Это пройдет

      Волот так и не понял, как Ладе удалось затащить его на свадьбу Драгана и Вереи. Наверное, это снова ее женские чары или ведьмино колдовство, ибо он совершенно точно собирался ответить: «Я никуда не пойду», а изо рта почему-то вырвалось: «Конечно, это ведь важно для тебя».              Праздник был в самом разгаре. Музыка, выпивка, песни и танцы — все смешалось в шумную волну веселья, поглотившую всех вокруг. За окном было морозно и грязно, а в избе — жарко и громко, воздух вокруг был пропитан ароматами медовухи и аппетитных яств. Слова тонули в гомоне голосов и переливах гуслей, а от пыли, летящей из-под ног танцующих, было трудно дышать. Когда-то изба Драгана казалась Ладе огромной, а теперь тут и яблоку негде было упасть.              Они с Волотом сидели за столом бок о бок, однако он никак не мог приступить к еде — к Ладе то и дело норовили подсесть воздыхатели, пытаясь обольстить ее глупыми бессмысленными разговорами, и Волот терпел их как мог, хотя что-то коробило его изнутри и не давало покоя, даже аппетит пропал. Они ведь просто разговаривают, не больше. Не касаются ее, не целуют, хоть и пялятся как голодающий на свинину.              Когда Ладу собрался окучивать еще и Озар, терпению Волота пришел конец. Непреодолимый зуд в груди достиг предела, все внутри разверзнулось, словно жерло вулкана. Ничего личного к волхву у него не было. Более того, до недавнего времени они не так уж плохо ладили. Но коль скоро каждую неделю Волоту доводилось видеть Озара с новой девицей под ручку, он просто не мог допустить, чтобы тот приблизился к Ладе. Ни один брат бы не допустил, чтобы его сестре разбил сердце какой-то бабник.              — Ладушка, позволь, я за тобой поухаживаю… — промурлыкал Озар.              — Я сам за ней поухаживаю! — огрызнулся Волот и протянул ей первую попавшуюся тарелку с котлетами.              Лада улыбнулась внезапному приступу ревности одними уголками губ. Самолюбие взыграло в ней и пробежалось приятной волной до самых кончиков пальцев. Волот не столько ревновал, сколько хотел уберечь ее от этого, как ему казалось, лживого дамского угодника. Или он просто старательно себя в этом убеждал. А вот стоило Миле, такой нарядной, розовощекой, в красивом яблочно-зеленом платье с синими оборочками, приблизиться к ним с игривой ухмылкой, Ладу как раз охватило не что иное, как ревность в самом прямом смысле этого слова, скрывать которую она не давала себе труда.              — Не угодно ли потанцевать, молодой жрец?              — Нет! — Она вспыхнула, как костер из сухих веток, и вскочила на ноги, позабыв о кавалерах. — Не угодно.              Немалых сил Волоту стоило сдержать смех. В том, чтобы с кем-то танцевать, даже если пришел на праздник с любимой, не было ничего предосудительного, однако Лада выглядела так, будто Мила только что предложила ему залезть к ней под юбку.              — Брось, Лада, это всего лишь танец. — Обращаясь к ней, Мила все равно не отводила от Волота плутоватого взгляда, чем бесила только больше. Сердце у Лады в гневе забилось быстро-быстро, щеки и уши покраснели от злости. Она обратила предупреждающий взор на Волота, мол, сам за себя отвечай, но помни, от твоего ответа сейчас многое зависит. Он-то прекрасно понимал, чего она ждет. Чтобы он сказал, что не будет танцевать с Милой даже под страхом смерти, а еще лучше добавил, что считает ее редкостной уродкой. Ничего против Милы Лада доколе не имела, да и вообще считала, что женщина женщине не враг, однако сейчас, когда она увидела ее рядом с Волотом, внутри щелкнуло что-то опасное, недоброе. Он повернулся к Миле и заговорил, стараясь звучать настолько мягко, насколько мог:              — Я сегодня обещал танцевать только с Ладой, прости.              Немного опечаленная отказом, так как не привыкла к ним, она смиренно кивнула и удалилась, вильнув бедрами. Лада, вся лиловая, со сжатыми кулаками, пыталась собрать самообладание по крупицам.              — Прости?! Какого черта ты извинился перед ней? Ха! Было бы за что! Идем танцевать, живо!              