Старк вместо Поттера: Волшебство под другим именем

Первые лучи солнца проникали в небольшую комнатку, заваленную одеждой, деталями «Лего» и неведомыми механизмами, назначение которых мог определить только сумасшедший инженер или, может быть, сам Тони Старк — хотя и он, скорее всего, сдался бы после первых пяти минут изучения этого хаоса. Любой зашедший в эту комнату без сопровождения хозяина берлоги, вероятно, сломал бы ногу о кучку одежды, под которой таилась внутренняя часть автомобильного двигателя. Или, что ещё хуже, наступил бы на деталь «Лего» — а это, как известно, боль сравнимая с Круциатусом. На узкой кровати, которая явно была рассчитана на одного человека, но никак не на двоих, примостились два парня. Они жались друг к другу не столько от любви — хотя и она имела место быть, — сколько от хронической нехватки квадратных сантиметров спального пространства. Один из них, темноволосый, спал с лицом, уткнутым в чужое плечо, и его дыхание было ровным, спокойным — таким, каким оно не было много месяцев. Второй, рыжеватый и веснушчатый, начал проявлять признаки жизни первым. Питер открыл глаза и не сразу понял, где находится. Комната пахла Дэниелом — ментоловыми сигаретами, кофе и чем-то ещё, чего он не мог описать, но что заставляло его сердце биться быстрее. Он потянулся, чувствуя тёплое тело под боком, и взглянул на часы, стоящие в паре сантиметров от кровати на тумбочке, заваленной какими-то чертежами. — Чёрт, чёрт! Я проспал! — голос Питера сорвался на панический фальцет. Он подпрыгнул так резко, что по инерции прилепился к потолку — паучьи рефлексы сработали быстрее, чем он успел подумать. Повиснув вниз головой, он уставился на спящего Дэниела, который даже не шелохнулся, и предпринял отчаянную попытку спланировать дальнейшие действия. — Ты спишь? — спросил он у воздуха, потому что Дэниел явно не собирался отвечать. Спрыгнув на пол, Питер начал на огромной скорости носиться по комнате, что-то восклицая себе под нос. Кучи вещей на полу стали его главным врагом — он копался в одежде, пытаясь найти носки, наступил на деталь «Лего» и издал звук, похожий на крик раненого банши. — Дэниел! — парень громко проговорил, надеясь достучаться до спящего. — Дэниел, твою мать! Из-под одеяла раздался приглушённый, сонный голос, в котором, тем не менее, чувствовалась привычная доза сарказма: — Моя мать мертва. Не поминай её всуе в восемь утра. Это неуважение к усопшим. — Где мой второй носок?! — Питер повернулся в сторону кровати, возмущённо держа одинокий чёрный носок, будто лежащий на кровати Дэниел был главным подозреваемым в его исчезновении. — В тумбочке, — донеслось из-под одеяла. — Ты сам туда его засунул вчера, когда искал зарядку для телефона. У тебя склероз, Паркер. Ранний. Неизлечимый. — Откуда ты... — Я всё вижу. Я сплю с открытыми глазами. Это моя суперсила, — Дэниел приподнял край одеяла ровно настолько, чтобы один глаз блеснул в полумраке. — А твоя суперсила — создавать хаос из ничего. Мы отличная команда. Питер хотел возмутиться, но часы неумолимо тикали, а носок и правда лежал в тумбочке. Он натянул его со скоростью звука, схватил рюкзак, рубашку, вторую рубашку (первая оказалась Дэниела), наконец нашёл свою и вылетел из комнаты, на ходу застёгивая пуговицы. — Ты идёшь? — крикнул он уже из коридора. — Я посплю ещё. У меня нет первого урока, — донеслось в ответ. — Это нечестно! — Жизнь нечестна, Паук. Купи абонемент в клуб жалоб. У них там отличные скидки для героев в трико. Питер закатил глаза, но улыбнулся. Дэниел в своём репертуаре — даже в полусне достаёт его сарказмом.

