Это пройдет

      Ладе не составило труда признать, что Сирин ее притягивает. Особенно отчетливо притяжение ощущалось в те моменты, когда человек думает, что на него никто не смотрит, и ведет себя наиболее непринужденно. Но Лада-то смотрела. Смотрела, как Сирин проходит вдалеке по линии горизонта, как жует траву или грызет витые травницы, как сплевывает на землю, но даже это делает с присущей ей грациозностью, а потому не вызывает отвращения.              Конечно, в глубине души Лада понимала, что им не стать подругами, и в приятели набиваться не собиралась, но ее печалило, что Сирин так незаслуженно одинока и несчастна. Помимо прочего, ей было любопытно, что же такого Волот в ней нашел для дружбы и что разительно отличает ее от Лады, раз уж он даже не рассматривает Сирин как любовный интерес. Лада пыталась себя убедить, что женское нутро просто чует соперницу и готовится защищать свое. Только вот вряд ли она бы так долго красила ресницы сурьмой для соперницы и напекла разлучнице пирожков с повидлом.              На то, чтобы придумать предлог для визита, много времени не потребовалось. У Лады было полным-полно вопросов. Про деторождение, про целительство, про куклы, про Драгана, про прошлое Сирин и ее саму. Можно ведь говорить о всяких мелочах, например, чем она красит губы или чем натирает кожу, что у нее такой равномерный золотой загар.              Она и не чаяла застать дома Сирин, вечно занятую и всем нужную, прямо как Волот, а потому, прождав ее с полчаса у забора, уже собиралась уходить, как вдруг ее фигура стала нерасторопно приближаться к ней со стороны деревни. Это было очень неловко, потому что они видели друг друга, но при этом Сирин была достаточно далеко, чтобы поздороваться, и одновременно слишком близко, чтобы орать и махать руками как оголтелая, так еще и не особо-то торопилась. Спустя несколько минут позора Лада уже позабыла, что именно хотела спросить, и ее рот вывалил целую кашу из заготовок. Дар красноречия ей изменил.              — Привет! А я тут мимо проходила, хотела спросить, чем куклам целителей красят губы…              Сирин по обыкновению выглядела усталой: темные круги под глазами, впалые щеки. Она не спеша размяла спину, с полным равнодушием глядя на то, как Лада пытается собраться с духом и мямлит что-то невнятное. Ее взор был прикован к корзине с гостинцами, содержимое которой выдал ни с чем не сравнимый аромат свежих пирожков.              — Зайдешь? — спросила Сирин, пропустив несвязный поток слов мимо ушей. Потом она вытерла губы ладонью и выкинула недокуренную самокрутку в траву. Ладе это почему-то польстило, и ей даже удалось немного унять волнение. Как будто бы Сирин пожертвовала чем-то дорогим, единственной радостью в своей жизни, чтобы не дымить ей в лицо.              В избе было уже чище, чем раньше, и все же толком не прибрано. Раскиданных вещей поубавилось, а вот пыли, напротив, стало втрое больше. У Лады даже руки зачесались схватить метлу и пройтись по полу. Лада-кошка перво-наперво притворилась, что невероятно рада гостье, и даже любезно толкнулась мордой в ее ногу, однако, быстро сообразив, что из корзинки мясом и не пахнет, потеряла к ней всякий интерес и удалилась спать на печь.              Не успела Лада опомниться, как Сирин уселась за стол, вывалила на него кучу бересты и давай строчить что-то с бешеной скоростью — только и успевай следить за бегающим писалом. Она еще не поняла, что, хоть и пришла задавать вопросы, допрашиваемой оказалась сама.              — Что у Ратмира с пальцем на левой руке? — спросила Сирин, прикусив зубами писало.              Кровь прилила в голове так, что в ушах затрещало. Прошлое, угасшее в глубине памяти, снова взорвалось самой яркой звездой. Скрыть страх перед ним было не так просто.              — Ты… сейчас была у него, да? — Голос Лады осип, зубы заскрежетали. — Мама с ним? Он все еще хочет меня видеть?              Все приготовленные вопросы вмиг рассеялись, испарились, вылетели из головы, а их место занял рой гудящих пчел, от которого внутри все дрожало. Поведение матери, по ее мнению, шло в разрез даже с самым безумным безумием. Она могла бы жить одна, могла бы напроситься жить в «пряничном домике», поискать приюта у дочерей, но вместо этого сидит подле угасающего мужа как приклеенная. Какая бессмысленная и нездоровая преданность...              — Ага, — неопределенно бросила Сирин, почесывая писалом затылок. — Ну так?..              Лада стала мерить шагами комнату, нервно заламывая пальцы. Снова ковыряться в воспоминаниях было все равно что сыпать соль на раны, которые уже почти зажили. Зря она пришла. Еще и красилась битый час как дура.              — Ну… это забавная история вообще-то.              — Неужели? А поподробнее?              Осознание того, что с чем бы Лада ни пришла и как бы ни была приветлива, Сирин все равно будут интересовать только разговоры о Ратмире, ударило обухом по голове. И хотя Сирин уминала пирожки за обе щеки, отзываясь о них с похвалой, сердце Лады было разбито. Она интересна ей только как подопытная для изучения, хоть ты тресни, а любые знаки внимания с ее стороны будут отвергнуты.              В приоткрытое окно задул холодный ветер. Солнце ушло за тучи, небо стало серым, в избе заметно потемнело. Сирин встала и зажгла лучину, а потом медленно уселась обратно, давая Ладе собраться с мыслями.              — У отца тогда появилось… увлечение. Он устраивал роганые бои между баранами на потеху публике. Доводил их до бешенства, закрывал в загоне и натравливал друг на друга. Еще и ставки принимал от всех желающих поглазеть. Я не сразу поняла, в чем дело, думаю, а зачем он баранов поодиночке запирает на несколько дней? А когда до меня дошли слухи, я устроила истерику и потребовала, чтобы он прекратил лобобоища. Бараны-то наши по сути своей были довольно спокойные, а он мучил их, чтобы разозлить. Это же издевательство! Мы с отцом в тот раз повздорили, в общем. И это еще мягко сказано. Он проронил такую фразу, что-то вроде: «Ах, ну если ты так любишь свою скотину, то и живи с ней!», схватил меня за волосы и швырнул в хлев.              Лада говорила очень быстро, ее язык не поспевал за умом и не выдерживал нахлынувших чувств, а голос звучал натянуто.              — И что было дальше? — спросила Сирин, когда она резко смолкла, и на миг оторвалась от свитка, чтобы глянуть на нее исподлобья.              «Да на кой черт вечно все записывать? — раздраженно думала она. — Своего ума нет, что ли?»              — Я месяц жила в хлеву со скотиной. Дверь отпирали, только чтобы покормить ее или вывести на выпас. Верея носила мне нормальную еду, тайком, конечно, чтобы ей не попало. Потом пришел отец, заявил, что мое наказание кончилось, и один баран цапнул его за палец. А роганые бои запретили. Наверное, Верея рассказала о случившемся Драгану, а тот передал отцу. Это все.              Вдаваться в подробности Лада не посчитала нужным. Мысль о том, что история из ее жизни будет валяться где-то у целительницы на прилавке, ей претила.              Повисло молчание. Сирин выпрямилась и пристально посмотрела ей в лицо, словно ждала продолжения или уточнения. Так и не дождавшись ни того, ни другого, она задала вопрос:              — Лада, скажи, ты правда считаешь этот рассказ чем-то забавным?              Взгляд, которым Сирин сверлила ее, оскорбил Ладу до глубины души. В нем читалась жалость, граничащая с реакцией на бред сумасшедшего.              «Сирин мне больше не нравится», — мысленно заключила она.              — Я осознаю, что это ненормально, и все такое, не надо смотреть на меня как на чокнутую. Не так уж плохо жить с овцами. Да, я была грязной и вонючей, зато вокруг царили тишина и покой.              Сирин опять взглянула на нее так, словно перед ней стоял говорящий комарик, и сунула в рот очередной пирожок. Ладу охватило желание отнять гостинцы, но забирать подаренное было не в ее правилах.              — Тебе неприятно говорить о детстве, да?              Поразительная наблюдательность! Интересно, сама догадалась или кто-то подсказал?              — Вовсе нет, — отмахнулась Лада, чтобы не слыть какой-то несчастной сироткой, — просто я не привыкла. С Волотом мы стараемся не обсуждать такие темы.              — А с сестрами?              — Я даже подступиться к ним с этим не могу! Не могу с ними поговорить начистоту!              — Ты не держишь зла на них или на мать? Не считаешь их слабыми?              — Мы все были слабыми, ясно? Слабость — тоже способ выживания. Все это давно прошло и больше не имеет смысла.              — Многие вещи из детства перетекают во взрослую жизнь и мешают совладать с собой.              Лада, сама того не сознавая, стала бегать из угла в угол, как напуганная мышь. Кошка встрепенулась, недовольная тем, что топот прервал ее сон.              — Я не верю в эту чушь. Волот вообще рос без семьи и он кажется куда более нормальным, чем я.              Сирин резво покачала головой и сморщила нос так, что на миг стала похожа на какую-то злобную старуху из сказок вроде Бабы-яги.              — Ты мыслишь неправильно. Лучше совсем жить без отца, чем с таким, как твой. Мать у него была хорошей, успела привить перед смертью все, что надо привить ребенку. Может, поэтому он не нуждается в разговорах о детстве?              Казалось, если бы вместо слов Сирин метала в нее ножи, и то было бы не так больно. Лада пригладила волосы, тяжело вздохнув.              — А я, по-твоему, нуждаюсь? Я сумасшедшая, да? Ты к этом клонишь?              — Нет. Всего-то хочу понять, как ты умудрилась натравить барана на отца, что он ему аж палец отгрыз.              — Ничего я не травила. Он сам так решил. И не отгрыз, а надкусил немного.              — Ты повышаешь голос и носишься по комнате как угорелая. Может, тебе все-таки стоит выговориться?              Резко остановившись, Лада наконец нашла в себе смелость посмотреть Сирин в глаза. Насмешливости в них не было, но было что-то нечитаемое. Наверное, интерес целителя к больному.              — Предлагаешь каждый день бросать все свои дела и торчать тут у тебя с утра до ночи?              — Нет. Можно накричать на… пустой стул, к примеру.              — Чтобы меня рядышком с отцом поместили? Нет уж, спасибо.              — Тогда напиши письмо.              — Какое?              — Не знаю, какое хочешь. Обычное письмо. Выскажешь на бересте все, что на душе, авось, легче станет. Отправлять необязательно.              «Сирин поэтому столько строчит? — решила Лада, и на ее губах появилась полуулыбка. — Напряжение снимает?»              Первым делом она подумала о Ганне. Вспомнила ее тоскливый взгляд и брови, приподнятые в немом вопросе. Если она не хочет лично с ней говорить, то от бересты уже никак не отделается. Разве что швырнет лист в печь со злости. Оставалось надеяться, что любопытство пересилит обиду.              — Что ж… — протянула Лада, потирая подбородок. — Идея неплохая на самом деле, только…              Она собиралась сказать, что с детства неусидчивая и писать не любит, а писало для нее и вовсе с юных лет инструмент не для письма, а для битья по пальцам, как вдруг в сенях показалась голова Новака с такой густой шевелюрой, будто он усердно начесывал волосы перед приходом. Его лицо поначалу ничего не выражало, но когда прищуренные глаза остановились на Ладе, в них мелькнула тревога. Новак с Сирин многозначительно переглянулись, и его брови соединились на лбу.              — Зайду позже, — быстро сказал он и скрылся за углом, но Лада юркнула следом, чтобы опередить его. Даже не пришлось искать предлог сбежать.              — Я уже ухожу, все нормально.              Когда Новак только явился из тумана, заверив, что ничего не помнит, все посчитали его нечистью, чуть ли не дитем мавки. Потом он стал жрецом, и кто-то пустил сплетню, мол, это боги послали его к нам на грешную землю, чтобы спасти. Сплетня эта настолько захватила умы, что даже Драган запретил Новаку выходить в туман, опасаясь, что боги заберут его обратно. Ладу раздражала эта несправедливость и втайне она надеялась, что Новак займет место Волота, а Волот всегда будет только с ней. Раньше Новак выглядел как плюгавый мальчонка, который по ошибке прибился к жрецам, теперь же стал похож на них как две капли воды: высокий, в черной накидке, с конским черепом в руках.              Второй раз за день Лада почувствовала себя ужасно неловко, потому что они с Новаком столкнулись лбами в узких сенях, а потом никак не могли решить, кто кого пропускает, и чуть не потерлись друг о друга животами. Впрочем, это нелепое столкновение уже к вечеру стерлось из ее памяти. Весь ее ум занимало содержание будущего письма.             

≻───── ⋆✩⋆ ─────≺