Согласие ей было не нужно, а отказ бы все равно не остановил. Даже не позволив Волоту доесть ягодный пирог, Лада схватила его за руку, как в тиски, и рывком подняла с места. Гнев в ее глазах померк, будто его и никогда не было, едва она отпустила себя, отдавшись танцу.              Волот любил и петь, и танцевать, но на людях этого никогда не делал, боясь опозориться, поэтому Лада перетянула все внимание на себя, ловко закружившись вокруг своей оси. Будто случайно платье сползло с ее плеча, оголив молочную кожу, и Волот тут же натянул его обратно, недовольно засопев. Сегодня она надела ярко-красное платье, украшенное кружевом, и приколола к воротнику черные цветочки из лент, хотя округлые очертания груди и без того выглядели соблазнительно.              Почувствовав на себе цепкие взгляды подруг, Лада показательно притянула Волота к себе, заставляя нагнуться, и поцеловала в щеку. Чтобы все знали, чей он на самом деле. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Маленькая женщина, а все же женщина, и столько в ней собственнического огня, что хватило бы сразу на пятерых. Многие девицы, хоть и побаивались молодого жреца, втайне мечтали очаровать его, но до этого дня Ладу почему-то не волновало то, что он приковывает к себе посторонние взгляды. Казалось, только она замечает, как Волот высок и красив. Леля любила шутить, что даже шкафы в ее доме не так велики, как он, но дальше шуток эти разговоры никогда не заходили.              Изящные руки Лады двигались вместе с ней в плавном танце, подол сарафана поднимался вверх, открывая взору длинные стройные ноги. Она умела управлять своим телом, знала, каким взглядом нужно посмотреть в толпу из-под полуопущенных ресниц, чтобы все ее обожатели стали обожать ее еще больше. Хоть и была она в руках Волота, а все-таки красота ее принадлежала всем вокруг, и его вдруг это разозлило не на шутку. Он рывком притянул ее ближе и поднял вверх, забирая все внимание себе, как жадный воришка. И в какой-то момент мир для них угас, потухли свечи, исчезли гости, на всем белом свете остались только Волот и Лада, увлеченные друг другом, но друг другу не принадлежавшие. Она сомкнула ладони на его спине, и он заключил ее в кольцо рук, словно намереваясь спрятать свое сокровище от всех вокруг.              Они кружились в танце, громко стуча ногами о дощатый пол, и даже не подозревали, что, глядя на них, все вокруг думают об одном и том же — как здорово брат с сестрой проводят время вместе.       — Не прижимай меня слишком сильно. Все на нас смотрят.              На лице у Волота вдруг промелькнула несвойственная ему насмешливость, в глазах сверкнули искорки.              — А если бы не смотрели, ты бы хотела, чтобы я прижимал тебя сильнее?              Лада подумала, что все это от кружки медовухи, даже не подозревая, что гораздо больше его опьяняют ее руки, уверенно обнимающие его плечи, ее запах, цветочно-ягодный, с легкой примесью молока, ее бархатный голосок, которым она напевала себе под нос знакомые песни.              — Нахал…              В глубине души Лада любила моменты, когда Волот становился таким рядом с ней и будто на миг вспоминал о том, что он всего лишь юноша, которому пришлось рано повзрослеть, но никуда не делись удаль, неутомимость и бурлящая в венах кровь.              — Если бы я прямо сейчас поцеловал тебя при всех, что бы ты сделала?              — Прекрати! Я сержусь!              — Знаю. Ты великолепна, когда сердишься.              — Ничего бы я не сделала, ясно? Мне все равно. Совершенно все равно.              — Неужели? Ты вспотела. И сердце колотится, как у мышонка.              Его руки скользнули по линии ее талии, опустившись чуть ниже, и у Лады уже был наготове остроумный ответ, чтобы сбить с Волота спесь, как вдруг он выпустил ее из объятий и снова закрылся, плотно сжав губы. Шаловливого настроения как не бывало.              — Надо идти. Уже темно, а мы так и не покормили свиней.              