазами его пролегли темные круги. Сердце Лады сжалось от стыда и сожаления. Уж кто-кто, а он всего этого точно не заслужил.              — Это не так, — ответил Волот. — Мы… вместе. Уже давно. Лада замуж не хотела, боялась родителей ослушаться.              — Мы не знали, как тебе сказать, — робко подала голос она, но тут же снова юркнула за широкую спину.              — Я теперь посмешище вот с такими рогами, — вздохнул Драган и поднял руки вверх, демонстрируя размер рогов. — От меня невеста сбежала к человеку, которого вся деревня стороной обходит. Да я даже вас ни разу вместе не видел, что за чертовщина?              Волот уже сто раз пожалел, что пошел на поводу у Лады. Теперь его ожидали разборки со всеми, кому она была дорога. Он рассеянно провел рукой по волосам, но оставил вопрос без ответа. Признаться честно, ему ужас как хотелось, чтобы Драган их раскусил. Чтобы сказал: «Да брось, Волот, я же тебя знаю, ты не будешь спать с малолеткой!», а потом они бы вместе посмеялись. К несчастью, Драган ничего такого не сказал, и на душе у Волота стало невыносимо гадко. Портить отношения с ним не хотелось, не только потому что он старейшина, но и потому что он просто неплохой человек.              — Люди уже через неделю обо всем забудут, — сказал он, избегая прямого взгляда Драгана. — Возьми в жены Верею. Лада сказала, она в тебя влюблена.              В голове промелькнула соблазнительная мысль — а если еще не поздно вернуть все назад? Рассказать правду, спихнуть девицу ее неудавшемуся мужу и забыть о случившемся. Так просто купился на вкусную стряпню, как какая-то голодная скотина. Волот обернулся на Ладу, но опять встретился с ее жалостливыми глазенками, как у брошенного щенка. На напряженном лице отразилась надежда. Благодарность. Она и правда рассчитывала на него, и это давило неподъемным грузом. Когда он успел так размякнуть? Неужто за все эти годы одиночества сердце требовало рядом хоть кого-то?              — Может быть. А до тех пор не играйте свадьбу. И вообще не делайте ничего заметного. Затаитесь, пока все не забудется. Ни к чему людям глаза мозолить.              К изумлению Волота, больше за Ладой никто не явился. Софья воспитывалась в семье строгих взглядов, а потому побег дочери стал для нее настоящим ударом. Она окончательно спряталась в своей скорлупе, стала еще холоднее относиться к дочерям и строго-настрого запретила им общаться с сестрой, опозорившей семью. Вопреки наказу, Верея передала Ладе свиток с письмом, в котором призналась, что не столько под страхом наказания опасается встретиться с ней вживую, сколько побаивается жреца и приходить к нему в гости вот так запросто ни за что не решилась бы.              Так и стали они жить, Лада хозяйством занималась, шила, убирала, стряпала, а всю мужскую работу делал Волот — приносил еду, добывал дичь, таскал ведра с водой, чинил крышу. Даже сколотил себе небольшую кровать на скорую руку, чтобы не спать на скамье. Иногда Волот помогал Ладе, иногда — Лада Волоту. Дом постепенно оживал вместе с его обитателями, вернулись и скотина, и небольшой огород. Появились всякие украшения внутреннего убранства вроде росписи и рукодельных платочков с узорами. Хотя Волот и назвал их девчачьими, они пришлись ему по вкусу.              От отца Лада унаследовала красивый разрез глаз и их золотисто-карий цвет, от матери — длинные черные волосы, но чем больше времени она проводила вдали от родителей, тем больше становилась непохожей на них. Некогда чересчур длинная шея выровнялась, немощные ручонки стали тонкими и изящными, и, хотя ей хотелось быть немного пониже, в целом Ладу устраивал и ее высокий рост.              