Это пройдет

      Лада и правда крепко уснула, едва ее голова коснулась подушки, и проспала несколько часов болезненным сном, в какой обычно впадают во время простуды. За это время Волот убрался во дворе, выгреб всю копоть и сажу, выкинул обгоревшие бревна, подмел, выпрямил непонятно от чего покосившийся забор и приготовил яичницу из оставшихся яиц.       Разум его занимало множество беспокойных мыслей. Он даже не запомнил, о чем говорил с жителями деревни, поблагодарил ли их за помощь, не понял, много ли времени прошло. Все происходило как в кошмарном сне, а дел было навалом. Что теперь будет с Ладой? С ними обоими? Только на горизонте засияло что-то светлое и счастливое, как оно тут же кануло в лету, точно рыба, сорвавшаяся с крючка. Конечно, разговоры о любви Ладе больше неинтересны, да и вряд ли ей теперь интересен сам Волот.       Когда она с утра пораньше вышла из комнаты, вся растрепанная, с одутловатым покрасневшим лицом, он уже ждал ее за накрытым столом. Эта нелепая попытка сделать вид, будто ничего плохого не произошло, расстроила ее еще больше. Она покосилась на него, не скрывая злобы, но все же смиренно села за стол и протерла глаза. В животе у нее требовательно заурчало.       — Как себя чувствуешь? — спросил Волот и потянулся к ней, чтобы приобнять, но в последний момент передумал. Сейчас его объятия будут ей как кость в горле. Сердце его сжалось от бессилия и сожаления — ей плохо, а он даже не может ничего сделать.       — Превосходно, — недовольно отозвалась Лада и с завидным аппетитом принялась за яичницу.       — Хочешь поговорить?       — Нет.       Он столько раз прощал ей все грехи, столько закрывал глаза на ее проступки, однако сейчас, когда ему так нужно было ее прощение, она не нашла в себе силы даже выслушать его. Напротив, изнутри Ладу распирало отчаянное сопротивление тому, чтобы смириться, отпустить и дальше делить быт с этим человеком.       — Тогда что делать собираешься?       Ей не хотелось думать о том, с кем в тот день был Волот и что вытворял, но мерзкие картины упорно всплывали в ее голове снова и снова. Конечно, он ничего ей не обещал и не клялся в любви, а муж и жена они только для вида. Ну, как она, дурочка, могла подумать, что все это по-настоящему? Теперь надо притвориться, что она тоже дала волю эмоциям не всерьез, что ей на самом деле плевать, а вчера она просто была сильно опечалена.              Тишина становилась невыносимой, однако Волот терпеливо ждал, когда же Лада ответит. Она отрешенно жевала, глядя куда-то сквозь него невидящими глазами. На лице ее застыла какая-то недобрая мысль.       — Делать вид, что тебя не существует.              — Как это делала твоя мать?              Вопрос резанул ножом по сердцу. Она выпрямилась, сжав вилку в кулаке так, что пальцы побелели, и впилась в него острым взором. Воспоминания из детства обрушились на нее разрушительной волной, и в какой-то момент глаза на опухшем от слез лице так потемнели, что она даже стала чем-то похожа на Ратмира. Нет, она не такая, как ее мать. И никогда такой не будет. Не станет замалчивать свои чувства, прятаться от проблем, не попадет под чужой гнет. И уж тем более не спустит с рук предательство. А это значит, что пора расставаться.              — Ладно, раз уж ты сам напросился на беседу… — протянула Лада приторно-злым голосом, предвещавшим что-то очень нехорошее. — Я тут говорила с Вереей. У нее и Драгана никак не получается с ребенком, так что детская комната пока пустует… Короче, они не против взять меня к себе погостить.              Волота словно ледяной водой облили. Что-то в нем в этот момент оборвалось, сломалось, рассыпалось на тысячи кусков. Мгновение он смотрел в одну точку, пытаясь осмыслить сказанное, но даже когда до него дошла суть, он не поверил своим ушам. Только не это!              — Ты хочешь… уйти?              Он надеялся, она скажет: «Нет же, ты все не так понял!», однако на ее лице застыло выражение твердой решимости, как будто она уже давным-давно все обдумала, просто дожидалась подходящего момента.              — Верно. Я все отказывалась от ее предложения, а теперь поняла, что, — она опустила голову и поковыряла вилкой в тарелке, избегая его взгляда, — что не могу больше с тобой жить. Вернее, не хочу. Сегодня соберу вещи, завтра меня здесь не будет.              