Лада удрученно вздохнула. Где этот рычажок, куда надавить или где почесать, чтобы Волот снова принялся подтрунивать над ней? Чтобы он снова стал обычным наглым мальчишкой, который привел девчонку на танцы? Эти вспышки были такими редкими, такими мимолетными, что Лада невольно начала задумываться о том, что делала не так. Ни с кем другим не задумывалась, а с Волотом задумывалась. С другими молодыми людьми все было гораздо проще. Всего-то нужно противно хихикать и поражаться рассудительности своего собеседника, даже если он несет полную чушь. А потом ляпнуть что-то несусветно глупое и наблюдать, сдерживая смех, как мягко этот балда пытается убедить ее в неправоте. Лишь Озар, бывало, заводил ее в тупик, потому что совсем не считал женщин круглыми дурами. Вот с ним было чуть посложнее, иногда приходилось вступать в словесные перепалки, используя женское обаяние, однако все же не так сложно, как с Волотом.              Когда они шли домой в полутьме, Волот, разгоряченный донельзя после танцев, скинул с себя тулуп, и Лада не могла отвести глаз от выпуклых вен, пронизывающих его руки. Пыталась отвлечься на звезды — уж звезды-то всяко ярче вен, но ничего не выходило, голубые полосы оказались куда интереснее, да и сами руки почему-то выглядели красиво, даже несмотря на то, что некогда светлая кожа потемнела от ежедневного труда.              «Раздражающе хорош собой… Ну, не хватало еще влюбиться в него! — возмущенно размышляла Лада, злясь на саму себя. — Наверное, мы слишком много времени проводим вместе, оттого и весь этот морок. Да, пожалуй, нам надо отдохнуть друг от друга, и все это пройдет само собой».              — Пообещай, что не влюбишься в меня.              В раздумьях о том, какое его действие могло натолкнуть ее на подобное требование, Волот даже замедлил шаг. Голова Лады для него была все равно что темный лес. Плутаешь, плутаешь, а в итоге приходишь в какое-то незнакомое место и путаешься еще больше.              — Почему я должен в тебя влюбиться?              — В меня постоянно все влюбляются!              Она сказала это специально, чтобы он приревновал и начал выпытывать: «Все? Кто эти все?! Назови имена! Уничтожу каждого!» Однако вместо этого Волот ядовито ухмыльнулся, а в глазах его появился холодок.              — Ты неразумное дитя, Лада. Была им, есть и останешься, а потому я никогда не влюблюсь в тебя.              Она густо покраснела — ей вдруг стало невероятно стыдно за свои слова. Ох уж это невыносимое ощущение мужского превосходства! И как он умудряется подчинить ее себе, даже ничего для этого не делая? Волот всегда видел насквозь уловки, которыми Лада пыталась повергнуть его к своим ногам. Боги, верните время назад, чтобы она сдержала язык за зубами!              — Уже поздно. Иди спать, сам все сделаю, — хмуро сказал он, когда они оказались в шаге от калитки. Еще и сплавил в постель. В этот момент она больше всего на свете мечтала о том, чтобы провалиться сквозь землю. Как глупо! Теперь в его глазах она, должно быть, непроходимая тупица. Ну кто ее тянул за язык?              Весна будто забыла о том, что она весна, и в конце февраля выпало столько снега, сколько, казалось, не выпало за всю зиму, а мартовские морозы были до того жестокими и колючими, что о нарядных душегреях можно было позабыть.              Лада, как и обещала себе, старалась держаться от Волота подальше, да это было и не сложно — Драган продыху ему не давал. То кому-то бесы мерещатся, то у кого-то ребенок плохо спит, то кому-то кажется, что у него хвост растет, как у черта, то нужно обучать всяким премудростям Новака, новоиспеченного жреца. Волот только ночевал дома, а в остальное время его днем с огнем не сыщешь. Так стало только хуже — теперь он начал сниться Ладе и иногда во снах вытворял такое… Словом, она была очень рада тому, что мысли Волот читать не умеет.              Люди находились в напряжении и, даже если выдался погожий день, не расслаблялись, не поздравляли друг друга, мол, все закончилось, беда миновала, потому что знали — следующий день может принести новые горести.              