Она похорошела, расцвела, как прекрасный цветок, но совсем не потому что взрослела, а потому что наконец-то обрела покой. Была в Волоте какая-то грубоватая простота, невозмутимая сила, которая находила в ней живой отклик. Он и сам не заметил, как привязался к Ладе, будто она жила подле него уже многие годы. Характер у нее был скверный, и своими выходками она могла любого довести до бешенства, но была в этом какая-то своеобразная прелесть. Ему нравилось наблюдать за тем, как пацаненок, который только что ругался на петуха похлеще пьяного мужика, превращался в милое женственное создание, которому внезапно что-то понадобилось от Волота. Несмотря на то, что с Ладой никогда не было скучно, она стала его тихой гаванью. Сначала было даже странно, что кто-то ждет его в теплой избе за столом, полным яств, но оказалось, что к хорошему привыкаешь быстро.              У нее было рядом крепкое мужское плечо, у него — верная сестра, и, казалось бы, наконец наступило счастье. Но не тут-то было.              Почти два года они провели бок о бок душа в душу, как вдруг на деревню нежданно-негаданно обрушилась кара богов. Скот вымирал как мухи, сразу несколько рожениц потеряли детей, полчища саранчи губили урожай. Волот стал чаще проводить время со жрецами и очень редко появлялся дома, чем сильно расстраивал Ладу.              Жрецы пытались найти способ остановить бедствия, все дни проводили обряды на капище, молились, вспарывали оставшейся скотине животы, да только безуспешно. Народу нужно было обрушить свой гнев хоть на кого-то, поэтому все камни полетели в нового старейшину, который якобы навлек невзгоды на деревню, ибо при его отце таких напастей не случалось. Драган был в отчаянии.              А в уютном мирке Лады жизнь продолжалась. Времена года сменялись одно за другим, но ей больше всего приходилась по сердцу зима. Зимой не было нескончаемых дождей, как осенью, ручьев под ногами, как весной, и жары, от которой невыносимо потеешь, как летом. Так для нее и исчислялось время: зима подходит к концу, значит, год прошел.       Они перестали общаться с Драганом, и это ее немного расстраивало. В глубине души она понимала, что сейчас их общение будет выглядеть совсем неуместно, раз уж они пытаются поддерживать их легенду, дескать, Лада бросила его и сбежала к молодому жрецу. Тосковала она недолго. Вскоре у нее появились подруги, Зора, Леля и Мила. Все четверо были друг на друга чем-то похожи и одновременно разительно друг от друга отличались. Лада любила животных, а Леля их терпеть не могла. Зато Леля любила смотреть на потных мужчин в поле, а Ладу от этого зрелища подташнивало. Зора мечтала стать первой женщиной-кузнецом, а Мила считала, что это не женское дело. Но все они любили красивые платья, сплетни, шутки, плести венки, петь, танцевать и еще много всего. На том и сошлись.       Мила была самой старшей из них, поэтому ее уже вовсю интересовали мальчики. Лада же, глядя на парней, пока не понимала, чем там восхищаться. Зато она уже больше года жила с молодым мужчиной, так что тоже имела какой-никакой авторитет среди девиц. И пусть она не разделяла их восторгов, перемывать кости молодцам ей очень даже нравилось. Они с подругами часто сидели в кузнице у отца Зоры и вышивали, рассевшись по углам и болтая обо всем на свете.       — Если бы я устроила смотрины под названием «кто первый парень на деревне», — сказала Мила и смахнула пот со лба. Рядом с кузнечным горном было ужасно жарко, поэтому девочки были одеты в одни сорочицы, — я бы дала шанс сразу нескольким ребятам. Во-первых Калман.       — Фи! — выкрикнула Зора и обернулась через плечо. Она все крутилась у огня, пытаясь смастерить хоть какое-нибудь простенькое колечко. — Я слышала, он приставал к Солохе, а Драган любезно отмазал своего дружка от наказания.       — Враки это все! — возразила Леля, взмахнув вышивкой. — Она наверняка хотела его на себе женить, вот и подставила.       — Новак тоже ничего, — продолжала Мила. — Хотя немного ку-ку, кажется.       — Поживи в тумане пару лет, — усмехнулась Лада. — Крыша поедет только так.       — То-то он в жрецы метит, но в туман отправляться не торопится! Что ж, боги рассудят.       — Драган говорит, хотя бы два жреца должны оставаться в деревне, чтобы в случае чего мы не остались без защиты богов, — сказала Зора. — Кстати, уж не старейшина ли следующий в твоем списке красавцев?       — Вот и не угадала! Третий — Озар. О, какие же у него шикарные волосы... Он голову яйцами натирает, что ли?       — Яйцами? — переспросила Лада. — Это ж какая должна быть гибкость!       Все дружно захихикали, кроме Милы. Она была настроена серьезно, будто прямо сейчас жениха себе выбирала. Зыркнув на Ладу, она продолжила нараспев:       — И четвертый, — тут Мила зачем-то сделала паузу и загадочно похлопала ресницами, —пусть будет молодой жрец. Старый тоже ничего, но мне уже не по летам за ним гоняться. Мне кажется, Волот очень даже похорошел, когда начал жить с Ладой. Правильно говорят, за каждым красивым мужчиной стоит не менее прекрасная женщина. Надеюсь, ты меня не побьешь за это.       «Да разве ж он красивый? — подумала Лада, ненароком начав двигать иглой в два раза быстрее. — Обычный, вроде. Симпатичный — да, но красивый... Громко сказано».       — Почему я должна тебя бить? Мне совершенно все равно.       — Неужели? То есть ты не будешь против, если я за ним приударю? Совсем немножко.       Лада, сама не зная почему, колебалась.       — Да ну! — вмешалась Леля. — Тебе даже мужика искать не надо, Лада, только руку протяни и схвати. Так нечестно.       — Не собираюсь я протягивать никакие руки! — возразила она. — Пусть сам меня ищет и сам хватает. Отец всегда говорил, что в жизни каждой женщины главное — мужчина. А я вот всем назло пойду от обратного. Пусть мужчины показывают мне, почему должны стать в моей жизни главным. А я в это время буду... — она подняла иголку с ниткой над головой, как нечто очень ценное, — совершенствоваться. Да, оттачивать свои навыки. Вот так вот!       — Ага, посмотри на Зору, — фыркнула Мила. — Так отточила навыки, аж ожоги до локтей.       — Кидаться на первого попавшегося мужчину — глупо, — проворчала Зора, обиженно надув губы. — Лада права, лучше повыбирать. А ежели никто не понравится, Волот будет про запас.       — Никакой он не про запас! — рявкнула Лада, но тут же одернула себя. — То есть да, лучше посмотреть всех и уже потом взвесить «за» и «против». Чтоб ничего не упустить.       — Это слова... настоящей шлюшки! — расхохоталась Мила. — Звучит как тост! Жаль, кружки нет в руках!       Эта зима была теплая, бесснежная и грязная, что перепуганные жители приняли за еще один признак надвигающегося конца, а Лада все смеялась и отшучивалась, мол, Догода с Позвиздом балуются, зато нам снег со двора не надо грести.       К своему шестнадцатилетнию она выклянчила у Волота ожерелье из смарагда. Сказала, что все девчонки такие носят. На самом деле носила такие только Мила и всячески кичилась ими, чем очень раздражала. Это несправедливо — пещера с самоцветами всего в двух шагах, а украшают они только шею Милы.              — Я вот боюсь, смарагд к моим глазам не подойдет. Может, лучше красный яхонт? Да, яхонт всяко лучше. Тебе бы подошел смарагд, у тебя глаза все равно что небо в облаках. А к моим… Не знаю даже!              Он недовольно закатил глаза. Иной раз легче просто взять и сделать, все равно не отвертишься.              — Сделаю и те, и те, только перестань трещать хоть на минуту.              