Голос ее, ледяной, равнодушный, даже не дрогнул. Неужто ей и правда было так легко отказаться от него? От них? Волот расправил плечи, не отрывая от Лады пристального взгляда. Он всегда больше думал о ней, чем о себе, о том, как для нее будет лучше. Сейчас же наступил такой момент, когда он должен поступить не по совести, а как подсказывает сердце. И сердце кричало — он никогда не отпустит ее.              — Нет. — Это было сказано настолько непреклонным тоном, что Лада на миг вся стушевалась и растерянно поморгала, но быстро вернула себе самообладание, скривив губы в ухмылке.              — Ты не сможешь меня остановить.              — Смогу.              — Как? На цепь посадишь?              Он мысленно усмехнулся, оценивающе оглядев ее сверху вниз, точно примерял, каких размеров цепь ей подойдет. Вообще-то идея неплохая. И глупостей не наделает, и будет в безопасности.              — Если потребуется. Не горячись. В тебе говорят боль и обида, сейчас не стоит принимать поспешных решений. Тем более таких.              Покончив с яичницей, Лада вытерла полотенцем рот, но из-за стола выходить не торопилась, чтобы самолично поставить точку в этом разговоре. Волот весь кипел, хоть и старался сохранять видимость спокойствия.              — Ну, тогда уходи сам, — небрежно проронила она, пожав плечом, и эти слова обожгли каленым железом. — Во мне достаточно боли и обиды, чтобы выгнать хозяина из собственного дома. Где дверь, ты знаешь.              Она просто невозможна! Сущее наказание! Будь на месте Лады кто-то другой, он бы уже стер умника в порошок за наглость, не оставил бы от него мокрого места, но, как ни досадно, он был слишком влюблен, чтобы как следует приструнить ее. Надежда на перемирие рассыпалась в прах.              Собрав всю свою выдержку в кулак, Волот задумчиво глянул в окно, втянув носом воздух. Пейзаж больше не восхищал буйством красок — вместо зеленого огорода, усеянного оранжевыми репами и красными брюквами, глаз далеко не радовала голая черная земля. Все, что Лада с Волотом строили своими руками по досочке, превратилось в обгорелые развалины. Они не выяснять отношения должны, а думать, как быть дальше, как созидать, а не как рушить.              «Где дверь, ты знаешь».              Почему же так отозвалось что-то в голове на эти слова? Ухватить бы за хвост эту пролетевшую, как ястреб, мысль, не упустить, не забыть, додумать… Дверь. Он так и не починил дверцу в сарае!              Внезапно Волот сорвался с места и уже собирался оставить Ладу в недоумении, проронив:              — Останься здесь.              — Еще чего! — воскликнула она, бросившись за ним.              Курицы и свиньи, конечно, не спаслись, подумал он, но что, если овцам хватило ума выбежать наружу до того, как занялся пожар? Волот миновал расстояние до забора за считанные секунды, кровь стучала в его висках так, что голова трещала. Позади двора, прямо у покосившегося забора, на земле четко виднелись следы раздвоенных копыт, ведущие прямиком в лес. Лада тихо охнула не то от удивления, не то от радости и засеменила вперед, едва поспевая за Волотом с его огромными шагами.              Им пришлось бежать сквозь лес, через сломанные ветви и хлесткие листья, по муравейникам и упавшим деревьям. Время словно остановилось, казалось, даже птицы затихли в ожидании. Сердце Лады также замерло в страхе. Она боялась думать о чем-то плохом, но и о хорошем думать не находила в себе смелости, чтобы не сглазить, только тихонько молилась богам себе под нос. Охваченная надеждой, она с трудом перебирала ногами от волнения, однако, когда Волот протянул ей ладонь, гордость не позволила ответить на этот жест. Пусть лучше она будет беспомощно ползти по лесному опаду, но не возьмет его за руку.              Наконец раздался тихий шорох, и из-за полусгнившего дерева показались большие рога, закрученные, как два кренделя.              — Василек! — Не помня себя от радости, Лада бросилась к барану, весьма страшненького на вид, грязного, с шерстью в колтунах и репьями на боках, которые говорили о том, что странствия его были полны тягот и невзгод.              — Если кому-то еще удалось скрыться в лесу, я найду их всех для тебя, — сказал Волот. Но она даже не взглянула в его сторону — целовала лохматую сплюснутую морду, обнимала кучерявую шею, отдирала репей и плакала от счастья. Баран, казалось, при виде хозяйки тоже голову потерял от восторга. Он потоптался на месте, поднимая пыль и иголки, лизнул Ладе щеку, ткнулся носом в ладонь, а потом заорал так, что уши заложило.              — Домой, — тихо произнесла она, погладив Василька по голове.              «Не выйдет, — подумал Волот с досадой. — Чтоб баран просто взял и пошел туда, куда ему сказали? На то он и упертый баран. Жаль, я не догадался взять веревку…»              Однако, к его великому удивлению, Василек рысцой побежал рядом с Ладой, следуя за ней по пятам не просто как за пастухом, а за каким-то бараньим божеством, и это не могло не вызывать восхищение. Волот присоединился к ней сбоку, однако Василек заблеял и угрожающе наклонил голову, приготовившись боднуть в любой момент, словно считал Ладу дамой своего сердца, а Волота — соперником. Повинуясь странному ревнивому порыву, он закинул барана к себе на плечо, но тут же пожалел об этом, потому что Лада посмотрела на него как на идиота.              После утомительных скитаний по лесу ему удалось вернуть домой еще две козы и овцу с ягненком, за что удостоен он был одним только пренебрежительным взглядом, мол, не думай, что это что-то меняет. А все-таки поменяло — Лада вещи собирать не стала и в конечном итоге так никуда и не ушла. Разместить найденышей было пока некуда, благо погода стояла теплая, и теперь вся скотина временно обитала во дворе. С едой им помогала Верея, а в помощь Волоту Драган прислал несколько крепких плотников, и целую неделю они трудились не покладая рук, пока наконец на месте пепелища не появились новые сооружения, еще крепче и просторнее прежних. С несколькими мужиками, ясное дело, работа ладилась куда быстрее, чем в одиночку, сарай с курятником быстро утеплили соломой и дерном так, что в них можно было и самим жить зимой.              Видя, как Волот работает в поте лица с утра до ночи, Лада помогала ему как могла и больше разговор про свой уход не заводила. Надо сказать, она вообще никаких разговоров не заводила и вела себя довольно сдержанно во всем, что не касалось ее зверюшек и восстановления огорода. Остальных обитателей двора, которых было уже не вернуть, она оплакивала долго, много молилась и рыдала ночами в подушку, но жизнь, хотелось ей того или нет, понемногу возвращалась в привычное русло.              Волот никак не мог найти возможности объясниться с ней — в последнее время им было как-то не до семейных склок, да и словами они перекидывались четко по делу, как соседи.              — Влас готов отдать часть своей скотины. И куриц. В обмен на выпивку.              На самом деле Влас не так уж сильно горел желанием расстаться со скотиной, просто жрецам обычно никто не отказывал.              — Хорошо.              Всего лишь «хорошо». Не «какая чудесная новость!» и не «как я рада!». Просто «хорошо». Волот всей душой надеялся увидеть, как глаза Лады засверкают радостью, но она даже не посмотрела на него. Они стали друг другу чужими, а от этого сердце разрывалось на части.              — Суп я сварила. Хлеб у печи.              — Спасибо.              И на этом все.       На отшибе неумолимо приближалось лето, и основные весенние посадки подходили к концу, что было вдвойне досадно для Лады за неимением нормального огорода. Трава стала высокой и сочной, гомон птиц умолкал разве что глубокой ночью, а веселая суета и непринужденная болтовня жителей доносились с каждого угла. Наступило время, когда деревня по-настоящему жила, пусть и не так счастливо, как хотелось бы.       Как известно, беда не приходит одна, и, едва пострадавшие от грозы немного пришли в себя, на смену этой беде пришла новая. Полчища здоровенных крыс атаковали деревню, тащили из закромов все, что могли найти, повсюду оставляли помет и плодились с бешеной скоростью. Драган приказал выделить из общих запасов крысиный яд в каждый дом, но Волот этому не очень обрадовался — его беспокоила любая опасная вещь, которая находилась близко к Ладе. Встал насущный вопрос: куда же деть отраву? В подпол — слишком далеко, на кухню — слишком близко, в спальню — вообще бред какой-то.              — Запоминай, я кладу это вот сюда, — раздельно проговорил он, убирая яд на самую верхнюю полку, до которой Лада едва ли могла дотянуться без табурета. — Трогать нельзя. Нюхать тоже. Пробовать на вкус тем более.              