Это пройдет

      За завтраком Лада вела себя странно. В смысле, она вела себя как обычно, и это было странно. Жевала молча, на Волота не смотрела, разговор не поддерживала, когда он пытался его завести. И произошедшее между ними обсуждать явно была не намерена. Никакой новый виток в их отношениях не ощущался, как если бы ничего не изменилось. С другой стороны, чего он от нее ждал? Что она начнет кричать как ворона? Прыгать на одной ноге? Сделает кувырок? Ее безразличие настолько выводило из душевного равновесия, что лучше бы она злилась на него. Он ел медленно, то и дело оценивающе поглядывая на нее. Как правило, если Лада надолго замолчала, значит, задумала что-то нехорошее.              — Правда, что у мальчиков опускаются яички в подростковом возрасте? — вдруг выдала она.              Яичница застряла где-то в горле, вилка выпала из его руки и со звоном упала в тарелку. Волот зашелся кашлем, и она стремглав подбежала к нему, чтобы постучать по спине. Интересно, что такого он сделал этой ночью, что могло натолкнуть ее на эту мысль? Только когда удушающий приступ отпустил, он вытер рот утиральником и заговорил:              — Я, конечно, понимаю, что вас с Вереей очень интересуют… подобные темы, — он взял в руку вилку так, что пальцы побелели, — но могу я попросить тебя не обсуждать их хотя бы за столом?              Лада уселась обратно как ни в чем не бывало и проглотила оставшийся кусок яичницы, затолкав его в рот целиком. Ему же это яство теперь не казалось таким уж вкусным. Да и вообще съедобным. Голод куда-то испарился, в животе заклокотало.              — Это не Верея, а Голик.              — Голик? — удивился он, напрягая память. — Странный мальчик. Как-то помочился на идол прямо во время богослужения. Я думал, Ингигерда его заживо сожрет, но нет. Просто отлупила как следует.              Она цокнула языком, покачав головой, и принялась не спеша собирать грязную посуду.              — Волот, — голос ее звучал строго, и все же в нем сквозила усмешка, — детей бить нельзя.              — Да, — задумчиво протянул он. — В следующий раз пусть погладит его за это по голове… Так когда же вы успели пообщаться?              Она в двух словах рассказала ему о случае на ярмарке, в особенности про все, что ей наплел Голик. Россказни мальчика Волот воспринял с сомнением. Кто доверит этому сорванцу какие-то серьезные дела, еще и заплатит золотом? Звучит как обычная детская выдумка.              — И ты ему поверила? Он же просто хвастун.              — Ты не ответил на вопрос.              Говорить об этом было неловко, тем более с Ладой. Но пусть лучше она узнает от него, чем побежит допрашивать Верею.              — Ну… они не совсем опускаются. Скорее, растут. Становятся больше и тяжелее, что ли? — Его щеки загорелись, и он потер лицо ладонями, не веря в то, что и правда обсуждает это с ней. — Черт возьми, Лада, никак в толк не возьму, зачем тебе вообще это?              Она бросила на него снисходительный взгляд, как будто ответ проще пареной репы.              — Вдруг у нас родится мальчик? Ему может понадобиться мой совет, а я ничего не знаю о мальчиках.              — В таких вопросах давать советы должен отец. Ты не согласна со мной?              Лада как-то холодно пожала плечом и отнесла тарелки к лохани с водой. Уж явно она не походила на человека, у которого сегодня была восхитительная ночь. Должно быть, он себя переоценил.              — Пойду ополоснусь, — бросила она через плечо и отряхнула ладони.              То есть она сейчас уйдет, а он так и останется с тяжелой недосказанностью и снедающим чувством вины? Нет, так дело не пойдет. Волот поймал ее за запястье и сжал, несильно, но достаточно крепко, чтобы удержать на месте.              — Хочешь, вместе помоемся?              Она покачала головой, глядя ему в глаза.              — Нет. Мне надо побыть одной.              В этом не было ничего ужасного, но раньше он никогда такого от нее не слышал. Напротив, понятие личного пространства Ладе было чуждо и многие вещи, которые можно сделать и в одиночку, она любила делать вдвоем. Умудрилась за несколько часов поменять свои жизненные устои?              — Если я сделал что-то не так, лучше скажи прямо сейчас. Потому что потом я снова это сделаю и тебе снова не понравится. И не вздумай ответить: «Тебе не понять этого чувства», а не то я откушу тебе палец.              Она мягко улыбнулась и качнулась вперед, переплетая их пальцы между собой. Вид у нее был отстраненный и слегка загадочный. Но, вроде, довольный.              — Как ты и сказал, я не пожалела. И не разочаровалась. Просто мне сейчас хочется как следует омыться. Попялиться в стенку. Подумать о смысле жизни. Понимаешь?              