Ожерелье теперь у Лады было такой красоты, что никакая Мила с ее неказистыми побрякушками в сравнение не шла. Смекнув, что у Волота золотые руки, Лада теперь не отлипала от него. Взамен украшений обещала новые рубахи, порты, но шила редко и в основном для себя, а он и не настаивал. В какой-то момент он даже перестал ее затыкать, напротив, слушал внимательно, с интересом, не перебивал, лишь изредка ухмылялся. Было что-то родное в этой пустой болтовне, а еще что-то по-хорошему нелепое и светлое. Время неумолимо бежало вперед, но даже спустя годы он видел в Ладе все ту же маленькую девочку, которая когда-то предпочла быть загрызенной волками, лишь бы не выходить замуж.              Этот праздник они с Волотом отмечали вдвоем, как и любой другой. Зажигали свечи, готовили всякие вкусности, плясали, пели песни. Он не особо любил свой день рождения и совсем его не отмечал, в то время как день рождения Лады просто обожал. Как и ее саму.              — День рождения у меня, а пьешь как конь ты, — проворчала она. Он рассмеялся и показательно отпил еще браги, причмокнул от удовольствия, будто издевался.              — Мала еще. Выпьешь через пару лет.              — Ну хотя бы глоточек!              Подобревший от хмеля, Волот послушно протянул Ладе бутылку, однако вкус ей пришелся не по душе. Она скривилась и высунула язык, словно ей попалась муха.              — Какое-то дерьмо ослиное, — вынесла вердикт она, и он расхохотался, забрав бутылку из ее рук.              Они весь вечер танцевали и веселились, несмотря на ужас, который творился вокруг. А он снова не мог наглядеться на ее бархатную сияющую кожу, все равно что снежное покрывало в конце декабря. Ни у кого он не видел похожей. Казалось, даже волоски на руках мягкие и плюшевые, как у крольчонка.              — Ты мне все ноги отдавил, — буркнула Лада. Из ее косы выбились две тонкие прядочки спереди, и Волот вечно порывался заправить их обратно, но она противилась, заверяя, что так задумано. Что так красивее.              — Извини. Задумался.              С недавних пор Лада стала примечать детали, которых раньше не видела. Да и никто не видел. Что у Волота на лице едва заметная россыпь веснушек, бледная, а все-таки поцелуй солнца как-никак. Что он поджимает губы и хмурит брови, как ребенок, когда чем-то недоволен. Что он мерзко хлюпает горячим компотом. Что он вовсе не тощий, а очень даже ладно сложен для своего роста. Хотя, скорее всего, это она его откормила. Ей нравилось присваивать эти детали себе, складывать в личную копилку секретиков угрюмого жреца.              На следующий день после празднества Лада была сама не своя. Волот сразу заметил в ней перемены и забеспокоился. Огонек в глазах потух, лицо осунулось и даже потемнело. О своих слабостях она рассказывать не любила, а все неудачи переживала стойко. То с подругами поссорится, то очелье потеряет, то курицу собака загрызет. Волот всегда терпеливо выжидал момент, когда Лада будет готова объясниться.              На другой день стало еще хуже. Она была белой, как кость, почти не говорила с ним, чуть что, уходила в спальню. Волот не знал, как подступиться, с чего начать, да и стоит ли вообще делать первый шаг или это только ее разозлит. Она почти не покидала дом, изредка встречалась с Вереей или Ганной под покровом ночи, чтобы их не застукали, любила проводить время с овцами и цыплятами. А теперь Лада будто воздвигла вокруг себя невидимую стену и не подпускала к ней никого.              Когда старейшина созвал у себя всех жрецов, она даже не проводила Волота в дорогу, хотя обычно всегда бубнит на прощание, дескать, рубаха у тебя дурацкая или шапка на бок съехала. Он места себе не находил.              «Может, случайно малявкой назвал? И теперь обижается? — напряженно размышлял он, не замечая ничего вокруг. — Вроде, не было такого. Ежели было, так я в шутку… Наверное, дверь в нужник не закрыл. Ее всегда это раздражает. Но неужто из-за двери она так печальна…»              — Волот! Ты вообще слушаешь, что я говорю?              