Она сердито насупилась, скрестив руки на груди, и вся побагровела от негодования. Нет, ну он издевается!              — Я не дура. Не дитя. И прекрасно знаю, что из себя представляет крысиный яд.              Волот виновато потупился и развел руками. Пожалуй, иногда его забота и правда бывает чересчур навязчива.              — Знаю, извини. Просто я за тебя волнуюсь.              Назавтра Лада как ни в чем не бывало отправилась стирать к реке с полной корзиной одежды. Настроение у нее было приподнятое, замысловатая прическа из сплетенных косичек — красивая, и погода стояла солнечная. Она чуть ли не лопалась от желания с кем-нибудь поболтать и поделиться жизненной мудростью. С кем-то, кроме Волота. С Вереей их разговоры неизбежно сводились к нему, а сегодня Ладе не хотелось, чтобы ее жалели. Напротив, она тосковала по досужим сплетням с подругами и восхищенным возгласам поклонников, которых до свадьбы у нее было в изобилии. Ах, если бы она только не влюбилась, если бы не принесла в жертву свою красоту и свободу… Да она бы стала самой завидной невестой на отшибе! Теперь она почти что одинокая женщина, как же все вернуть назад, когда на ней клеймо этого дурацкого супружества?              Заметив столпотворение у одной из нив, Лада проворно подлетела ближе, как птичка, чтобы узнать, из-за чего весь сыр-бор, и, если удастся, вставить свою лепту. Люди были чем-то встревожены, все охали, ахали и шептались, глядя в одну сторону. Она поднялась на носочки и посмотрела поверх голов: через зеленый ковер из колосьев кто-то то ли выкосил, то ли вытоптал огромную надпись: «Я тебя люблю, Л». На первой букве имени, слава богам, поле закончилось, ведь за такое люди бы наверняка вырвали Ладе сердце или сожгли заживо, как только узнали, что это все из-за нее. Такого дерзкого поступка деревня еще не видывала.              — Вот поганцы! — крикнули из толпы, пригрозив пальцем невесть кому.              — Да ладно вам, — хихикнула одна женщина, которая, казалось, была разгневана меньше всех. — Дело-то молодое… Мой, помнится, в юности под окнами песни мне горланил. Вот смеху-то было!              — Ну, сравнила! — донеслось с другой стороны, и слова утонули в шуме жарких споров.              Ладе вдруг стало так хорошо, тепло и радостно на душе, что она не выдержала и подпрыгнула на одной ножке, расхохотавшись в голос, чем вызвала гнев впереди стоящей девицы. Та резко развернулась, тряхнув огненно-рыжими волосами, и вперила в нее укоризненный взгляд.              — Тебе смешно? — прорычала Тата и вся раздулась, точно лягушка. — Мы и так еле сводим концы с концами, а тут какой-то болван уничтожил несколько рядов пшеницы.              Тут Лада вспомнила, как несколько лет назад Тата при всех шлепнулась лицом в грязь, и ей стало еще смешнее, но, взяв себя в руки, она сделала пристыженный вид и даже сумела виновато отвести взгляд.              — Может, он просто сильно любит свою «Л»? — скромно пролепетала она, с трудом сдерживая ликующий хохот.              — Сильно любишь — цветочки дари, а на общественную собственность не посягай!              Лицо Лады удивленно вытянулось. Непонятно как девица умудрялась даже при своем небольшом росте смотреть на нее сверху вниз. В какой момент эта сиплая тихоня, которая все боялась поднять взгляд и заговорить с дружелюбно настроенной детворой, стала заядлым громогласным общественником? Не была бы Тата такой врединой, она взяла бы у нее пару уроков уверенности в себе и, возможно, даже записала бы ее в свои подружки. По крайней мере, она одна из немногих, кто не дразнил Ладу дылдой в нежном возрасте, и это делало ей честь.              Неожиданно из толпы выбежал Новак и шепнул что-то Тате на ухо, после чего они оба скрылись среди широких спин. Лада проводила их подозрительным взглядом. Что может быть общего у этих двоих? Один чудной, другая еще чуднее. Для выяснения обстоятельств уже примчался Драган, и она боялась, что если встретится с ним взглядами, то точно не сможет скрыть потешенного самолюбия, улыбнется во весь рот и тем самым выдаст себя. В общем, она поспешила ретироваться и решила обдумать увиденное как-нибудь потом, а сейчас ее распирала гордость. Никакие поклонники и подруги ее больше не волновали, и почему-то хотелось заорать во всеуслышание: «Это все Волот! И это для меня!»              