Он кивнул и коснулся губами ее костяшек, с трудом заставив себя выпустить ее руку из своей. Притворился, что понял, а на деле лишь мечтал понять. Вот бы вскрыть ее голову и взглянуть, как там все устроено… Должно быть, он и правда слишком тревожится. Или придает многовато значимости их близости. Хотелось стать особенным для Лады, но, возможно, он всегда был для нее особенным и делать ему для этого ничего не нужно…              Внезапный стук в окно выбил его из мыслей. Волот вздрогнул и недовольно засопел. Что за баран, точнее, незваный гость будет стучать в окно, а не в дверь? Застигнутый врасплох, он встал и резко распахнул створки, щурясь от ослепительных солнечных лучей. В окно просунулась белобрысая голова Солохи, едва помещаясь в форточке. Она широко улыбнулась ему, оголив ряд белых зубов, но мечущимся по кухне взглядом, похоже, искала Ладу.              Солоха с самого детства была челядью во дворе старейшины, как и мать ее, и бабушка, и прабабушка. Сейчас прислуживала в основном Верее, а иногда, когда та давала ей вольную, разносила по деревне всякие вести и гостинцы, как посыльная. На отшибе даже сложилась поговорка «Солоха на хвосте принесла». Одета она всегда была вычурно, любила броские головные уборы, да и на украшения для своей приближенной Верея никогда не скупилась.              — Солоха? — Лада, которая успела только нагреть воды и метнуться за полотенцем, приблизилась к окну. Она подумала, это какое-то тайное послание от Вереи, и бросила на Волота многозначительный взгляд, чтобы тот ушел. Он, разумеется, не двинулся с места, насторожившись. В глаза ему бросились причудливые узоры на запястьях Солохи, похожие на цепь из обережных символов. Сначала он подумал, это обручи, но пригляделся и понял, что нет — это такой объемный рисунок. Интересно, чьих рук дело? Вроде бы, волхв умеет наносить похожие штуки на кожу углем, Волоту даже пару-тройку раз доводилось видеть его работы на ком-то. Линии, как правило, выглядели небрежными и расплывчатыми, а тут — ровные и цветные.              — Привет! — пискнула девушка, помахав руками, и вцепилась в горбылек. — А я тут шла от Вереи, иду, думаю, надо бы смородины собрать для компота. Смородина плохая в этом году, Сирин так сказала. Я ее на пригорке встретила, как раз когда смородину искала. А она говорит, дескать, плохая она, горчит очень, ну я и подумала, не буду собирать. А она говорит, лучше жимолость собрать, жимолость хорошая. У нас-то на огороде нет совсем ягод, некогда мне в земле ковыряться…              — Ты можешь толком объяснить, что тебе надо? — не выдержал Волот. Ее высокий голос действовал на нервы.              — Так я вот и рассказываю, — снова затараторила она, трусливо зыркнув на него, — встретила Сирин, вроде, все про ягоды да ягоды судачили, а потом она мне говорит, мол, скажи Ладе, чтобы ко мне зашла, да срочно. Я говорю, так я всяко буду теперь мимо ее избы проходить, мне же домой идти все равно. Она говорит, ну хорошо тогда, вот и передашь весточку мою. Я спрашиваю, дескать, еще кому что передать? А то я всяко пойду через деревню теперь, меня хозяйка отпустила. Она говорит, не надо, только Ладе передай, ждать ее буду сегодня. Только Ладу, больше никого.              Лада чуть прямо на месте не лишилась чувств. В ушах зашумела кровь, пол под ногами затрясся. Со страху она вцепилась в полотенце и убежала, только пятки засверкали. Дверь в мыльню громко хлопнула. Волот проводил ее спину обеспокоенным взглядом и задумчиво пожевал губы. Все это выглядело по меньшей мере подозрительно. Не то чтобы он в чем-то ее подозревал, но все же… Солоха только глазами похлопала и глупо улыбнулась. Повисло неловкое молчание.              — Эм… Спасибо, Солоха, — бросил он и захлопнул створки прямо перед ее носом. Тревога расползалась у него в груди ядовитой змеей. Зная непростой характер Сирин, оставлять Ладу с ней наедине он опасался. Хотя и Лада не из робкого десятка, в обиду себя не даст. Да вообще, что это за секреты такие? Почему Сирин лично не явилась? Почему сперва не переговорила с Волотом, главой семьи? Если он явится к ней вместе с Ладой, она его, дело верное, даже не порог не пустит. Ну и ладно, если что, можно и за дверью постоять.              Известие о том, что Сирин немедля хочет видеть ее у себя, породило у Лады ледяную волну мурашек по позвоночнику. А еще панический страх и кучу вопросов. Что ей нужно? О чем будет идти речь? Вдруг она неизлечимо больна и знает об этом только Сирин? Нужно ли как-то подготовиться к встрече? Что с собой взять? Как себя вести?              «А если не пойти? — размышляла Лада, заперевшись в мыльне на засов, как будто здесь можно было спрятаться от всего мира. — Да, просто не приду, и все, якобы не знала, не ведала… Нет, тогда Солохе попадет. А если, скажем, я захворала? Нет, это еще глупее, раз захворала, то тем более надо к целителю идти. Соберись! Вдох. Выдох. Не на плаху ведут, как-никак! Страх — вот кто мой главный враг, а не Сирин. Страх убивает разум».              Так она сидела в купели целый час, пока кожа не сморщилась и вода не остыла. Сидела, обняв руками ноги, и тряслась, как заяц. Волот робко постучал в дверь.              — Ты часом не… — Он хотел спросить, есть ли у нее какое-нибудь объяснение внезапному приглашению, но тут же осекся. Если бы было, она наверняка бы не дала стрекача. — Я могу сходить вместо тебя.              — Нет! — злобно рявкнула она. Неужели он настолько не верит в ее самостоятельность? Это задело. Или думает, что она что-то скрывает? Это задело еще больше.              — Тогда можем сходить вместе. Если тебе страшно.              Послышались всплески воды и топот босых ног по полу. Лада ответила не сразу, значит, обдумывала его слова. Но в конечном итоге решила пойти на принцип.              — Ничего мне не страшно! Я взрослый человек, в конце концов! — Прозвучало довольно неубедительно для того, кто целый час прятался в мыльне неведомо от чего. Волот только рукой махнул. Хочет что-то кому-то доказать? Да пожалуйста. Не съест же ее Сирин, в самом деле. Наверное. Как бы то ни было, вреда Ладе она точно не причинит, хотя бы потому что Волот знает ее маленький секрет…              На всякий случай Лада собиралась как на праздник. Надела сарафан с закрытым горлом, волосы распустила, как бы чтоб быть целительнице ближе по духу, повязала тесемочный ремешок на талию. В общем, копалась она так долго, что чуть не передумала идти. Перед тем как выбежать из дома, она мельком посмотрела в зеркало. Белая как смерть, Сирин со своей смуглой кожей испугается, когда ее увидит. Чтобы вернуть себе естественный румянец, Лада пощипала себя за щеки и улыбнулась своему отражению, но улыбка получилась натянутой и даже какой-то несчастной. Боязно, не на гулянку пригласили все-таки и не в гости.              Изба Сирин по форме напоминала гриб — огромная крыша, устланная соломой, на совсем небольшом строении. Так же, как изба Волота, она находилась у самого леса и была окружена высоким забором, который только подчеркивал желание уединиться. Огород зарос сорняками и кустами, и к дому нужно было бы пробираться через колючие ветки, похожие на костлявые ручища, если бы не узенькая тропинка, ведущая прямо к двери. Лада шла медленно и аккуратно, чтобы не задеть платье. Тщательно, даже слишком, вытерев ноги о коврик, она постучала.              Изнутри дом оказался довольно уютным и ничем не отличался от дома любого другого целителя. Не сказать, что Лада так часто посещала целителей, но что-то подобное и представляла. Под потолком висели пучки сушеных трав, связки грибов, вяленые коренья, в ящиках и сундуках царил полный беспорядок, что Лада не осуждала. Она знала, держать дом в чистоте — работа тяжелая, и как ее совмещать с многочисленными обязанностями целителя, даже не представляла. Воздух был спертый, как в долгое время не проветриваемом помещении, пахло чабрецом, медом и дущицей. В углу стояли полати, наверное, для тяжело больных, но и они были завалены какими-то тряпками. У печи, среди берестяных туесок с мазями, к удивлению Лады, лежала облезлая черная кошка. Она чем-то напомнила ей Сирин. Такие же острые черты лица, то есть морды, и зловещий взгляд.              — Один раз мяса дала, теперь увязалась за мной, — пояснила она, заметив направление взгляда гостьи. — Ума не приложу, откуда взялась. Из соседней деревни прибежала, что ли?              Не потрудившись очистить стол от горшков с какими-то мутными вонючими настоями, она пригласила Ладу сесть, а сама принялась копошиться по сундукам.              — Да куда же я подевала… — бормотала она, торопливо расшвыривая чашки и скрученные жгуты. Звуки возни и грохота разносились на всю кухню. Лада нервно теребила поясок и гладила волосы. Ощущения были двоякие. И предвкушение от важности предстоящей беседы, и липкий страх, который дышал в спину. К Сирин она относилась с уважением, но с настороженностью, и даже немного жалела ее. Дерганые движения выдавали постоянную нервозность, клоки длинных черных волос где только не валялись. А Лада знала по собственному опыту, что от хорошей жизни волосы лезть не будут. Зато губы Сирин, темно-бордовые и блестящие, были очень красиво накрашены чем-то непохожим на сок малины, который привыкла использовать Лада. В остальном же она, казалось, особо не готовилась к их встрече: на ней было одно нижнее платье для сна.              