Звонкий старушечий голос выбил из мыслей.              — Боги хотят жертвы, — нашелся Волот, не отрывая взгляд от пола.              — А после я что сказала?              Он неопределенно повел плечом.              — Мне надо идти, у меня… дела.              Ингигерда что-то осуждающе кряхтела вслед, но Волот был преисполнен решимости выяснить наконец, в чем же дело. Ну, если и правда из-за двери… Чушь!              Лада все еще была чернее тучи. Она молча поставила перед ним тарелку с тушеным мясом и уже собиралась уйти в комнату, когда он мягко взял ее за руку, не позволяя двинуться с места.              — Тебя кто-то обидел?              — Нет.              — Я что-то сделал не так?              — Нет.              — Что случилось?              — Ничего.              — Тогда где же моя веселая Лада?              Она закрыла лицо руками и громко заплакала, хлюпая носом. Волот так и опешил, разинув рот. В голове пронеслись сразу десятки чудовищных мыслей, одна хуже другой. Сердце сжалось в груди, в горле застрял ком. Все внутренности похолодели, как на лютом морозе.              — Лада, не молчи, умоляю, расскажи мне все. Ты можешь мне довериться, я всегда тебе помогу.              — Помираю я, Волот! — выдавила сквозь плач Лада и шумно всхлипнула. — Хворь проклятая сгубила!              Волот едва удержал равновесие, чтобы не свалиться со скамьи. Он взял зареванное лицо в свои ладони и вытер большими пальцами слезы, внимательно вглядываясь в красные глаза. Неужто все потеряно? Нет уж, он близко знаком с Сирин, самой лучшей целительницей на отшибе. Он ни за что не сдастся, они обязательно все решат и не позволят Ладе умереть.              — Где болит? Что с тобой?              Закричав пуще прежнего, она задрала подол сарафана. Все нижнее платье было испачкано бурыми пятнами крови.              — Третий день уже так! И живот болит!              Уткнувшись ему в шею, Лада шмыгнула носом и снова заплакала навзрыд, заливая слезы ему за шиворот. Он выдохнул с облегчением и слабо улыбнулся. Слава богам. Живая. Здоровая. Пусть и успела себя схоронить.              Она не любила делиться сокровенными историями из прошлого. Из поверхностных рассказов Волот усвоил, что о таких вещах вслух у них в семье говорить было не принято, в особенности при мужчинах.       Однако это были еще цветочки, а в ягодки Лада посвящать его не собиралась, как раз по той простой причине, что он не женщина. Один единственный раз мама сказала маленьким сестрам, что самое сокровенное место между ног трогать нельзя, потому что там живет страшное чудище, а показывать его можно только мужу, который этого чудища не побоится. Лада тогда рыдала два дня от страха, но потом отец хорошенько ее отлупил и пришлось смириться. Став старше, она поняла, что никаких чудищ у нее между ног нет, а все же остался от того случая какой-то горький неприятный осадок, и разговор об этом она больше ни с кем не заводила.              Мать в ответ на любые вопросы неудобного характера наказывала дочерей молчанием. Долгим молчанием, бывало, по несколько дней ни слова не вымолвит. Больше ни Верея, ни Лада не рисковали спрашивать, отчего у них растут волосы внизу живота или почему каждую ночь мама стонет так, будто ей больно.              Кое-что Верее все же удалось выведать у подружек на улице, а Лада, несмотря на то, что этой темы побаивалась и всячески избегала, не могла не полюбопытствовать. Так она узнала, что дети из капусты не появляются, что обязательно мужчина и женщина должны быть голыми и что младенцы вылезают из самой промежности.              — Нам надо поговорить.              — Да! Надо попрощаться! Прощай, милый Волот, ты был мне и другом, и братом…              — Нет, стой. Лада, ты не умираешь.              Она оторвалась от него и перестала кричать, но начала страшно икать.              — Не умираю?              — Не уверен, что я тот, кто должен рассказывать тебе это. Ну, что ж, видно, придется, раз этого больше никто не сделал… Понимаешь, Лада, у всех девушек и женщин раз в месяц идет кровь.              — Почему?              И правда, почему?              — Э-э… Ну… Это напоминание тебе о том, что ты не носишь ребеночка. У тех, кто носит, такого нет.              — А зачем мне напоминание? Я же этого не делала ни с кем и никогда.              Волот не знал, что еще сказать и как все объяснить, — у самого знаний по этой части было не сказать чтобы много, но Лада слишком обрадовалась тому, что не смертельно больна. Ей было уже плевать, что это за кровь и откуда она идет.              — Поговори с Вереей об этом, спроси, что делать в таких случаях. Можешь сшить себе какие-нибудь порты, набить в них паклю, чтобы было удобнее.              — Да! Отличная идея! — воскликнула Лада и, повиснув у Волота на шее, поцеловала его в щеку.              С тех пор они сблизились только больше, и между ними все вернулось на круги своя. Они пытались найти занятия для двоих, чтобы почаще бывать рядом друг с другом. Вместе стирали одежду, вместе собирали грибы и ягоды, убирали навоз, копали огород.              Бывали дни, когда в деревне наступало затишье, люди занимались своими делами и благодарили богов за то, что те подарили им погожий день. А сегодня как раз таки был тот самый день, когда боги сменили милость на гнев. Несколько человек ушли в туман, ведомые неким зовом, и Волот весь язык отболтал, читая молитвы для почивших, а потом еще и помогал пчеловодам убрать улей с разъяренными пчелами, который кто-то подкинул прямо под окна Драгану. Домой Волот вернулся как в воду опущенный и тут же безвольно плюхнулся на скамью, прикрыв глаза. Много вопросов, много недовольства, слез, людских обид, и все это копилось снежным комом. Он чувствовал себя так, будто угодил в ловушку, а выход из нее был только один. Даже думать об этом было совестно. Когда Драган решится на крайние меры — вопрос времени.              — Ты чего кручинишься? — Лада села рядом на пол и принялась разувать его, не отрывая обеспокоенного взгляда от ввалившихся щек и потяжелевших век. Беда не коснулась ее любимых питомцев и дорогих сердцу людей, но и она устала жить в постоянном ожидании чего-то плохого.              — Не хочу впутывать тебя в это. К тому же у тебя язык без костей.              — Неправда. Я умею хранить секреты.              Закончив с сапогами, она уткнулась щекой в колено Волота, и он опустил руку на ее голову, нежно перебирая волосы. Рядом с ней ему было легко. С ее появлением изба стала не просто избой, а настоящим домом, в который хотелось возвращаться. Вот только там, за дверью, его ждал реальный мир, все равно что страшный сон, и каждый раз он шагал за порог как на казнь.              — На отшибе черт-те что творится. Драган пытается все замять.              — Плохо пытается. По деревне слухи ползут, якобы вчера ему кто-то под дверь нагадил.              Волот устало усмехнулся.              — Это, пожалуй, самое безобидное из всего, что Драгану приходится претерпевать.              — Ты так много работаешь. Может, на покой уйдешь? Корову заведем, бортное угодье построим.              Вспомнив о взбесившихся пчелах, он передернул плечами и покачал головой.              — Все всегда ждут каких-то ответов от жрецов. Но что, если на самом деле мы бесполезны? Умеем только кровь проливать да заговоры читать.              — Я где-то слышала, что время — это круг, и мы проживаем те же события, которые когда-то случались, снова и снова. Возможно, стоит обратиться к предкам?              