Свой восемнадцатый день рождения Лада впервые решила отпраздновать не с Волотом, а в кругу друзей. Всем требовалась передышка, в особенности юной части общины, и родители Лели любезно предоставили свой дом, чтобы осуществить задуманное. Задумано у Лады было много всего, поэтому их с Волотом дом она даже не рассматривала как место для посиделок. Ему, конечно, было бы спокойнее оставить Ладу вместе с ее гостями у себя под боком, чтобы она была под присмотром, да и вообще он немного обиделся, но вида не подал, только попросил вернуться домой до рассвета.              До рассвета Лада так и не вернулась, и Волот, пробираясь через сугробы, которые даже при его росте были по колено, направился к Леле, недовольно бормоча ругательства себе под нос. Не столько он был зол, сколько взволнован. Горло словно сдавило железным обручем, по спине тек ледяной пот. Будучи в прошлом редким гулякой, Волот прекрасно знал, чем обычно заканчиваются такие сборища, что они из себя представляют и с какими их последствиями может столкнуться молодая девушка.              Дверь, по счастью или по несчастью, была распахнута настежь, стены озаряла одна единственная лучина. То, что Волот увидел в избе, повергло его в шок. И вдобавок вернуло лет на десять назад, когда он еще умел пить и веселиться взахлеб, забывшись в объятиях Услада. Здесь будто метель прошла, смерч смел все на своем пути, а после еще и пробежало стадо диких кабанов. Столы были опрокинуты, еда раскидана, бутылки валялись по разным углам, в воздухе висел сладкий тошнотворный запах рвоты, пота и сикеры. Кто-то спал лицом вниз, и распознать их личности было невозможно, кто-то лицом вверх, но даже в их опухших физиономиях едва ли угадывались знакомые черты. Волот подошел к Миле, белой как снег, почти неподвижной, и на всякий случай нащупал еле уловимый пульс на шее.              В первой же встретившейся на пути кровати сладко спал Озар, высоко задрав голову и посвистывая забитым носом. В одежде, что хоть немного утешало.              «А говорила, будут только девчонки», — подумал Волот с досадой и прошел дальше, опасаясь того, сколько еще ужасов ожидает его на пути. Он перешагнул перевернутый стол, несколько тел, ни живых, ни мертвых, внимательно всматриваясь в лица, но Ладу отыскать никак не мог. Тревога пробралась глубоко, скрутив живот, мороз пробежал по коже. Мысли гудели в голове, как рой пчел, и разум Волота уже начал подкидывать ему самые страшные домыслы, как вдруг он услышал знакомые хриплые звуки из отхожего места. Нечто похожее ему уже доводилось слышать, когда Лада решила, что будет хорошей идеей запить редьку не самым свежим козьим молоком.              Волот прислонился спиной к приоткрытой двери и вздохнул. Больше от облегчения, чем от тяжести. Трудно было признаться в этом самому себе, но пусть лучше она обнимает нужник, чем какого-то молодца.              — Как погуляла?              Лада не ответила, закашлявшись, и он прошел внутрь, почти невесомо опустив руки на ее плечи.              — Волосы подержи, — буркнула она осипшим голосом, не оборачиваясь, и тут же выругалась, не стесняясь в выражениях.              — Нет. Думаю, если ты проснешься завтра с вонючими и грязными волосами, это тебе будет уроком на всю жизнь.              И все же жалость оказалась сильнее всех остальных чувств, вместе взятых. Волот осторожно собрал копну в хвост, натянув на кулак. На него вихрем обрушились воспоминания, как он впервые напился и как его знатно выворачивало в кусты, но, несмотря на всю мерзость и боль от пережитого, воспоминания эти были веселые, даже немного светлые.              — Мне так плохо.              — Это очевидно. Пойдем домой. Или ты еще не закончила?              Лада шмыгнула носом и вытерла рот рукавом сарафана, недовольно заскулив.              — Отвали, Озар.              