Наконец из горы утвари возник лист бересты. Сирин не глядя бросила его на стол и уже собиралась сесть сама, как вдруг вспомнила еще кое о чем:              — Черт, писало!              И вновь всякая всячина из сундука полетела кувырком в разные стороны. Ладе стало не по себе еще больше. Разговор будет настолько серьезным, что придется что-то записывать, от этого ладони и подмышки сразу стали потными. Вдруг дверца подголовника, украшенного кожей, со скрипом распахнулась, являя взору кучу кукол из льна, точь-в-точь таких же, какие ей не так давно показывала Верея. Благо первый порыв — воскликнуть: «Мятежница! Изменница! Драган обо всем узнает!» Ладе удалось подавить. Это просто куклы. Правда, подозрительно похожие, еще и в таких количествах — вот что действительно странно. Чем голосить, лучше аккуратно прощупать почву.              — Для чего тебе столько кукол? — спросила Лада, словно чтобы всего лишь поддержать разговор.              — Раньше верили, что куклы умеют уносить хворь в лесную чащу, — отозвалась Сирин, выудив писало из горы хлама. — Ерунда, на мой взгляд. Сейчас их используют начинающие целители.              — Начинающие? Зачем?              — Ну, учат где сердце, где кишки, где прочие потроха… Болевые точки всякие. Не заморачивайся, тебе это ни к чему.              Но Ладе как раз было к чему, и скрыть любопытство она не давала себе труда.              — Ты их мастеришь сама? Или они у каждого целителя есть?              — А с чего вдруг такой интерес? Целителем решила стать? — хмыкнула Сирин, усаживаясь напротив. — Надо было раньше об этом думать, до того, как замуж выходила.              Лицо Лады недоуменно вытянулось. Ее задело это замечание, хотя она, вроде как, не собиралась становиться целителем на самом деле. Просто если она чего-то сильно захочет, то ее ничего не остановит. Тем более кольцо на пальце.              — При чем тут замужество? Волот мне не станет мешать, если у меня, скажем, появится желание…              — Ты что, из лесу вышла, шишкой расчесалась? — перебила Сирин и со скучающим видом опустила голову на руку. — Целителям запрещено заводить семьи. Об этом каждая собака знает.              Тут у Лады совсем пропал дар речи. Наверное, Сирин ее разыгрывает.              — Запрещено? Как это?              — Доброе утро. Этому указу уже года четыре, не меньше.              Лада растерянно поморгала, пытаясь собраться с мыслями. Ее будто обухом по голове ударили. О таком она слышала впервые — указ явно прошел мимо нее.              — Кто придумал такую чушь?              — Твой любимый зять, — нараспев произнесла Сирин и пододвинула к себе бересту с писалом, намекая на то, что разговор окончен. — Ближе к делу, некогда мне тебя просвящать. Читай побольше.              Лада кивнула, но про себя пообещала обдумать новое знание как-нибудь потом или у кого-нибудь спросить. Читать она не любила, и копаться в свитках для нее было все равно что смерть.              — Смотри… — задумчиво протянула Сирин, подбирая слова, и что-то записала на бересте. — Речь пойдет о твоем отце, как ты уже, наверное, догадалась.              «Не догадалась», — подумала Лада с неудовольствием. Хотя ее охватило мимолетное облегчение от того, что она не смертельно больна.              — Его сейчас передали другому целителю, но мне довелось с ним… скажем так, пообщаться. Короче, у меня к тебе будет несколько вопросов, и я рассчитываю, что ты ответишь на них честно. Клятву брать с тебя не буду, но могу заверить, разговор останется между нами.              Лада почувствовала, как над ней сгущается плохое предчувствие черной тучей. Волосы на затылке зашевелились, руки задрожали.              — Почему здесь только я? А мои сестры?              — Вот это как раз то, что меня волнует больше всего. — Сирин поерзала на стуле, закидывая одну ногу на другую, и вперила в нее острый взгляд, от которого мороз побежал по коже. — У Ратмира к тебе какой-то… особый интерес. Он часто о тебе вспоминает, справляется о твоих делах, чуть ли не во сне лопочет твое имя. С Вереей и Ганной такого нет. Он даже о встрече с ними не попросил, хочет видеть тебя одну. Так себе папаша, прямо скажу... Естественно, я сказала, что позволю ему встретиться скорее с чертом, чем с тобой. Можешь как-то все это объяснить?              Лада покачала головой. Ее затошнило. Изнутри разрастался тугой ком тревоги.              — И что он говорит… обо мне?              Сирин на вопрос не ответила, чем окончательно загнала ее в угол. Паника подступала удушающей волной.              — Ты была у него любимицей в детстве?              — Нет, — честно призналась она. — Не сказала бы, что у него была любимица. Меньше всего попадало Ганне, потому что это… ну… Ганна.              