Обратиться к предкам? Эхом раздавались в ушах слова Лады, точно в пустой пещере. Глаза Волота расширились и загорелись, в них постепенно зрело осознание, которое вдохнуло жизнь в его изнеможенное тело. Окрыленный новой идеей, он наклонился и притянул к себе ее лицо, обхватив ладонями.              — Ты умница, — заявил Волот и поцеловал ее в лоб.              — Ну все, пусти. Не люблю телячьи нежности.              Тем же вечером он сидел за столом, ссутулившись и зарывшись в летописных свитках, а Лада крутилась у зеркала, примеряя новые платья. Ни единого изъяна она не видела в своей фигуре, кроме одного. Она опустила ладони на небольшую грудь и протяжно вздохнула. И руки, и ноги, и талия, и бедра были очень милы. Но не эта проклятая худосочная грудь!              — Как думаешь, они еще вырастут?              Волот равнодушно пожал плечами, не отрываясь от чтива. Почти все свитки были бесполезны — скучно раньше жили люди, раз не о чем им было больше писать, кроме того, как телится корова или как проходит сенокос. Скучно, зато счастливо. Дальше шел сборник детских сказок, мудрых пословиц и наставлений. Матушка на ночь и то ему легенды поинтереснее рассказывала.              Лишь одна не то повесть, не то былина показалась Волоту очень любопытной. В ней говорилось о страннике, который попросил еды и крова, придя в деревню, но жители отказали ему, за что были прокляты до скончания веков. От проклятья им удалось избавиться лишь через столетие, уничтожив «самую страшную тварь в деревне». О подробностях история умалчивала.              Лада уставилась на Волота с неприкрытой завистью.              — Даже у тебя больше.              — Перестань пихать туда скомканные лоскуты, может, так быстрее вырастут, — безучастно ответил он, не отрываясь от свитка. Разум его был занят новым открытием. Что же это за тварь? Таковых в тумане — хоть пруд пруди. Кощеи, домовые, банники, какие-то другие бесы?              — Как ты узнал?              — У тебя вечно клочки торчат в разные стороны из-под платья.              — И ты молчал?              — Я думал, так и задумано. Почем мне знать, может, все девчонки сейчас ходят тряпками наружу?              Подлетев со спины, как злобный коршун, Лада дала Волоту легкий подзатыльник, но тут взгляд ее зацепился за слова на свитке, и она наклонилась, примирительно обняв его шею руками.              — Чего читаешь?              Он протянул ей свиток, и она быстро пробежалась по строкам. Чем ниже опускались ее глаза, тем мрачнее она становилась. Брови сошлись на переносице, нос сердито сморщился.              — Думаю завтра показать это на Совете.              — Не стоит. Только смуту внесешь.              — Почему?              Лада вернула свиток Волоту и вдруг сделалась необычайно серьезной, совсем позабыв о том, что собиралась срочно пришить оборочки к подкладке лифа.              — Потому что тварь у каждого своя.              Он смотрел на нее неотрывно несколько секунд, пытаясь вникнуть в смысл сказанного. Возможно, в этом есть толк, ведь любую притчу каждый человек трактует по-своему. Как-никак, это просто сказ, не больше, но сейчас любая наводка могла вызвать распри среди людей. Только на горизонте появилась надежда, как ее свет тут же угас.              — А у тебя какая?              Лада призадумалась. На лице ее отразилась такая осмысленная печаль, какой ни в коем случае не должно быть в сердце юной девушки.              — Наверное, люди, которые когда-то были для меня семьей. Мои родители.              Взгляд ее потускнел, и Волот погрузился в пучину щемящей тоски оттого, что не может прямо сейчас схватить ее и увезти далеко-далеко от призраков прошлого. Заметив печаль в светлых глазах, она ободряюще похлопала его по плечу.              — Не люблю, когда ты говоришь что-то с таким умным видом, потому что чаще всего оказываешься права.              — Чаще всего? Всегда, мой дорогой. Всег-да.