С этими словами она прикрыла глаза и уткнулась лбом в деревянную стену. Волот пропустил момент, когда они с Озаром успели так сблизиться, и с горечью подумал, что, скорее всего, пропустил и другие значимые моменты в жизни Лады — первый поцелуй, первый раз. Все это наверняка уже случилось, просто она не сочла нужным поделиться с ним. Боги, только бы не с Озаром. С кем угодно, с Драганом, Бораем, да хоть с Ингигердой, только б не с этим пожирателем женских душ. Лучше бы он действительно был ее дядей, отцом или братом. Из раза в раз Волот задавал себе вопрос, почему ему так важно не стать для Лады чужим, но ответа не находил. Он смотрел на ее спутанные волосы, ниспадающие на нежные плечи, выпирающие лопатки, тонкую шею, и в какой-то момент его вообще покинуло осознание, где они находятся, будто время остановило свой ход. Но затем, стоило чуть поморгать и сосредоточенно оглядеться вокруг, до него дошло, насколько это место не подходит Ладе, которая выглядела здесь как чудесный увядающий цветок среди помоев. Нужно срочно убираться отсюда.              Ему пришлось самому одеть ее, обуть, повязать на голову платок, пока ее голова мотылялась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы.       — Никогда не заведу детей, — проворчал Волот, с трудом натягивая на обмякшую ногу сапог. Это что же, каждый, кто обзавелся потомством, вот так вот прыгает перед своим чадом день деньской? Избавьте, боги, от такого счастья...       Сначала он подумал, что удобнее будет закинуть Ладу на плечо, но потом решил, что оттирать тулуп от рвоты ему не хочется, и просто взял ее на руки. Она слабо обвила руками его шею и промычала что-то неразборчивое.              Шагать по сугробам с ней на руках было еще тяжелее. Он шатался, как медведь, с трудом удерживая равновесие, и трижды проклинал себя за то, что вообще куда-то отпустил ее одну.              — Меня тошнит.              — Я просто попросил тебя вернуться до рассвета. Неужели это было так сложно? Просто прийти домой вовремя.              Вникать в воспитательные речи Лада была не в состоянии. Она зарылась носом в его воротник и на какое-то время притихла. Мысли ее были вязкими, тягучими и уносили куда-то далеко-далеко.              — Я хочу, чтобы ты меня обмазал медом, а потом слизывал его.              — Ты снова путаешь меня с Озаром.              — Нет, Волот. Я говорю это тебе.              — Отлично.              Дома Лада уснула прямо на скамье, так и не добравшись до кровати, и Волот сам отнес ее безвольное тело в спальню. Он пытался заставить себя разозлиться, но так сделать этого не сумел, а потому пришел к выводу, что никакого наказания придумывать не станет, ведь наказания хуже, чем завтрашнее утро, ему все равно не придумать.              Так и случилось.              — О-ох! Умираю! Никогда больше не буду пить!              Волот усмехнулся, разливая бульон по тарелкам. Солнце уже стояло высоко в зените, когда Лада проснулась. Хотя, учитывая жуткий вид, позеленевшее лицо и слипшиеся волосы, она не столько проснулась, сколько восстала из мертвых. Голова раскалывалась на две части, и она обхватила ее руками, будто пытаясь собрать воедино. Малейшее движение глазами приносило нестерпимую боль, во рту было так сухо, словно она не пила по меньшей мере неделю.              — Знаешь, так все говорят наутро.              — И ты так говорил?              — И я так говорил. Я пил как черт.              — И трахался как бог?              Волот застыл с половником в руках, задумавшись. В последнее время он все чаще погружался в прошлое, словно видел в Ладе отражение былых дней. Он совсем не помнил лица женщин, с которыми был, ни одного лица не всплыло в памяти. Вроде, вспомнил некоторые имена, а лица — ни в какую. Да и они не помнили его, уже давно вышли замуж, завели свои семьи. Он в то время искал одни развлечения и не понимал, как это ценно — пустить корни.              — Да. И был настоящим придурком.              Белые губы растянулись в слабой улыбке. Лада взглянула на тарелку с бульоном перед собой и поморщилась.              — Съешь, полегчает, — сказал он и заправил ей волосы за уши.       Нет ничего глупее, чем влюбиться в самого близкого мужчину, единственного, кто заботится о тебе. Ладе бы хотелось свою семью, так что, надо признать, им с Волотом не по пути. Он столько обещаний раздал богам — вон, вся грудь в выжженных клятвах, но за все годы не удосужился дать обещание ни одной женщине. С чего она взяла, что могла бы стать особенной?       — Волот, ты что же, даже свой первый раз не помнишь?       