      Дорогая Ганна,       Надеюсь, у тебя все хорошо. Я слышала, в приюте тебя обучили языку жестов. Мне кажется, это очень здорово, я теперь тоже хочу научиться, чтобы с тобой болтать. Прошу у тебя прощения за себя и за Верею. Надеюсь как-нибудь извиниться лично.       У нас с Волотом все потихоньку. Семейная жизнь, она такая, кажется, что вы вместе всего час, а на деле день уж к закату клонится. Волот редко бывает дома. Я в их эти мужские дела не лезу, у меня как-то ум не под это заточен. Всякие владыческие вопросы не для меня. Правда, он мне часто пытается что-то рассказать перед сном, но я особо не вникаю, просто люблю лежать в его объятиях и слушать его голос. Я тут ему сказала: «А почему нельзя с этим Сопротивлением как-то договориться? Ну, пригласить на разговор и вместе найти решение, которое устроит всех. Может, они не так плохи, может, хотят как лучше, просто свою волю не умеют выражать должным образом». А он на меня смотрит как на дурочку и молчит. Наверное, я чего-то не понимаю. Этим мужчинам лишь бы повоевать.       Мне бы очень хотелось найти тебе жениха, такого же, как Волот. Я знаю, что есть плохие люди, но мне хочется верить, что хороших все-таки гораздо больше. Он замечательный и любит меня так, как никто никогда не любил. Мне нравится задавать ему странные вопросы и смотреть, как мило он смущается. Такой смешной! Жаль, у него нет брата.       Без него мне грустно. Грустно, что у меня нет подруг, но лучше, наверное, совсем без них, чем с такими, какие были у меня. Мы иногда видимся с Зорой, Милой и Лелей, я даже начала здороваться с ними, но они воротят нос. Ну и ладно, я просто пытаюсь быть вежливой.       Сирин сказала, отец хочет, чтобы я навестила его. Он сейчас в доме для душевно больных, за ним ухаживает мама. Не знаю… Из соображений совести надо бы, отец все-таки, но сначала я должна как следует собраться с духом. Волот сказал, если я решусь, чтобы одна не ходила. Он вообще против этой затеи, но говорит, мол, решать тебе. Я знаю, что он в любом случае меня поддержит, и от этого спокойнее.       Хотела написать, как дела у Вереи с Драганом, но даже толком не знаю, что написать. Они люди занятые, редко вижу их вместе. Верея ведет себя так, как будто у нее нет ни сестры, ни родителей, как будто она вообще не из нашей семьи. Я не могу ее за это осуждать, честно говоря, мне хочется сделать точно так же. Отречься от всех. Разве что, кроме тебя. Но вдруг после смерти гореть мне в Пекле за то, что не почитала свою семью при жизни?              Верея сейчас проводит уроки телопознания для девочек. Собирает их на заброшенной мельнице каждый вторник за час до заката под предлогом обучения рукоделию. Это секрет, но тебе я говорю, потому что ты все равно никому не расскажешь (шутка, не обижайся). Думаю, ты тоже можешь пойти, если тебя отпустят. Я сходила, мне было неловко. Верея рассказывала про женскую грудь, почему набухают соски и откуда берется молоко во всеуслышание. Вроде, полезно, но ей-богу жуть как неловко. Девочки подхихикивали, однако, кажется, слушали внимательно. Чаяна подсела ко мне и сказала, что ей было очень интересно. Еще она сказала, что никогда не будет спать с мальчиками. Я сказала, что в ее возрасте думала точно так же (да я вообще так думала лет до шестнадцати, честное слово), но она убеждала меня, что не захочет никогда. Я заверила ее, что, если она не захочет, ее никто заставлять не будет, и лучше помереть девственницей, чем быть с нелюбимым. В общем, мы с ней душевно поболтали. Я бы хотела, чтобы моя дочь была на нее похожа. Славная девочка, мне ее жаль. Ее судьба немного похожа на нашу. У нее никого нет, кроме пьющего отца, и она вечно предоставлена сама себе.       Больше всего на свете я хочу своего ребенка. Хочу дать ему все то, чего не дали мне, хочу подарить ему всю свою любовь. Он будет рожден в большой любви, и у него будет прекрасный отец. Думаю, я заслужила собственную семью и именно за этим пришла в этот мир — подарить жизнь. Иногда представляю, что у нас троих одновременно родились дети и все они подружились между собой. Вот было бы славно! Мы бы устраивали всякие семейные посиделки, праздновали дни рождения всей семьей. Волот у меня не очень любит свой день рождения, так что я никогда не навязывала ему празднование. Но следующий, думаю, надо будет отметить, раз уж я стала его женой, а то как-то не по-людски…       — Ты чего так долго пишешь? — спросил Волот и перевернулся на другой бок, лениво потянувшись. Свет от свечи с непривычки раздражающе ударил в глаза. Солнце еще даже не встало, а эта егоза уже что-то затеяла.              — Тс-с! — шикнула на него Лада. — Не отвлекай! Ну вот, с мысли сбилась из-за тебя…              На этом прощаюсь. Очень надеюсь на ответное письмо. Хотелось бы узнать, как у тебя дела, и наконец помириться. Мы ведь сестры. Кто еще у нас есть, кроме друг друга? Наверное, ты думаешь, что мне все равно, но это не так. За тебя всегда болело сердце.              С любовью,       Лада              Закончив, Лада внимательно перечитала письмо несколько раз. Она боялась найти ошибку, потому что черкать не хотелось, а переписывать все по новой — тем более, она и так что-то разошлась. Пристальный взгляд, почти осязаемый, мешал сосредоточиться. Боковым зрением она чувствовала, как Волот смотрит на нее из-под полуопущенных век, как изучает ее лицо и изгибы тела.              Лада не видела того, что видел он. Отсветы пламени золотили ее длинные волосы, спадающие на стол, ложились мерцающими тенями на острые скулы и грудь. Она крепко-крепко сжимала в руках писало и водила им по лоскуту бересты, высунув язык от усердия. Когда она дописывала строчку, сразу замирала и отсутствующе смотрела куда-то внутрь себя. В глазах ее застывала живая, тяжелая дума. Потом все начиналось сначала. Лямки сорочицы сползли с ее плеч, одну ногу она то и дело закидывала на другую, поднимая подол. Наконец она отложила писало и низко склонилась над берестой, ссутулившись. Глаза ее быстро забегали по строчкам, проверяя написанное снова и снова. И все это в очередной раз натолкнуло на мысль: он действительно здесь, с ней, в этой комнате? Не сон ли это? Не его несбывшаяся мечта?              — О чем ты думаешь? — вдруг спросила Лада, глядя на него сбоку.              Волот придвинулся к ней, заговорщически сощурившись.              — Честно?              — Ну разумеется. Возьми за правило отвечать своей жене честно всегда.              Его размышления о высоком ее вряд ли удовлетворили бы, скорее, стали бы для нее докукой. Он не знал, поймет ли она — человек, который по большей части находился в реальности, чем в своих грезах, — его наваждение, зато знал, что ей точно понравится.              — Я представил, как обхватываю тебя под бедра, усаживаю на стол и начинаю медленно снимать с тебя одежду.              Лада взглянула на него исподлобья, выгнув бровь, и щеки ее раздулись. Не поверила.              — Ты просто дразнишься, — буркнула она.              — Вовсе нет. Так и подумал, слово в слово.              — Правда? Здорово! — воскликнула она, засияв. Волот явно ей угодил.              Он негромко рассмеялся и, поднявшись с постели, подошел к ней сзади. Ужас как хотелось хотя бы мельком взглянуть на ее писанину, но это как-то некрасиво. Вдруг что-то личное?              — Тебя не заставишь под страхом смерти ни писать, ни читать, а сейчас ты строчишь что-то уже полчаса. — Он уткнулся щекой в ее макушку, вдыхая запах волос, и прикрыл глаза. — Расскажи хоть в двух словах.              Она протяжно выдохнула и поджала губы, раздумывая.              — Я пишу Ганне. Мне так много хочется ей сказать, что одного листа не хватит! Попрошу Ружу или Солоху передать ей письмо, тогда она уже не отвертится.              — Делов-то! — ободряюще воскликнул Волот. — Давай я скажу Руже, она живо тебя к ней пропустит, и никаких…              — Ты не понял. — Она обернулась, и ему даже показалось, что глаза ее заблестели от слез. — Ганна не хочет меня видеть.              Несколько секунд он молча смотрел на нее в растерянности. Его охватила не столько печаль за Ладу, сколько злость на Ганну и Верею. Это не сестры, это какие-то закрытые двери, пороги которых она тщетно обивает. И почему они не могут относиться к ней так, как относится он?              — Хочешь, я с поговорю с Ганной?              — Волот, знаю, ты переживаешь, но я в порядке. Лить слезы не собираюсь по этому поводу. Я на бересте всю душу наизнанку вывернула, почти уверена, что Ганна одумается.              Лада наконец перестала закрывать лист рукой, все ее тело стало натянутым, как струна. Волот не знал, что сказать, поэтому лишь неловко обнял ее за плечи и огладил спину. Сестринские отношения оставались для него загадкой. Она могла часами костерить Верею, в особенности после ссоры, но при этом была готова броситься за ней и в огонь и в воду без раздумий. Взор его случайно скользнул по тексту, но ни одну фразу не выцепил. Интересно, а про него она что-нибудь написала?              — У тебя красивый почерк.              — Не подлизывайся, — грустно улыбнулась Лада. — Я прекрасно знаю, что пишу как курица лапой. — Она что-то поправила в письме и тяжело вздохнула. — Как же я мечтаю, чтобы мы втроем помирились и стали настоящими сестрами…              — А это примирение вообще кому-то нужно, кроме тебя? — спросил Волот и тут же был удостоен злобным взглядом.              — Я прекрасно вижу, как ты относишься к моим сестрам, не надо мне об этом напоминать каждый день, — раздраженно проговорила Лада и спихнула с себя его руки.              — Я никак к ним не отношусь. Со стороны виднее, что шаг к тебе навстречу не собирается делать ни одна из них. Ты вечно таскаешься за Вереей хвостом, пытаешься прорваться к Ганне. Если бы ты действительно была им нужна, они бы хоть раз пришли просто тебя проведать, разве нет?              — Зато я буду уверена, что сделала все от меня зависящее. Никто не обязан любить меня просто за то, что я существую.              Она встала со стула, рассерженная до предела, и попыталась осторожно обойти его боком, но Волот выставил перед ней руку, перегородив путь.              — Я люблю, — сказал он, решительно не заботясь о том, как заносчиво это звучит. А еще про себя он нескромно добавил, что ни Ганна, ни Верея и за год не смогли бы дать ей столько любви, сколько он дает за один день. Лада молча окинула его холодным взглядом и сдержанно кивнула, решив, что в нем взыграла обычная ревность.              Так и текли дни, но теперь у Волота язык бы не повернулся назвать жизнь безрадостной, ведь его главная радость, она всегда ждала его дома и души в нем не чаяла.              Все понемногу налаживалось. От Власа Ладе достались больные курицы, тощие свиньи и строптивые козы (старый глупый Девясил впридачу), но она не без труда, с завидным усердием выходила первых, откормила вторых и приручила третьих. В свое время у отца она прошла суровую школу скотоводства, так что теперь могла научить хорошим манерам хоть дикого коня. Было даже радостно, что эти увядающие животные достались именно ей — у Власа бы они в скором времени точно загнулись без должного ухода.              Волот только диву давался, как ловко она управляется со скотиной. Казалось, стоило ей только свистнуть, как любой козел прибежит и выполнит ее самую безумную прихоть. Безусловно, это было никакое не волшебство, а мастерство, которое оттачивалось годами. Несчастной забитой девчонке с прутом в руках доставалось почти столько же, сколько скотине, а потому уроков животноводства она не давала и о своих умениях распространяться не любила.              Июнь стоял холодный и дождливый, по ночам ударяли морозы и покрывали землю корочкой льда, похожей на паутину. Работы навалилось много: пришлось утеплять хлев и строить соломенные укрытия на грядках. Несмотря на это, и Лада, и Волот с уверенностью могли назвать это время самым счастливым в их жизни, в том числе потому, что это их первое лето в звании супругов. Странная штука, этот муж, — так ей думалось. Вы совершенно чужие люди, никто друг другу по крови, но при этом ты можешь в любой момент поцеловать его взасос или залезть к нему в штаны, и это будет в порядке вещей.              С каждым днем в ней все сильнее укреплялось желание стать матерью. Просыпались материнские чувства, которые пока некуда было деть, поэтому под ураган ее заботы попал тот, кто чаще всего находился подле нее. В целом Волот не жаловался, хотя и чувствовал, что медленно, но верно превращается в ее куклу. Зато теперь она стала чаще готовить всякие вкусности и шить для него одежду.              Битый час он безропотно стоял перед зеркалом, одетый в сметанную рубаху, пока Лада суетилась вокруг с мерным шнуром в руках. Приходилось ровно держать спину, не двигаться и не дышать, но он уже смирился со своей участью. За окном барабанил сильный дождь, так что Волот был вынужден отменить все свои дела, чему она была очень рада.              — Ах, тебе так идет черный цвет! И вообще, ты у меня такой красивый! — воскликнула она и так по-матерински поправила ему воротничок. — Тебе самому-то нравится? Я для кого вообще стараюсь?              — Очень нравится, — ответил он и потянулся ее поцеловать, но она резко отодвинула его подбородок от себя. Вообще-то он думал, что эта рубаха какая-то девчачья, и не особо понимал, зачем к вырезу у горла пришивать черные блестящие штуковины, но ставить безупречный вкус Лады под сомнение себе дороже.              — Стой смирно, у меня же булавки во рту!              Вопреки предупреждению, Волот осторожно чмокнул ее в губы, претерпевая колющую боль. Когда она перед ним такая трудолюбивая и участливая, удержаться невозможно.              — Ладно, это того стоило, — отмахнулся он, стирая пальцем каплю крови.              