Сирин задумчиво прикусила щеку и сделала какую-то пометку. Ладе ужас как захотелось узнать, что такого она там пишет.              — Ратмир мог как-то отождествлять тебя с Софьей?              Каждый новый вопрос вызывал очередной приступ негодования. Лада не совсем понимала, к чему все идет, но этот разговор ей точно не нравился.              — Эм… Он говорил, что я очень похожа на маму в молодости. А так, по-моему, нет…              Следующий вопрос так ошарашил ее, что она чуть не рухнула со стула.              — Ты замечала за отцом, что он проявляет к тебе знаки внимания как к женщине?              Сперва она подумала, что ослышалась. Потом подумала, что Сирин шутит. А когда поняла, что ни то, ни другое, вспыхнула и от возмущения даже вскочила на ноги. Это уже слишком.              — Чего?!              — Не надо так нервничать, — спокойным тоном проговорила Сирин, как будто общалась с несмышленом ребенком, и жестом попросила ее сесть обратно. — Это всего лишь вопрос.              — Нет! — отрезала Лада, вся красная как рак. — Никогда!              «Возмутительно! — гневно размышляла она. — И что эта целительница себе позволяет? Никак глумиться вздумала?»              — И не касался тебя нигде? Не предпринимал попытки? Подумай хорошенько, разум имеет привычку стирать неприятные воспоминания. То, что ты реагируешь так бурно, уже говорит о многом.              Лада сердито топнула ногой и в сердцах взмахнула руками в воздухе. Неслыханная дерзость, которую она ни за что не спустит с рук.              — Да что ты вообще… Да как ты смеешь! Я все расскажу Волоту!              — Расскажешь? — вдруг как-то по-злому усмехнулась Сирин и, вытянув руку к Ладе, вздернула подол ее сарафана. — А об этом рассказала?              Взору сперва открылись ровные красивые колени, а следом несколько белых шрамов на ногах и бедрах, которые были как бельмо на глазу и портили всю красоту. Ратмир часто бил по местам, которые никто не увидит. Хотя бы до замужества. К великой досаде Лады, Сирин попала в точку. Этот шрам — «укусила собака». Этот — «обожглась о раскаленную сковороду». Этот — «уронила нож». Этот — «родимое пятно».              — Нет, — честно призналась Лада и обессиленно рухнула на стул. Горькая правда остудила ее пыл.              — Почему?              А она и сама не знала почему. Стыдно было? Да нет, чего тут стыдиться, в конце концов это не она била детей топорищем. Может, просто не хотела, чтобы Волот испытывал к ней еще большую жалость, чем сейчас?              — Честно? — сказала она с обреченным видом и посмотрела Сирин прямо в глаза. — Я не знаю.       Хотелось опустить голову кому-нибудь на колени и вдоволь наплакаться. Злости Лада больше не чувствовала, только замешательство. Она тяжко вздохнула, потирая вспотевший лоб. Прошлое не изменить, но обычно она старалась не думать о нем, чтобы сильно не грустить, а Сирин мало того, что собственноручно расковыряла ее самую больную мозоль, так еще и на ней попрыгала. Какая ирония — она ведь, вроде как, должна лечить, а не калечить.              — Слушай, расклад такой, — снова заговорила она, размахивая писалом влево-вправо. — Вчера у целителей было собрание. Я, конечно, настаивала на том, чтобы выгнать Ратмира в туман к чертовой матери. Или в лес. А там пусть сам определяет свою судьбу. Только вот большинство проголосовало за то, чтобы признать его вменяемым. «Как убьет кого-нибудь, так изгоним». Потрясающий подход, не так ли? Проблема в том, что он не сумасшедший. Да, Ратмир ведет себя ужасно, бьет детей и женщин, башка у него явно набекрень, но этого недостаточно. Мы должны следовать обычаям, понимаешь? Все, что можно сделать на этот момент, — посадить его в дом для душевно больных на месяц-другой. Сама понимаешь, попасть туда сложно, мест мало, работать некому. У меня там есть кое-какие знакомые, только особо ничего не обещаю. Ганну ему пока не вернут, я позабочусь об этом, но больше ничем помочь не смогу, если ты утаишь от меня что-то важное. Я вот с тобой совершенно откровенна. А ты?              Лада закрыла лицо руками. Кровь стучала у нее в висках, грудь болела от частого дыхания. Слезы замерли в глазах, но заплакать не получалось. Непонятно как Сирин читала ее точно раскрытый свиток. Захотелось вскочить со своего места и убежать куда глаза глядят, но взрослый человек так бы не сделал.              — Да не утаиваю я. Клянусь, ничего такого не было. Может, я не замечала? Ну, бывало, приобнимал, гладил колени, смотрел, как я переодеваюсь. Но в этом нет ничего такого. Уверена, все отцы ведут себя так со своими дочерьми.              На несколько секунд повисла какая-то странная давящая тишина, которую нарушали лишь хлюпающие звуки умывания кошки. Обе девушки замерли как неживые.              — Боюсь, не все, — тихо произнесла Сирин, не глядя на Ладу, и снова что-то записала. От этих слов стало так дурно, что закружилась голова. — Ладно… Напряги-ка память: в вашем роду были безумники? Юродивые? Детскоумные?              — Эм… Не знаю.              — Могла ли Ганна родиться такой, из-за того что отклонение передалось по наследству?       — Не знаю.              Сирин шумно засопела, явно недовольная ее ответами, и махнула рукой, мол, пора закругляться.              — Ясно. Есть еще что-то, что ты хочешь мне сказать?              «Интересно, расспросы про Авдия сейчас будут совсем не к месту? — подумала Лада, в которой так некстати разыгралось любопытство. — Выгонит? Разозлится? Сама же сказала: «Я с тобой совершенно откровенна», я ее за язык не тянула. Ну, страсть как интересно, что такого у них было. И почему они не поженились. Драган запретил, что ли? Зачем? А про ребенка упоминать не буду, аккуратненько больную тему обойду. Точно! Про Авдия спрошу, а про ребенка умолчу. Короче, чем черт не шутит? Я уже и так вся опозоренная донельзя, терять мне нечего».              — Мне помнится, — все-таки решилась она, — несколько лет назад ты…              Но закончить ей не дали. Дверь громко хлопнула, и в избу ввалились Калман с кем-то белым, как кость, на плече, чье тело безвольно качалось из стороны в сторону, все равно что лист на ветру. Человек был настолько лишен любых признаков жизни, что Лада не сразу узнала в нем Драгана.              — Твою мать, — буркнула Сирин и одним рывком смахнула все со стола. — Неси его сюда.              Даже в такой ситуации не теряла самообладание. Вот это женщина, подумала Лада. Не то что она. Бедняга не сдержала визга, когда увидела перед собой посиневшие губы и зеленоватую кожу.              Однако Драган дышал. Отрывисто, хрипло, с трудом, и все же дышал. Из его окровавленного плеча торчала длинная стрела, к древку которой была прикреплена небольшая записка из бересты. Калман, уже весь мокрый и красный, уронил Драгана на стол и облегченно выдохнул, потирая спину. С его бороды и длинных волос струйками стекали капельки пота.              Бледная, перепуганная до чертиков, Лада и сама стала похожа на покойника, но, глядя на храбрость Сирин, она застыдилась самой себя. С горем пополам ей удалось собрать волю в кулак. Если ее сейчас вырвет прямо на пол, то Сирин наверняка выставит ее за дверь, а она хотела помочь хоть чем-то. Не стоять же столбом, в самом деле.              «Спокойно, — сказала она себе, с усилием сдерживая истерику. — Калман, судя по всему, проделал немалый путь с Драганом на плече. Если бы ранение было серьезное, он бы уже истек кровью и помер. Правильно? Правильно».              — Лада, принеси из комнаты медовуху, — бросила Сирин, торопливо раздевая Драгана. — Его надо напоить, это будет больно.              Лада шустро метнулась за бутылкой и приложила горлышко к заскорузлым губам. Как раз в этот момент Драган немного разлепил веки, и она увидела вблизи его зрачки, темные, как два колодца, в обрамлении залитых кровью белков. Страсть-то какая…              — Верея? — просипел он.              — Да, — пискнула она дрожащим голосом, вливая хмель ему в рот. — Это я.              С совершенно невозмутимым видом Сирин взяла стрелу за оперение и немного подергала, чем вызвала нечеловеческий рев из его уст. Лада никогда не слышала, чтобы человек так орал, аж уши заложило. А если сейчас половина деревни сбежится на этот крик? Только зевак здесь не хватает.              — Да ты что ж это делаешь! — завопил Калман. — Погубить его вздумала?              Проигнорировав выпад, Сирин засучила рукава, взяла какой-то страшный инструмент, похожий на щипцы, и принялась вывинчивать стрелу. Лада почувствовала, как все съеденное за день просится наружу, и отвернулась, обращаясь про себя к богам. Она молилась о здравии Драгана, а заодно попросила дать ей сил, чтобы не свалиться без чувств.              Он уже изрядно опьянел и почти перестал сопротивляться, только тихонько звал Верею в полубреду. Щеки его порозовели, глаза слипались. Драгана явно одолевал сон, но провалиться в забытье ему мешала нестерпимая боль. Калман уселся на скамью, нервно дергая коленом и потирая лицо своими огромными волосатыми ручищами.              «Все будет хорошо, Сирин справится, она свое дело знает, — твердила про себя Лада. — Раз она не боится, то и мне нечего бояться. Страх — мой главный враг, боги, оградите меня от страха».              Казалось, эти пытки длились бесконечно. Раздался скрип, потом тихий ох, потом какой-то булькающий звук. Лада зажмурилась, когда Драган вскрикнул в последний раз. Наконец безмолвную молитву прервал голос Сирин:              — Достань с верхней полки отвар. Там написано «зверобой, ромашка».              — Зверобой, ромашка… — зачем-то эхом повторила Лада и потянулась вверх.              Больше ничего серьезного Сирин ей не доверила. Рану промыла сама и сама перевязала плечо повязкой из конопляной ткани, пропитанной смолой. Лада старалась следить за тем, что она использует, и на ус наматывала. Вдруг пригодится?              Когда дело было сделано и Драган уснул нездоровым пьяным сном, Сирин вышла в сени и закурила. Кошка все крутилась у ее ног, держа хвост трубой, однако хозяйка ни на что не реагировала и смотрела в одну точку, демонстрируя полное равнодушие ко всему. Даже когда Драган вымученно застонал во сне и ресницы его задрожали, она не двинулась с места. Казалось, больной совсем перестал волновать знахарку. Лада была больше не нужна и чувствовала себя лишней, но бросить его она не могла. На кого она оставит его? Тупоголового Калмана? Или на Сирин, которой стало плевать на него, как только она сделала то, что должна?              Приблизившись к скамье, на которой рвано сопел Драган, Лада неуклюже запустила пальцы в его волосы. Как его трогает Верея, чтобы успокоить? Ей откуда знать? Это был жест пальцем в небо, но он сработал — Драган резко притих, а потом захрипел:              — Уйди, я женат. — И дернул головой, не открывая глаз, видимо, чтобы смахнуть руку чужой женщины.              Лада усмехнулась. Нужен он ей больно… Тут на глаза ей попалась та самая злосчастная стрела, испачканная в крови. Она аккуратно взяла ее в руку и дернула лист бересты. Довольно красивым разборчивым почерком на нем было написано: «Покинешь свой пост и созовешь вече, на котором объявишь избрание народом нового старосты. А не то в следующий раз я не промахнусь».              Сердце ушло в пятки. Под текстом красовался рисунок, который, похоже, эти супостаты выбрали своим символом. Теперь Лада смогла рассмотреть его получше. Это были грабли с множеством зубчиков, протыкающие довольно реалистично нарисованное сердце. Интересно, получится ли отыскать преступника по почерку? Или умению рисовать?              Страх схватил за горло, колени задрожали. Это ведь уже не игрушки, не просто баловство, эти люди вооружены и начали претворять свои угрозы в жизнь. Лада пораженно открыла рот, перечитывая записку снова и снова, как заколдованная.              — Что там написано? — спросил Калман.              Прочистив горло, она прочитала вслух, но не успела произнести последнее слово, как Драган подал голос:              — Ироды… Аспиды…              Язык его заплетался, губы открывались с трудом. С этими словами он попытался приподняться, но, пьяный в доску, потерпел неудачу.              — Тише, — шикнула Лада и подскочила к нему. — Тебе нужно отдыхать.              — Я в порядке, — отмахнулся он и, поддерживаемый Калманом, сел на край скамьи, не переставая шататься из стороны в сторону. К нему постепенно начал возвращаться естественный цвет лица. Сирин была больше увлечена самокруткой, чем происходящим на кухне.              — Нас кто-то видел? — спросил Драган, покряхтев, и вырвал записку из рук Лады.              — Никто, ручаюсь, — ответил Калман. — Пошел через перелесок, как знал, ни одна живая душа не встретилась.              Драган быстро пробежался по строкам, будто хотел убедиться в том, что она не выдумала написанное. Затем тряхнул головой, собирая мысли в кучу. Очевидно, захмелевший разум соображал медленно. Его густые брови сдвинулись, веки потяжелели.              — Драган, миленький, — взмолилась Лада, — а может, ну его?              Три пары глаз одновременно обратились на нее. Стало неуютно.              — О чем толкуешь? — Он устало потер глаз, вглядываясь в ее лицо. Вот только лицо ее двоилось, судя по тому, что смотрел он то прямо перед собой, то чуть левее.              — Сделай, как они велят. Что такого? Пусть народ выберет старосту. Поиграются месяц-другой, потом поймут, что лучше тебя нет, и угомонятся.              Голова его качнулась вбок. Взор был затуманенным, но голос звучал ясно и твердо.              — Какой же ты еще ребенок, Лада…              Она вся покраснела от обиды. Сама нянчится тут с ним, как с дитем малым, и это вместо спасибо!              — Ты читать умеешь? Сказано тебе: «В следующий раз не промахнусь». Не хочу, чтобы моя сестра вдовой осталась.              — Они блефуют. Хотели бы прикончить меня, прикончили бы сегодня. Записка-то заранее написана, Лада, леший тебя за ногу, пораскинь умом, промаха не было никакого. И не вздумай Верее проболтаться, язык в трубочку сверну. — Он неуклюже повозился, отталкиваясь руками от спинки. — Калман, подай рубаху мою.              — Куда это ты собрался? У тебя дыра в плече, если ты не заметил!              — Не перечь, — отрезал Драган. — Забыла, с кем говоришь?              — Я сейчас не к старейшине обращаюсь и не к какой-то важной шишке, а к мальчику, который в детстве защищал меня от соседских гусей. Он был храбрым. Но не безрассудным. Когда мы с ним понимали, что спасения нет, прятались в кустах. И это была осторожность, а не трусость.              На секунду его губ коснулась трогательная улыбка, в глазах мелькнуло что-то родное, теплое и осознанное, но затем их так же быстро заволокла тьма. Лада подумала, что, не было бы тут посторонних, они наверняка говорили бы совсем по-другому. Сейчас рядом не ее Драган, а какой-то незнакомец, весь такой из себя, будто круче вареных яиц.              — Лада, старейшина сам прекрасно знает, что делать, — вмешался Калман. — Негоже ставить под сомнения его решения и лезть куда не просят. Знай свое место.              Она недовольно надула губы и посмотрела на Сирин, ожидая от нее хоть какой-то поддержки хотя бы из женской солидарности. Но она, казалось, даже не слушала. Драган тоже молчал, потирая больное плечо с гримасой боли на лице. Не до того ему. Словом, поддержку взять было неоткуда. Лада почувствовала себя поверженной.              «Знай свое место» — где-то она это уже слышала. Ну конечно! От отца. Одна из его любимых фразочек наряду с «кому ты такая криворукая нужна» и «все бабы терпят, и ты терпи». Когда-то же надо учиться защищать себя перед мужчинами. Жаль, рядом нет Волота…              — А твое место где? В будке во дворе у старейшины? Надеюсь, Драган хоть подстилочку выделил тебе…              И почему она начинает заикаться, когда волнуется? Вышло как-то криво-косо, еще и голос дрогнул. Все-таки не привыкла она пока защищать себя как следует. Потом посреди ночи ей наверняка придет на ум какой-нибудь дельный колкий ответ, да только поздно будет… Уверенности добавил взгляд Сирин. В нем как будто промелькнуло одобрение, а уголок ее губ дрогнул. Или Ладе хотелось в это верить?              Калман цокнул языком, покачав головой с таким видом, словно уже заранее вышел победителем из словесной перепалки. Лада стала все равно что маков цвет. И как отстаивать себя с таким красным лицом? Она выглядит просто смешно.              — Такая же дура, как все бабы…              — А что насчет твоей матери? — вдруг сказала Сирин, потушив самокрутку о стену. — Она тоже дура?              Вот у нее идеальное лицо для того, чтобы ставить на место, — непроницаемое и никогда не краснеет. К тому же язык подвешен. Ладе до такого еще расти и расти. Калман давно не нравился ей без особой причины, можно сказать, она презирала его каким-то шестым чувством, да и Верея отзывалась о нем не очень лестно. Теперь понятно почему. Еще и эта история с надругательством пятилетней давности… Нечисто с этим верзилой что-то, в общем. Он вспыхнул, но ответить не успел.              — Да угомонитесь вы! — процедил Драган сквозь сжатые зубы, неповоротливо натягивая рубаху. — Башка от вас трещит.              Дорогу домой Лада почти не запомнила. Ей было о чем поразмыслить. Вот только мысли крутились вихрем, а ухватить одну, чтобы как следует все обдумать, было тяжело.              Ратмир хочет ее видеть — от этого сердце в груди колотилось до боли в ребрах. Все эти непонятные вопросы Сирин доводили до трясучки. А при мысли о том, что он постоянно поминает ее имя, вообще накатывала тошнота.              С куклами вопрос так и остался неразрешенным. Означало ли их назначение то, что среди членов Сопротивления есть целитель? И что все свои куклы он пожертвовал на «благое дело» своим дружкам? Пока притянуто за уши. Судя по посланию, помимо целителя, в тайную общину входит еще и человек с красивым почерком. Да в любом случае что это дает?              И наконец глупый, совершенно нелепый указ Драгана. У целителей и так жизнь несладкая, а он еще и умудрился оставить их без семьи. На него не похоже, но, наверное, у него были на то причины.              Вечером Лада надеялась прийти в пустую избу, чтобы немного пореветь в одиночестве, но дома ее дожидался Волот. Ее мрачный вид не на шутку его взволновал. Пришлось коротко рассказать обо всем, что случилось, пропустив лишь некоторые вещи про Ратмира. Слишком личные. Не хотелось, чтобы этот ее груз стал еще и его.              Зато Лада поведала во всех подробностях о нападении на Драгана. Она была возмущена донельзя, а потому не стеснялась в выражениях и высказалась на этот счет довольно красноречиво. Она сгорала от нетерпения, к какому же умозаключению придет Волот после ее рассказа, однако вердикт его был до боли знакомым:              — Они блефуют.              Лада перечить мужу не стала, хотя про себя подумала: «Глупые мужчины. Все одинаковые».