Когда Лада явилась к Верее домой, не рискнула выложить все как на духу — она наверняка проболтается Драгану, и тот накажет Волота, а потому поведала обо всем обтекаемо, без подробностей, просто чтобы узнать ее мнение. Кроме того, доказательств у нее все равно не было, только внутреннее чутье, которое подтверждало, что другого такого безумца во всем свете не найти. Ну, неужто он ждал, что после этого она сразу кинется к нему в объятия? Чтобы это произошло, придется все поля в округе загубить.              Верея слушала ее догадки про Тату и Новака без толики интереса, и это немного задело Ладу. Она была очень воодушевлена мыслью, что на отшибе появилась новая пара, так еще и пара мятежников, но сестре, к ее досаде, как будто бы было все равно.              Новак всегда казался ей слишком правильным. Если уж Волот — цепной пес Драгана, то Новак — вообще его подстилка для ног. Без семьи, без родных, его считали чужаком еще с того момента, как он пришел в деревню из тумана. Человек-загадка. Однако, что заслуживает особого уважения, он не растерялся, не опустил руки и крепко цеплялся зубами за любую возможность завоевать доверие. Возможно, и в жрецы он подался, чтобы на него смотрели, разинув рот, и не прогадал. Казалось, Новак прогрызет себе путь к успеху любой ценой и пойдет по головам. Он был готов и лебезить, и заискивать, и подлизываться, и подстраиваться под тех, кто имеет влияние. Его таинственный, непостижимый взгляд иной раз не давал Ладе покоя — так и хотелось вскрыть его черепную коробку, чтобы узнать, о чем это он там думает.              — Драган бесится, когда я лезу в его дела, — сказала Верея, беспощадно вонзая иголку в будущую поневу. — Но, чтоб ты знала, Новаку я доверяю как себе. А Ничейная… да пес с ней. Отшельничество сближает людей.       До позднего вечера они перемывали кости своим мужьям и пробовали всякие душистые благовония и масла, изготовленные в угоду старейшине. Есть все-таки какие-то преимущества у тех, кто стоит у власти.              — Он совершенно бессовестный, — сказала Лада и вдохнула терпкий древесный аромат. — Вот этот вкусный, с серой наклейкой… Ну, неужели так сложно поползать у меня в ногах и поунижаться?              — Да забирай все, какие нравятся… Тогда ты бы простила его, конечно. Но смогла бы уважать? — Верея уселась на пол, подмяв под себя ноги, и задумчиво уставилась в потолок. — Ах, неужто гордость стоит целого века одиночества?              На радостях Лада распихала по карманам несколько скляниц с теми настоями, которые показались ей наиболее приятными. Хоть какая-то приятность среди беспросветной тьмы.              — С этой свадьбой все так сумбурно получилось, я и глазом моргнуть не успела, а уже стала его женой. Это как-то неправильно… Я не вчера родилась, знаю, Волот молодой и хочет погулять. Но почему же так больно? Если бы я его не любила, все стало бы куда проще.              Верея откупорила одно из масел, с упоением вдыхая запах душицы, и заговорила с видом всезнающей, мудрой женщины:              — Ты пойми, сестренка, когда они этим местом изменяют, — одна ее рука потянулась вниз, между ног, — вообще наплевать. Главное, чтобы не этим, — другая рука метнулась вверх, тыкнув указательным пальцем в лоб.              Погруженная в нехорошие мысли, Лада тяжело вздохнула и высунула голову в окно, любуясь красотой золотого часа. День клонился к закату. Скот с пастбищ загоняли обратно в хлева, крики птиц сменились стрекотом сверчков, и люди все сновали туда-сюда. У Вереи тоже было еще много дел — принести воды из колодца, приготовить ужин, закрыть кур в курятнике, — но никак она не могла выгнать родную сестру, еще и в таком удрученном состоянии.              Рядом с домом старейшины было непривычно оживленно, в отличие от избы Волота. А Ладе было по сердцу уединение, близка тишина и нравилась безлюдность. Все это она не променяла бы ни на что другое.              — Ей-богу, не знаю, чего ему не хватает. Готовить умею, дом держу в чистоте, платья у меня красивые. — В подтверждение своих слов она поправила лиф, по ее задумке опущенный ниже уровня плеч, чтобы были видны ключицы. — Разве что ноги не раздвигаю, но он, вроде как, сам того не захотел.              