Со стороны они выглядели как образцовая влюбленная пара. Каждый вечер, когда дверь в спальню закрывалась, за ней слышались стоны. Соседей по двору у них наудачу не было, поэтому они не давали себе труда сдерживаться. То, как на Ладу повлияла каждодневная близость, пришлось ей по вкусу. У нее стало меньше прыщей, реже болела голова, а еще улучшилось настроение. Она была безудержно влюблена, счастлива и дорожила каждой секундой, проведенной с любимым.              Волот с утра до вечера где-то пропадал, бывало даже, приходил домой только за полночь. Время от времени Лада начинала паниковать. Ее воображение рисовало страшные картины. Что его убили. Что он развлекается с другой женщиной. Что он разлюбил ее и бросил. Что ушел в туман навсегда. Навязчивая идея, будто бы она может ему разонравиться, душила ее, поэтому и днем, и ночью она старалась выглядеть красиво, держаться прямо и носить свои лучшие платья, невзирая на то, как тяжело в них делать домашние дела. А он любил ее любой — и растрепанной, и злой, и невыспавшейся, и чавкающей, и даже не догадывался о том, какие опасения ее посещают.       Большую часть времени Верея была занята какими-то важными делами, которые Ладу не особо интересовали. По ее мнению, сестра относилась к тем людям, которым нельзя давать в руки власть, — заиграется. По крайней мере, когда родители оставляли ее за старшую, она задирала нос и вытворяла всякие пакости. Их взгляды на супружеские отношения разнились. Волот стал средоточием маленького мирка Лады, а Верея, вокруг которой спало розовое облако первой любви, считала, что нельзя вот так растворяться в одном человеке, да и муж никак не может заменить всех.              То, что любовь Лады к Верее односторонняя, было очевидно всем. Всем, кроме самой Лады. Сестра звала ее с собой куда-то, только если ее подруги были заняты чем-то другим, приглашала в гости, только когда ей было скучно или что-то нужно от нее. Волот всегда считал себя прямолинейным человеком, но сказать горькую правду не поворачивался язык. Это оказалось невероятно тяжело, тем более заранее зная, что его слова расстроят Ладу. Он пытался намекать как мог, но с намеками у нее было туго, поэтому она упрямо считала, что он ее ревнует. Мало того, что с Ганной у нее не клеилось, так еще и он рисковал стать виновным в разладе с Вереей.              Его сердце сжималось от мысли, что Лада готова любить весь мир, но никто не разделяет ее любви. Так люди обжигаются и учатся ненавидеть. Ругая себя за малодушие, он поначалу оставлял все как есть, хотя по-хорошему должен был сказать: «Твоя сестра — себялюбивая стерва, которая использует тебя». Нетрудно было догадаться, какая реакция за этим последует. Все ведь мечтают услышать подобное от своего мужа… Что самое обидное, она и в эти редкие минуты, когда служила сестре запасным вариантом, была счастлива. Перед ним стоял непростой выбор: открыть ей глаза и разрушить мнимое счастье или дальше позволять Верее помыкать ею.              Набравшись смелости, Волот, когда Лада в очередной раз ринулась помогать сестре со скотиной, остановил ее в сенях и заговорил, стараясь выражаться как можно более мягко:              — А ты попробуй из интереса сказать Верее нет хоть раз. И посмотри на ее реакцию. Вот увидишь, после одного «нет» забудет все твои сотни «да».              Лада снисходительно покачала головой.              — Хватит говорить глупости, Волот. У них народился теленок с жуть каким скверным нравом. Кто еще с ним справится, кроме меня?              «Да кто угодно, — подумал он с невыразимым раздражением. — Целый двор слуг, к примеру».              — Интересно, Верея точно так же полетит к тебе на выручку сломя голову, когда тебе понадобится помощь?              — Я помогаю не из корысти и не чтобы мне помогли в ответ. Я помогаю, просто потому что я могу и мне несложно.              Она уселась на тумбочку обуваться, но Волот взял ее за предплечье и поднял с места, чтобы смотреть прямо в лицо. Он не знал толком, что хотел прочитать на нем. Наверное, подтверждение тому, что она и сама верит в то, что говорит.              — Больно будет, когда поймешь, — твердо произнес он, прилагая усилия, чтобы не повышать голос.              — Мне уже больно, потому что мой муж считает, будто я у родной сестры на побегушках, — прошипела Лада, заливаясь краской от гнева и негодования.              — Без обид, дорогая, — сухо сказал он и выпустил ее из своей хватки, — но так оно и есть.              Она тогда крепко обиделась, и первый шаг к перемирию, естественно, пришлось делать ему. Больше они не заводили разговор об этом, чтобы не ссориться.              Почти каждую ночь Ладе снился один и тот же сон, который только множил ее страх одиночества. Ей виделось, что Волот уходит от нее навсегда, и она бежит за ним по черному лесу, все бежит и бежит, а леса конца края не видно. Так жутко, так холодно, так темно и зябко… Она зовет его по имени, кричит так, что горло срывается, но слышит лишь леденящий душу вой ветра. Наконец она набредает на избу, заходит в нее и видит гроб, а в нем лежит он, на лице ни кровинки, грудь не поднимается от дыхания, сердце молчит… Мертвый. Кожа его покрыта гнойными язвами и струпьями, изо рта идет черный дым, вместо глаз пустые бездны. Просыпалась она со слезами на глазах и тихонько плакала в кулак, чтобы не потревожить сон Волота, но ее жалобный скулеж все равно каждый раз будил его посреди ночи.              В этот раз все было иначе. Впервые у кошмара было продолжение, причем еще страшнее, чем его начало. Пол уходил из-под ног, и Лада летела в какой-то обрыв, пыталась цепляться за камни и выступы, но только царапала руки в кровь. Приземлилась она в этот самый гроб, где лежал некто, так похожий на Волота. Крышка захлопнулась, а вместе с этим и пришло осознание, что ей придется лежать с трупом взаперти навечно…              Лада резко распахнула глаза и приподнялась на локтях, оглядываясь по сторонам. Чтобы не сойти с ума, нужно было срочно убедиться, что она в безопасности, в своей спальне под мягким одеялом. Дыхание ее было громким и прерывистым, грудь болела от подавленных слез. Волот повернулся к ней лицом, сделав безуспешную попытку разлепить веки.               — Снова этот сон? — хриплым голосом спросил он и взял ее за руку вслепую.              — Ты умер, — пролепетала она и всхлипнула. — Ты бросил меня, а потом умер.              — Ну нет, — шепнул он и пододвинул ее к себе за талию, чтобы подарить успокаивающий поцелуй в лоб, — так просто ты от меня не отделаешься. Это всего лишь сон, не забывай. Плод твоих переживаний.              От того, что собственное воображение пытается довести ее до полуобморочного состояния, легче не стало. Бывают сны, которые нельзя назвать всего лишь снами. Они что-то меняют внутри и остаются на подкорке сознания навсегда, въедаются в самую душу на долгие годы.              — Наверное, я слишком сильно боюсь тебя потерять, — сказала Лада, вытирая мокрые щеки о его плечо. — Тебе этого не понять.              Волот закатил глаза. Ему и самому уже не первый год время от времени снились чертовы черные птицы, которых он целыми ночами пытался отогнать от Лады. Но его кошмар по сравнению с ее казался детским лепетом.              — Да куда уж мне! — рассмеялся он. — Ты никогда не задумывалась о том, что ты мой единственный родной человек? Что я точно так же боюсь тебя потерять?              Она приподнялась и уставилась на него во все глаза. Ее уже не первый раз беспокоил риск собственного одиночества, и она даже не потрудилась задуматься, как это эгоистично.              — Не задумывалась… — честно призналась она, стыдясь собственного равнодушия. — Ну вот, снова я думаю только о себе! Уже не знаю, как с этим бороться!       — Давай я наполню тебе кадку горячей водой, ты в ней понежишься и сразу повеселеешь?              — Я хочу с тобой, — заканючила она и спрятала лицо в его грудь.              — Ты же знаешь, — улыбнулся Волот, — чтобы влезть туда, мне нужно сложиться вчетверо.              Потом он как правило прижимал ее к себе, обнимал, гладил волосы, пел колыбельную или рассказывал какую-нибудь историю из тех, что ему рассказывала матушка перед сном, и она засыпала на его плече, вся зареванная и разбитая.              Случаи воровства в деревне участились, и Волот уже подумывал завести огромную сторожевую собаку, но никак не решался. Единственный пес Щитень, которого он любил когда-то в детстве, отравился чем-то и сдох. Было слишком больно, так что он зарекся больше никогда не заводить собак. К тому же обременять Ладу еще каким-то зверьем не хотелось. Хлопот у нее и так было выше крыши, а Волот не всегда был рядом, чтобы подсобить.              Она даже не догадывалась о том, как вдохновляет его. Привыкший всегда игнорировать общественное мнение, он вдруг в красках представил их с Ладой будущее и ужаснулся. А что, если спустя лет десять на их пару будут смотреть искоса и думать: «И что эта прекрасная девушка в нем нашла?» Волот сам придумал это и сам же испугался такого развития событий, так что решил срочно заняться собой.              Он выходил по утрам на пробежку, колол дрова, таскал воду, измывался над «грушей» и находил во всем этом способ выпустить пар, словно вместе с потом выходила и всякая дрянь из головы. Ладе же телесные учения были чужды. Она не понимала, зачем Волот вообще встает ни свет ни заря и мучит себя, если он и так красивый. По хозяйству можно помогать и не в такую рань.              — Ах, Волот, ну перестань ты наконец терзать себя! — брюзжала она, наворачивая вокруг него круги. — А если ты похудеешь, что скажут люди? Правильно, что жена тебя не кормит! Это будет камень в мой огород. Клянусь, я не перестану любить тебя, даже когда у тебя появится животик. И даже когда ты полысеешь. Хотя… особо ничего не изменится. Кстати, ты нехило так оброс, хочешь, я тебя постригу? Не подумай, мне и так нравится, просто у тебя красивая форма черепа, ни к чему ее скрывать. Да прекрати уже извиваться, как бешеный червяк! Ты вообще понимаешь, что я сильно потолстею, когда забеременею? То есть ты будешь весь такой распрекрасный, а я рядом с тобой как колобок. Ну нет! Так не годится! Ты меня слушаешь?              Он не ответил, продолжив в быстром темпе отжиматься на полу до исступления, и это ее взбесило еще больше. В глубине души ей хотелось составить ему компанию и провести вдвоем как можно больше времени. Ну никоим образом она не могла представить, что тоже будет вот так вот кувыркаться на полу погожим утром. Это просто неприлично. Волот как назло даже на нее не смотрел, а она намеревалась привлечь его внимание любой ценой. В такие моменты он настолько уходил в себя, что даже забывал ее боготворить.       Тогда Лада недолго думая улеглась на него как ни в чем не бывало и сложила руки под головой с хитрой улыбкой на губах, будто собираясь лечь спать прямо на его спине. Он наконец-то замер и обернулся на нее с непонимающим видом.              — Чего остановился? — совершенно невинно спросила она, сверкнув глазами, и поцеловала его влажное от пота плечо. То ли ему почудилось, что она пытается взять его на слабо, то ли так и было, но он продолжил отжиматься с ней на спине, стараясь сильно не пыхтеть. Потом подумал, что этого недостаточно, и поднял одну руку к груди, чтобы покрасоваться. Лада расхохоталась. Плечи ее содрогались от смеха, и удерживать равновесие на его спине было все труднее.              — Мальчишки! — воскликнула она, не переставая смеяться, и неуклюже слезла с него. — Такие показушники! Лишь бы выпендриться!       Волот не мог оторвать от нее глаз. Уголок его губ дернулся, и Лада наконец снова стала чувствовать себя предметом его безусловного обожания. Чтобы побыть с ним еще хоть немного, но при этом не отягощать себя лишними нагрузками, она притащила кадку с водой и как бы невзначай уселась подле него брить ноги. Теперь уже, конечно, с полным пониманием дела, не то что раньше. Зато оттуда, где она расположилась, открывался идеальный обзор на мощную цепь мышц, играющую под кожей. Волот закатил глаза, не в силах сдержать смех. Ни минуты покоя…              — Тебе как больше нравится, — спросила Лада, растирая мыло в руках, — когда много волос или мало?              — Мне все равно, — ответил он. — Твои ноги, ты и решай.              — А я не про ноги спросила.              Он посмотрел на нее исподлобья и ухмыльнулся. У нее была удивительная способность делать его жизнь невыносимой, но захватывающей. В ней сочеталось много причуд, к которым он так и не успел приноровиться. Ей нравилось, что Волот до сих пор относится к ней не просто как к жене, но как к любимой девушке. Нравилось, что даже спустя время он старается завоевать оставшиеся непокоренными уголки ее сердца. Глаза их встретились, и они увидели друг в друге такую глубину, какую обычно видели в интимные моменты. Однако вида оба не подали, продолжив заниматься своими делами по отдельности.              Как бы Волот ни сдувал с нее пылинки и ни старался сделать их новую жизнь идеальной, призраки прошлого после разговоров с Сирин преследовали Ладу. Случалось, она вздрагивала, когда он поднимал руку, и это заставляло его думать, что с ним что-то не так. Самооценка ее металась от «я самая красивая на свете» до «я жалкое ничтожество». Обыденные, даже житейские вещи, вызывали у нее панику.              — Волот, миленький, я так виновата! — воскликнула она, когда Волот пришел домой с охоты. Глаза ее были полны слез, губы дрожали. — Это… это ужасно! Ох, что же я натворила!              