Его охватила леденящая душу паника. К чему этот вопрос именно сейчас?       — Помню, почему нет? Она была немного старше. Мы друг другу нравились, встречались какое-то время. Не могу сказать ничего дурного, это ведь не все равно что с первой встречной переспать. Правда, после меня она поняла, что ей нравятся мужчины постарше. —Он хохотнул и сел за стол напротив. — Видимо, я был совсем плох.       — А мне кажется, что ты был очень хорош! — выпалила Лада и тут же покраснела. — Я в том смысле... если бы у меня были тысячи мужчин до тебя, думаю, ты бы все равно понравился мне больше всех. Ох, чушь какую-то несу, забудь! В моей голове это звучало гораздо лучше.       — Вот спасибо! — Он смущенно улыбнулся, как ребенок, которого впервые в жизни похвалили за неказистый рисунок, и ей жуть как захотелось его поцеловать. С этими бабочками в животе срочно надо что-то сделать, поймать их по одной, раздавить, сжечь крылья к чертовой матери...              Все разногласия окончательно улеглись, когда Волот заболел, после того как колол дрова на морозе без тулупа. Ясное дело, план «отдалиться от Волота» полетел в топку. Лада не отходила от него, поила разными отварами и компотами, меняла мокрую тряпку на лбу и вытирала пот.              — Лучше уйди, не хватало еще тебе заразиться.              — Я крепче, чем ты.              — Неужели?              — Да. Природа задумала женщин выносливее мужчин. Смирись.              Он лениво потер пальцами шею. Горло саднило так, как если бы в него воткнули тысячи иголок, каждое слово давалось с трудом, а голова была точно свинцом налита. Лада донимала его навязчивой заботой, и он делал вид, что практически здоров, лишь бы она оставила его одного хоть на минуту.              — Может, раз ты такая выносливая, пойдешь и наконец накормишь скотину?              — Обязательно. Только сначала намажу тебя чесночным настоем. Раздевайся.              Волот высморкался в истерзанный платок и вымученно загудел. Предстать перед Ладой больным, слабым, беспомощным и так было для него пыткой, а если еще и голым… Нет, уж лучше сразу отправиться в мир нави.              — Этого ты не дождешься.              — Ты что, меня стесняешься?              — Безумно. Ступай, дальше я сам.              Лада села рядом на постель и дотронулась подушечками пальцев до его влажного лба. Он весь горел, как печка. Мужчины… Помрут от простуды, но ни за что не признаются, как им плохо. Гордость, видите ли, не позволяет. Она уже собиралась убрать руку, но тут он, следуя необъяснимую порыву, поймал ее маленькую ладонь, заключив в свою большую, и посмотрел на нее затуманенным взором. Лицо ее расплывалось перед ним, лишь огромные золотисто-карие глаза горели ярче всех созвездий на небосводе.              — Ты красивая.              Она смущенно улыбнулась и отвела взгляд. Его прерывистое дыхание, треск бревен, вой метели за окном… Этот момент казался таким интимным, каким не смог бы стать даже высокий накал страстей в слиянии двух тел.              — Бредишь.              — Я сказал то, что увидел.              — Ты говоришь мне приятные вещи, только когда тебе плохо. Видно, в любви признаешься на смертном одре. Помнишь, как ты напоролся пяткой на гвоздь и заявил, что у меня красивые лодыжки?              — Лодыжки? Что за бред? Разумеется, не помню.              — А я помню. Каждое твое доброе слово, ведь их было так мало…              — Мало! — хриплым шепотом воскликнул Волот и сжал ее руку чуть крепче. От его горячего тела было невыносимо жарко, все равно что сидеть в вершке от костра. — Я все время говорю тебе, что ты хорошая хозяйка и умелая рукодельница, что ты вкусно готовишь и…              — Глупый. Это совсем не те добрые слова, которые мне хочется услышать.              Он опустил голову на подушку и тяжело вздохнул, выпустив ладонь Лады из своей. Лицо его расслабилось, веки потяжелели, и перед тем, как провалиться в сон, он еще долго перебирал в уме все добрые слова, которые он ей когда-то говорил. Снились ему какие-то страшные мрачные картины, злобные черные птицы, которые все норовили забрать у него Ладу, а он пытался отмахнуться от них отрубленными головами овец, но ни в одну птицу так и не попал. Его трясло, сон смешался с явью, и в какой-то момент он начал задыхаться, будто невидимые руки сомкнулись вокруг его шеи.              