Верея поддакнула, понуро сжав губы в ниточку, и разговор пошел по спирали. С каждой минутой необъяснимая пустота в груди у Лады становилась все глубже. Ей вдруг померещилось, что все это уже когда-то происходило, что они вот так вот уже сидели на полу когда-то и болтали, только рядом еще и была Ганна. Их ведь всегда было трое. Три сестры, три подруги. И то, что они с Вереей теперь делают вид, будто Ганны нет и никогда не было, просто омерзительно.       — Ты не справлялась о Ганне? — спросила Лада, резко сменив тему. Верея закатила глаза так, будто услышала полную чушь. У нее всегда вызывало гнев то, что ее печалило, но со стороны все это притворство выглядело как обыкновенная трусость. Трусость признать то, что не дает покоя им обоим.       — У кого мне о ней справляться? Недалекой матери? Или сумасшедшего отца? Ты как скажешь, Лада, хоть стой, хоть падай, тебя прибить иногда хочется.       — Я просто подумала… ну… вдруг ты знаешь, как у нее дела…       — Со своими делами разберись сначала, — выплюнула Верея, бросив на Ладу быстрый злобный взгляд. — И нечего через меня отмаливать свои грехи. Думаешь, если вчера бросили сестру, а сегодня ненароком уточнили, не избили ли ее до полусмерти, то все — мы опять стали хорошими? Может, ты и любишь поиграть в святошу, а я прекрасно знаю, кто я такая, и не стесняюсь этого. Ганна всегда была любимицей — вот пусть теперь и получает всю родительскую любовь, какая осталась. А если тебя это не устраивает, делай что хочешь. Только меня не впутывай, я не собираюсь строить из себя праведницу.       Бросили… Никто из них еще никогда не говорил об этом прямо, не произносил этого слова вслух, хотя оно и застыло на устах у обеих уже не первый год. Может, каждая в глубине души надеялась, что другая взвалит эту ношу на свои плечи. А может, Верее с самого начала было плевать, просто Лада зачем-то убеждала себя в обратном. Конечно, ей хотелось быть доброй, хотелось слыть великодушной, только так, чтобы не утруждать себя всякими неприятными хлопотами. Собственная доброта вдруг показалась ей хрупкой, как яичная скорлупа. Да и была ли она вообще когда-то доброй? Или ей просто нравилось в это верить?              Волот так разволновался, когда Лада не вернулась домой дотемна, что уже собирался было пуститься на поиски, но с горем пополам остановил себя. Она и так выставила его дураком, когда прыгнула в койку к Озару, а если он сейчас будет бегать по всей деревне с выпученными глазами и заглядывать в каждый угол, то они оба станут настоящими посмешищами. Ему было плевать на общественное мнение, но не на слухи, которые пускали про Ладу базарные бабы.              Чтобы удержать себя дома и точно никуда не пойти, как бы ни был велик соблазн, он напился вдребезги, да так, что лыка не вязал. С каждым новым глотком вишняка ярость проникала в кровь все глубже, а беспокойство давило на грудь, сжимало глотку, как в петлю. Время было уже за полночь, тревога росла как на дрожжах, а треск бревен в печи действовал на нервы. В конце концов не выдержав, Волот вскочил со скамьи, намереваясь отправиться в путь, даже несмотря на то, что на ногах стоял с трудом. Лада ведь совсем одна, в темноте, такая беззащитная в этой деревне, полной опасностей, и пусть она делала его жизнь невыносимой, но без нее жизнь стала бы невозможна вообще… Благородный порыв прервал скрип входной двери, и Волот опустился обратно на скамью как ни в чем не бывало, приняв расслабленную позу. Сейчас он испепелит ее, растопчет, разорвет на куски за то, что заставила беспокоиться, а потом обнимет и расцелует.              Едва Лада шагнула в коридор и увидела приглушенный свет за дверью, сразу же поторопилась под шумок скрыться в своей комнате, чтобы избежать встречи с Волотом, как вдруг из кухни донеслось настойчивое:              — Подойди.              Странно, но пьяный Волот всегда представлялся ей милым и смущенным, со славной улыбкой и морщинками в уголках глаз, однако теперь, когда она увидела его сидящим за столом рядом с бутылками, перед ней предстал не человек — зверь, глаза которого недобро горели в свете пламени. В голове у него была каша, шум стоял в ушах, а стены в комнате, казалось, дрожали от напряжения.              — Где ты была все это время?              На миг Лада вернулась в детство, в тот момент, когда она во время уборки пропустила одну полку и не вытерла с нее пыль, а отец после вызвал ее на важный разговор, и по одному только виду его было очевидно — сейчас ее ждет хорошенькая взбучка.              — У Вереи, — ответила она, переминаясь с ноги на ноги.              — Почему так поздно вернулась?              От оценивающего взгляда, которым Волот смерил ее, по спине пробежал холодок. Впервые Лада всецело поняла, в чем смысл выражения «раздевать глазами».              — Я должна перед тобой отчитываться?              «Раз он делает все, что хочет, почему это мне нельзя?» — заключила она, поразмыслив, и эта мысль придала ей сил. Она выпятила грудь колесом, раздув щеки от важности.              Сперва он хотел честно признаться: «Нет, просто я переживал», но потом в нем взыграл нехороший азарт. Уголок его губ нервно дернулся, и Волот неожиданно для себя выпалил:              — Да. Должна.              С этими словами он поднялся с места и приблизился к ней плотную, зарываясь рукой в копну спутанных волос. Увидев перед собой неровно застегнутую рубаху, из-под которой виднелась крепкая грудь, Лада тяжело сглотнула. Волот двигался медленно, как хищник, который подкрадывается к добыче, но, невзирая на это, она совсем не испытывала страха. Скорее, какой-то нездоровый интерес. Ткнувшись носом в ее макушку, он глубоко вдохнул горький древесный запах, больше похожий на мужской, и хрипло усмехнулся.              — Чем от тебя пахнет?              Лада задрала голову, встречаясь с ним взглядами, и поежилась от холода, который пробирал ее до костей, хотя в избе было до жути душно. Волот внезапно превратился в омут, в который она была готова погрузиться, не отдавая себе отчет в том, как это опасно. Из ее уст прозвучала жалкая попытка остановить грехопадение:              — Я хочу спать.              Голодными глазами он окинул сверху вниз ее ядовито-зеленое платье, непозволительно открытое, без бретелей, с черной тесьмой и обтягивающей талией. Да когда она вообще успела его сшить?              — Почему ты одета в это?              Брови Лады изумленно приподнялись на лоб. Надо же, впервые за эти годы он поинтересовался ее нарядом.              — Потому что к началу лета, — раздельно проговорила она, — у погоды бывает интересная причуда… м-м… знаешь, становится жарко. Жар-ко. Может, слыхал такое слово?              Воспаленному воображению мерещилось, будто она открыто потешается над ним и пытается одурачить. Голова пошла кругом, живот скрутило, и в мгновение ока у него снесло крышу. По сравнению с тем состоянием, которое наступило сейчас, все, что было до этого, можно считать трезвостью. Сам не зная что творит, Волот сжал пальцами ее щеки, не больно, но достаточно крепко, чтобы удержать на месте, и мысль о том, что он может раздавить ее голову как орех, его развеселила. Не то зарычав, не то рассмеявшись, он заговорил, выдавливая из себя каждое слово:              — Я не хочу, чтобы кто-то видел твои плечи. Не хочу, чтобы кто-то видел твою грудь. Шею.              Охнув от возмущения, Лада отпихнула его от себя. Это ведь не Волот говорит, это говорит вишняк в его голове. Верно?              — Ты сейчас ведешь себя как пьяная скотина.              Он скривился так, словно ударился мизинцем о стену, и резко притянул ее к себе за плечи. Теперь голая грудь с редкими волосками была прямо перед ее носом, так близко, что она могла бы коснуться ее губами, если бы подалась вперед. Зверь, который все это время покоился у него внутри, просился наружу.              — Неужто ты думаешь, что я могу захотеть кого-то, кроме тебя? Ты так слепа, даже не замечаешь, как я смотрю на тебя каждый день. Каждый чертов день. Когда ты пьешь воду…              — Хватит, — отрезала Лада, хотя на самом деле ей хотелось, чтобы Волот продолжил. И он продолжил.              —… я представляю, как мои руки касаются твоей шеи. Когда ты наклоняешься, я представляю, как обнимаю тебя сзади. Когда ты сидишь, я представляю, как ты сидишь на мне…              Она смущенно отвела взгляд и разомкнула губы, намереваясь ответить, что он такой не один и она тоже много чего представляет, но не сумела подобрать слов.              — Нет, не отворачивайся. Смотри и слушай, потому что трезвый я трус и никогда не наберусь смелости в этом признаться. И если мне придется довольствоваться фантазиями до конца своих дней, значит, так тому и быть. Если ты захочешь, чтобы я остался твоим другом навеки, я останусь другом, только вот не могу обещать, что перестану тебя любить. Друзья… Фу, какое же мерзкое слово! Знаешь, когда я думаю о том, что кто-то, помимо меня, смотрит на твою шею, я хочу выколоть всем глаза. Как думаешь, это нормально? Это по-дружески? Наверное, не очень…              — Замолчи… — выдохнула Лада, и Волот тут же украл губами ее дыхание вместе с самообладанием, да так рьяно, что зубы клацнули друг о друга. И если бы у них не было одного безумия на двоих, она бы непременно его оттолкнула, отчитала, освободила себя из плена этих объятий, но запах вишни и дыма одурманил ее сильнее любых благовоний.              «Вот сволочь, — пронеслось у нее в голове, когда он дал ей небольшую передышку, чтобы с новыми силами ворваться в ее рот, — снова курил».              Лада сама не поняла, как обвила его шею руками, готовая упасть в грубые руки и отдать себя всю без остатка. Таким, как Волот, явно нельзя столько пить, и даже после поцелуя эта его темная сторона, которую доселе никто не видел, не перестала властвовать над ним. Его все несло и несло куда-то, хотя язык уже заплетался, розоватые щеки стали красными и гладкими от пота, а образ Лады расплывался перед глазами, превращаясь в размытое пятно с круглыми глазами. Она захлебнулась стоном, совершенно перестав понимать, с чего бы это она должна противиться своим чувствам, и как раз в этот момент Волот все испортил.              — Ну, скажи, ты думаешь обо мне? Думаешь ведь, я знаю, наверняка думаешь, когда за тобой закрывается дверь и твоя рука лезет под подол сарафана…              Размахнувшись, она прописала ему такую смачную оплеуху, что у него в ушах зазвенело. Он улыбнулся на удивление непринужденно, но не двинулся с места, не потер горящую щеку, будто признавая, что получил за дело.              — Как протрезвеешь… — она хотела бы добавить: «поговорим», но желание разговаривать с ним у нее совершенно пропало, — не подходи ко мне.              Лада никогда не видела Волота таким, но этот осколок его личности взбудоражил ее воображение и поразил в самое сердце. Теперь он представлялся ей не просто мужчиной, а сильным, властным мужчиной, способным взять ее и утащить в пучину греха, где будет творить с ней какие-то ужасные вещи. И она должна была чувствовать омерзение, но, оказавшись в своей комнате наедине с собой, тут же оперлась спиной о дверь и закрыла лицо руками, отгоняя воспоминания о том, как ее хватали мускулистые руки, как вкрадчивый шепот щекотал кожу и как его требовательные губы ловили ее.              Волот думает о ней! И как она должна была это понять, если выражение его лица почти всегда непроницаемо? Если взгляд его чаще всего приковывали свитки и самокрутки, да что угодно, только не она в своих чудесных платьях? Что-то не складывалось — если уж он так лелеял мысли о близости с ней, зачем побежал налево? Не повел бы он себя как похотливый забулдыга, можно было бы разговорить его и выведать еще что-нибудь любопытное, а потом уложить спать и сделать вид, будто никакого разговора и в помине не было.              Наутро, протрезвев, Волот, конечно, сто раз пожалел о том, что натворил. Это ж надо было усугубить и без того непростую ситуацию парой бутылок. Или парой-тройкой? Он очень давно не напивался так сильно и только теперь запоздало вспомнил почему. Хмель всегда завладевал его разумом по щелчку пальцев, и, собственно, с тех пор ничего не изменилось — добрую половину произошедшего он даже не помнил и все утро сокрушался о том, что же такого он мог вчера наговорить Ладе. Воспоминания его обрывались на словах: «Где ты была?»              Превозмогая головную боль и тошноту, Волот собрал все свое мужество в кулак и стал терпеливо ждать неизбежного. Когда Лада встала, он был готов к сиюминутному скандалу после того как сказал: «Прости за вчерашнее», но она ответила почти добродушно: «Перепил, с кем не бывает?» и как-то странно на него поглядела, больше не сказав ни слова. Но, боги, что это был за взгляд! Такой, словно она знает какую-то его тайну, которую он и сам не знает, как будто она застала его за чем-то совершенно непристойным и уже рассказала об этом всей округе. Теперь она ходила по дому вся из себя, выгибала спину, трогала шею, принимала странные позы, а когда Волот порывался обсудить с ней хоть что-то, снова пускала в дело этот загадочный взгляд, от которого его оторопь брала. В общем, все стало еще хуже, чем было.