Добыча сегодня была скудная — всего два тощих тетерева, а потому он и без ее стенаний был не в духе. В такие моменты он напоминал себе, что она не обязана всегда быть веселой. Не обязана радовать его и прятать печаль под маской безмятежности.              — Ты опять игралась с обручальным кольцом и куда-то его закатила?              — Нет! Еще хуже! Ты только не ругайся!              — Я когда-нибудь на тебя ругался? — спросил он и поставил колчан к стене, слишком уставший, чтобы как следует испугаться.              Лада указала пальцем на прожженную в ковре дыру и наконец дала волю слезам. Она знала — эта вещь ему дорога: нечасто удается подстрелить целого медведя.              — Я нечаянно! — закричала она, потирая мокрые глаза.              — Это всего лишь ковер, — тусклым голосом проговорил он, утягивая ее в свои объятия. — Ты сама-то не поранилась?              — Нет… Я просто… Свет зажигала… Лучину уронила… А она… Прямо на ковер…              Он впал в уныние, но вида не показал. Дело вовсе не в ковре, а в воспоминаниях. Славная это была охота. Борай ослабил медведя меткой стрелой, а Волот добил его рогатиной. Радовался как ребенок. С приходом к власти Драгана они совсем перестали проводить время вдвоем. Да и охота уже не приносила такого удовольствия. Теперь, когда у него появилась семья, она стала, скорее, обязанностью. Так как Волот больше не один, он не мог позволить себе сказать: ну ничего, не поймал птицу — поужинаю яблоком.              — Я сделаю точно такой же. Хочешь, с десяток медведей переубиваю? Хочешь — сотню?              — Нет! — взвизгнула Лада и обвила руками его талию. Его объятия всегда казались ей крепостью, а он сам был ее стражем и оберегал ее не только от посторонних обидчиков, но и от ее собственных страхов. Она любила его так, как не думала, что умеет любить.              Раньше к Волоту часто захаживали жители деревни, чтобы попросить совета жреца. Кто-то просил благословить брак, кто-то жаловался на дурные сны или присутствие нечисти в доме, кто-то просил сделать оберег. Со временем он стал вести затворнический образ жизни, и посетителей поубавилось, а с того момента как Новак, гораздо более дружелюбный на вид, прошел обряд посвящения и стал жрецом, за наставлением от богов ходили в основном к нему. Так даже лучше. Волот уже сомневался в том, что может нести их волю как в былые времена. В последние годы он опирался лишь на свои знания и вековые обычаи, со смехом вспоминая влюбленного в богов паренька, который отчаянно верил в свое предназначение.              В тот день он отказался идти на собрание, сославшись на болезнь, и остался дома с Ладой. Чтобы ее порадовать, приготовил медовые шарики из ягодной муки, но в итоге лишь пожалел потраченного времени.              — Слишком сладко, — заключил Волот и сморщился. На зубах противно затрещало.              — А я люблю сладкое, — ответила она, приблизившись к столу. — Надеюсь, у меня ничего не слипнется.              Он с упоением наблюдал, как ее губы смыкаются вокруг мягкой тянучки, как на ее блестящих от меда губах остается ягодная мука и как она медленно слизывает ее языком. На это можно было смотреть бесконечно, потому что потом она закидывала в рот другой шарик и все повторялось с самого начала. Даже пришлось поправить штаны. Забавы ради он подкинул в воздух один шарик и поймал ртом на лету. Лада закатила глаза. Ох уж эти парни…              — Может, тебе их подать вот в таком виде? — спросила она и приложила два шарика к груди, прямо туда, где сквозь лиф виднелись соски. — Гораздо вкуснее будет.              Волот рассмеялся и наклонился к ней, чтобы украсть у нее поцелуй, но тут их прервал тихий стук в дверь. Робкий и смазанный, словно пришедший и сам не особо хочет, чтобы ему открыли. Лада одним глазком глянула в окно, вытянув шею.              — Тата? — Брови ее недоуменно взмыли на лоб, она повернулась к Волоту, будто бы это он лично привел незваную гостью за руку. — Давай сделаем вид, что нас нет дома.              С этими словами она сорвалась с места и прошмыгнула в комнату, как мышь в нору.              — Ну ты прямо как маленькая, — рассмеялся он, направляясь к двери.              — Как хочешь. Если что, меня нет, — бросила она перед тем, как окончательно скрыться.              Он подумал о том, что они оба стали больно нелюдимыми. Не принимают гостей, сами не ходят в гости, чураются близких знакомств. Волот так жить привык, а для Лады такой жизни ему не хотелось. Она постепенно становилась все больше похожа на него, диковатой и необщительной. Видимо, и правда с кем поведешься, от того и наберешься.              Увидев перед собой Волота, Тата заметно удивилась. Глаза ее расширились, пухлые губы приоткрылись, и на них застыли невысказанные слова. Он склонил в голову в немом вопросе, а она застыла в нерешительности, дергая себя за рукав платья. Так они несколько секунд таращились друг на друга в гробовом молчании.              — Совет нужен, — наконец нашлась Тата, — от мудрого жреца.              Волот тихо хмыкнул и неопределенно повел плечом, пропуская ее в дом. Незнакомый запах шлейфом потянулся через сени. Это была смесь древесины, скошенной травы и мяты. Пройдя на кухню, девушка опустилась на скамью и неуклюже расправила складки ярко-зеленого сарафана. Взгляд ее заинтересованно скользнул по медовым шарикам, а затем начал совершенно бесцеремонно бегать по дому туда-обратно.              «Она что, ищет Ладу?» — подумал Волот и напрягся так сильно, что у него дернулся кадык.       — А где же жрица? — как бы невзначай спросила Тата, размахивая ногами в воздухе. — Я думала, она будет потчевать меня.              — Жрица? — Он сжал кулаки и сел напротив. Его подозрения разрастались внутри огромной черной тучей.              — Ну да, — пояснила она как нечто самой собой разумеющееся. — Жена жреца — жрица, разве нет?              — Не задумывался об этом, — сухо ответил он, проигнорировав вопрос. — Зачем ты здесь?              Тата сперва хмуро уставилась на него с полным непониманием, будто это он заявился к ней домой без приглашения. По ее лицу промелькнула тень, и растерянность быстро сменилась привычной невозмутимостью.              — У меня вот какие-то пятна на руках, — сказала она, вытянув перед собой руки. Что за нелепица? Ощущение, что эта девица выдумывает на ходу, только укоренилось.              — Ты вся в пятнах. Это веснушки.              