Наверное, это и были те самые твари, о которых говорила Лада, — проклятые пернатые отродья, что пытались отнять ее. Пошатываясь, в ледяном поту и с горящей грудью, Волот, сам не зная зачем, поплелся искать ее, с трудом волоча ноги. Она кормила кур в курятнике и, завидев его, так и опешила.              — Волот! У тебя жар! Ну-ка быстро в кровать! Горе луковое...              Почти силком она дотащила его до постели и укрыла одеялом до самой шеи, будто таким образом пыталась прикрепить к матрасу.              — Прости, я… Всякая ерунда снится, не бери в голову.              — Если не угомонишься, приведу целителя и он тебя заставит пить мочу.              О прошлом Волот не любил вспоминать, ведь там, где воспоминания о прошлом, там и воспоминания о маме. Она всегда нежно перебирала его длинные волосы пальцами перед сном, потому он теперь и стриг их коротко, но Лада все равно умудрялась водить по его голове рукой точь-в-точь так, как делала матушка.       Когда-то они часто рисовали вдвоем с мамой, а теперь он и не помнил, когда последний раз брал в руки писало. Многое отдал бы за то, чтобы прямо сейчас сесть за бересту и изобразить на ней Ладу, такую прекрасную в своей заботе и нежности.

≻───── ⋆✩⋆ ─────≺

      Как и любой безумец, когда Ратмир начал терять рассудок, он этого не понял. Началось все с провалов в памяти. Он стал забывать лицо Лады, потом, вроде как, вспомнил, но забыл, кем она ему приходилась. Какое-то время Ратмиру чудилось, что она его любовница, потом сестра, потом жена, потом снова любовница.              Как и любой безумец, Ратмир свято верил в то, что говорил. Когда Зорька умерла от ящура, он сказал: «Это Лада ее убила». Софья только смазанно покачала головой, однако разубеждать мужа не стала. В ее положении лишние побои были ни к чему. Когда Ганну начало тошнить, Ратмир сказал: «Это Лада ее отравила», невзирая на то, что в тот месяц многие отравились спорыньей и рвота донимала добрую половину деревни.              Черты лица Лады Ратмир зачастую видел в Софье, особенно четко в те моменты, когда заставлял исполнять ее супружеский долг, не обращая внимания на немаленьких размеров живот, и это мучило его, искажало его ослабевший разум.              Ганне теперь в отсутствие сестер доставалось втрое больше, и поначалу Лада была охвачена благородным порывом забрать сестру к себе, но вскоре романтика отошла на второй план, и в ее разум проникли здравые вопросы. Даже если Волот разрешит Ганне остаться, кто будет проводить с ней каждую минуту дня и ночи? Мыть? Кормить? Укладывать спать? Отказ от этой затеи Лада объяснила себе тем, что ей просто некогда нянчиться с сестрой, хотя на самом деле она ни в какую не хотела тратить время на возню с ней, и от этого было жутко стыдно, даже противно от самой себя. Ей хотелось стать героем, но положить лучшие годы на уход за немощной сестрой... К этому она была не готова. Все ее внимание сейчас целиком и полностью принадлежало барану Горицвету. Он и в зрелом возрасте был довольно проблемным, а на старости лет вообще собрал все болячки, какие только можно. Уход за ним стал для Лады докукой, и она приняла решение, что Ганну в придачу пока что точно не потянет.       — Я ужасная эгоистка, — думала она, кляня себя. А потом прятала свою совесть куда подальше, туда, где гнили самые постыдные думы.       Часто Лада смотрела в мутные старческие глаза Горицвета и читала в них осуждение. Казалось, дай ему только способность говорить, и он не пощадит ее.       — Баран тебе дороже родной сестры, мерзкая девчонка? На меня, значит, время нашла, а на Ганну — шиш. Все «потом» да «потом». Не будет никаких «потом», и ты сама это прекрасно знаешь, жалкая лгунья. Интересно, если бы Ганна была овцой, ты бы ее приютила?              А Верее, одержимой дурманом любви молодоженов, и вовсе не было дела ни до кого и ни до чего.