Волот понял, что ничего не знает о Тате, кроме того, что она сирота и все зовут ее «Ничейной». Не знает, кто она такая, чем занимается, осталась ли у нее родня. Человек, которому уже нечего терять, со стороны кажется пустым местом, а на деле может пользоваться тем, что никто не берет его в расчет, и быть очень опасным. Это как недооценивать силу раненного медведя, еще больше озлобленного от боли.              — Да, — кивнула Тата, — но вот здесь скопление веснушек чем-то напоминает птичью лапку. Меня это пугает.              Волот взял ее за запястье и резко притянул к себе. Лада, которая все это время подглядывала в щелочку, чуть не кинулась на них с кулаками. Вопреки тому, что он слыл человеком жестким, как мельничный жернов, Тата перед ним не робела, и ее это бесило. В то же время Лада ничего не могла поделать с тем, что ей невероятно нравились эти светлые глаза, белесые брови с ресницами и волшебные рыжие волосы, похожие на пламя. Тата вдруг дернула головой, словно почувствовала на себе посторонний взгляд.              Ворон был проводником в мир мертвых и пожирателем падали. Испокон веков у разбойников, беглецов и прочих «лесных людей» иносказательным знаком был его след. Если на дереве у тропы вырезали лапу или же чертили углем силуэт птицы, это значило: «Путь закрыт, здесь смерть». Так как ворон — птица Велеса, Волот обязательно почувствовал бы, что это дурной знак. Участок кожи, на котором были хаотично рассыпаны веснушки в виде птичьей лапы, и впрямь выглядел необычно, но не более того.              — Совпадение, — пожал плечами он и отпустил руку Таты. — Ничего темного не чувствую. Если беспокоит, лучше сходить к целителю.              Но она его уже не слушала. Все ее внимание было обращено на дверь, за которой пряталась Лада. Это начинало не на шутку раздражать.              — Могу дать оберег, — нарочито громко сказал Волот и щелкнул пальцами, резко выбив ее из раздумий. Тата часто заморгала, потупившись.              — А? Да, давай.              Не успел он спровадить гостью и опуститься на стул, как Лада уже выскочила из своего укрытия и с разбегу запрыгнула к нему на колени. Волот уронил голову на ее плечо, прокручивая в уме чудной визит снова и снова.              — Подозрительная она, не находишь? Кажется, я был просто предлогом, а встречи Тата искала с тобой. Не нравится мне все это.              Пожав плечом, она взяла со стола медовый шарик и отправила в рот. За этой показной непринужденностью скрывалась женская ревность.              — А мне не нравится, что вы держались за ручки и ворковали как голубки.              Волот крепко обнял ее за талию, чтобы она не сползла, а сам тем временем глубже погрузился в пучину раздумий. Тата искала Ладу — тут ежу понятно. Зачем? Второй раз она вряд ли заявится, ведь теперь ее приход будет выглядеть еще более странно и вызовет новые подозрения. Свои выводы он проговорил вслух:              — Я вот что думаю. Сегодня должен быть Совет, так? Тата об этом знала, потому пришла именно сейчас, когда меня не должно быть дома. Ты понимаешь, к чему я веду? Она намеревалась явиться к тебе, а тут я. Вот ей и пришлось сочинять какую-то чушь.              — Волот, скажи честно, тебе нравятся блондинки, брюнетки или рыженькие? — спросила Лада, не прекращая набивать рот. Его слова она, видно, пропустила мимо ушей.              За столько лет совместной жизни он был уже хорошо знаком с подобными вопросами. Особенность их состояла в том, что правильного ответа на них нет. Если он скажет «блондинки», то нарвется на грубость, потому что Лада не блондинка. Если ответит «рыженькие», то дело может дойти и до поножовщины, потому что Тата рыжая. А если «брюнетки» — это мгновенный летальный исход, потому что какие-такие брюнетки, кроме Лады, ему там нравятся? К ее досаде, он был всегда готов к таким провокациям и выучил их как свои пять пальцев.              — Кхм… Я люблю только тебя, — выпалил он и на всякий случай добавил: — независимо от волос, и все такое.              Она поджала губы, явно недовольная тем, как ловко Волот обошел ее ловушку, и облизала липкие пальцы по очереди.              — А мне нравятся рыжие волосы. Есть в них что-то чарующее, даже ведьминское, тебе не кажется? Я бы хотела волосы как у Таты. Ничего не имею против нее, но когда вижу кого-то рядом с тобой, у меня в голове что-то щелкает, и я начинаю ее ненавидеть, вопреки здравому смыслу. Волей-неволей становлюсь медведицей, которая охраняет свою территорию. Странноватое сравнение, конечно… А так, по-моему, Тата очень красивая.              Он не понял, всерьез она говорит или опять пытается его подловить, поэтому на всякий случай решил не поддакивать. Волосы Сирин, единственной ведьмы, которую он знал, были черными, так что ее слова он не мог ни опровергнуть, ни подтвердить.              — Что ж ты убежала от нее, как от огня? Вдруг вы бы подружились?              — Ты сам сказал, она подозрительная.              — Это так. Но мне было бы спокойнее оставлять тебя одну, если бы у тебя появился друг.              Она обернулась на него с плутоватой ухмылкой, ткнувшись носом в его подбородок.              — Ты хотел сказать, подруга?              — Да все равно. Человек, на которого и ты, и я могли бы положиться в трудную минуту. И он на нас тоже.              Лада коротко чмокнула его в губы, оставив на них сладкий медовый вкус. Его рассуждения казались ей бессмыслицей, ведь у нее уже имелся такой человек.              — Ты мой друг, — произнесла она с такой нежностью, что у него внутри все затрепетало. Он пристально взглянул на нее, выгнув бровь. Его уже одолевали сомнения, точно ли Лада знает значение слова «друг».              Волот и сам не до конца понимал, кто такой этот друг. Ему вспомнилось, как в детстве они с мальчишками пугали коров на пастбище самодельной взрывчаткой. Вряд ли это была настоящая дружба, скорее, один шалопай нашел еще несколько таких же шалопаев, как он сам.              — О, чего ты так на меня смотришь? — всплеснула руками Лада. — Думаешь, друзья не трахаются?              Он улыбнулся и поймал ее губы своими. Этот поцелуй был долгим, жадным и сулил приятное продолжение вечера.              — Не знаю. Никогда не умел дружить.              Он построил для нее качели во дворе, приносил ей лучшие ткани и покупал туши на стороне, чтобы ей не пришлось прощаться с собственной скотиной. Ему хотелось баловать ее, хотелось, чтобы она вытворяла все, что душа пожелает, радовалась, как дитя, да она в глубине души и была дитя, такая наивная, доверчивая и беззащитная, что это даже напрягало его. От уроков по стрельбе она отлынивала, и ее отмазки становились все нелепее, от «у меня болит спина» до «кажется, дождь собирается». Все, что ему оставалось, — ждать подходящего момента, когда ей будет уже не отвертеться.