***

Через час Питер сидел на первом уроке и безуспешно боролся со сном. Рядом жующий чипсы Нед не выглядел более выспавшимся, и Паркер начал подозревать, что его друг тоже провёл ночь не за сном, а за сборкой очередного монстра из «Лего». — Ты вчера допоздна сидел? — шёпотом спросил Питер. — Я собирал «Тысячелетнего сокола», — так же шёпотом ответил Нед, даже не поворачивая головы. — Осталось всего две тысячи деталей. — Ты болен. — Это не болезнь. Это образ жизни. Учительница по биологии, миссис Хадсон — женщина с голосом, который мог усыпить даже Халка, — твердила что-то про синтез белка и рибосомы, но сонные школьники, ловившие мух открытыми ртами, отказывались её слушать и воспринимать серьёзно. Её монотонный голос лишь ещё сильнее убаюкивал и без того сонного Питера, а хруст чипсов Неда был единственным раздражающим звуком, что держал его на плаву. — А Дэниел сегодня будет? — спросил Нед, прерывая жевание. Питер открыл рот, чтобы сказать что-то невнятное, но в этот момент дверь класса отворилась, и на пороге появился Дэниел. Высокий, вечно невыспавшийся, в чёрной кофте Питера с химической формулой кофеина и надписью «Я здесь только ради кофеина и плохих решений». Волосы торчали во все стороны, как будто он только что выбрался из стиральной машины, глаза слипались, но он шёл по проходу с видом человека, который делает это по памяти — ноги знают дорогу, даже когда мозг ещё не проснулся. Учительница даже не сделала замечания. Только махнула рукой, разрешая сесть, и продолжила вещать. Дэниел почти соскользнул на стул рядом с Питером, даже не взглянув на него, уронил голову на парту и моментально отключился. Прямо здесь. Прямо сейчас. На уроке биологии. Нед, наблюдавший за этой сценой с открытым ртом, переводил взгляд с Питера на Дэниела и обратно с такой скоростью, что у него могла закружиться голова. — Питер... — прошептал Нед. — Он что... заснул? — Кажется, да, — Питер осторожно ткнул пальцем в вихрастую макушку. Реакции не последовало. — Он спит. Мёртвым сном. Буквально. — А почему он в твоей кофте? Питер стал пунцовым. Его уши загорелись, щёки — тоже, и он открыл рот, чтобы сказать что-то невнятное и успокаивающее, но не успел. Из-под парты раздался тихий, сонный голос Дэниела: — Потому что я краду его вещи. — Ты не спишь? — возмутился Питер. — Я сплю и разговариваю. Многозадачность. Ты должен попробовать, Паркер. Это помогает выглядеть умнее, чем ты есть. Нед переводил взгляд с одного на другого с выражением человека, который только что увидел инопланетянина. Потом его лицо приняло выражение человека, который только что осознал нечто очень важное — и очень шокирующее. — Вы... вы встречаетесь? — выдохнул он. — Да, — ответил Дэниел, даже не поднимая головы. Голос был абсолютно спокойным, будто речь шла о погоде или о том, что на завтрак будет каша. Нед издал звук, похожий на помесь крика банши, смеха гиены и паровозного гудка. Миссис Хадсон обернулась, и атмосфера в классе стала напряжённой, как струна перед разрывом. — Мистер Лидсон, — голос учительницы был ледяным. — Вы что-то хотите сказать по теме нашего урока? Нед замер с открытым ртом. Весь класс смотрел на него. Питер закрыл лицо руками и приготовился провалиться сквозь землю. — Рибосомы, — выдавил Нед. — Они... они синтезируют белок. Очень важный процесс. Без него мы бы... ну... умерли. Учительница прищурилась, но почему-то решила не развивать тему — то ли потому, что ответ был правильным, то ли потому, что у неё не было сил бороться с этим классом. Нед выдохнул и повернулся к Питеру с выражением «ты мне всё расскажешь». Прямо сейчас. Подробно. Со всеми деталями. — Позже, — прошептал Питер. — Сегодня, — прошептал Нед в ответ. Из-под парты снова раздался голос Дэниела: — Вы оба — идиоты. И я вас обожаю. А теперь дайте мне поспать, пока ваша рибосома не рассердилась. Питер, несмотря на весь утренний хаос, не смог сдержать улыбки.

***

Дни для Дэниела тянулись однообразной серой лентой, бесконечной, как пустыня, и такой же безжизненной. Антидепрессанты притупляли всё — и боль, и радость, и страх, и надежду. Мир вокруг стал плоским, как старая фотография, выцветшая на солнце. Еда потеряла вкус — он жевал механически, не чувствуя ни сладкого, ни солёного, ни горького. Музыка потеряла глубину — даже любимый Led Zeppelin звучал как далёкое эхо из другой жизни. Кофе перестал бодрить — он пил его литрами, но всё равно чувствовал себя зомби, который забыл, зачем восстал из могилы. Маленькие белые таблетки не вызывали галлюцинаций, не заставляли падать в обморок, не превращали его в овоща в буквальном смысле. Но ощущение того, что мысли не задерживаются в голове дольше трёх секунд, было хуже любого проклятия. Они появлялись — быстрые, ясные, холодные — и тут же исчезали, растворяясь в тумане, оставляя после себя только смутное ощущение, что он что-то забыл. Что-то важное. Что-то, без чего он когда-то не мог жить. Дэниел чувствовал себя так, будто его мозг работал на старом компьютере с перегретым процессором — всё тормозило, зависало, вылетало. Извилины терлись друг о друга с мучительным скрипом, как несмазанные шестерёнки. Доктор Харрис говорила, что это нормально: период адаптации, мозг привыкает к новому уровню нейромедиаторов, эмоции вернутся, всё наладится. Дэниел не верил. Он не верил, что эмоции вернутся. Не верил, что всё наладится. Не верил, что когда-нибудь проснётся и не почувствует эту тягучую, липкую пустоту внутри — такую плотную, что, казалось, её можно было бы резать ножом. Но он глотал таблетки. Каждое утро. Каждый вечер. Потому что умоляющий взгляд Тони был сильнее любого проклятия. Потому что Питер сидел рядом и держал за руку. Потому что, если честно, он слишком устал, чтобы сопротивляться. Он мог проспать двадцать часов и проснуться таким же разбитым, как и до сна. Сон стал не отдыхом, а провалом в пустоту — без снов, без мыслей, без облегчения. Он просто выключался, как старый телевизор, и включался снова, когда организм решал, что пора. Питер уже привык ловить его в те моменты, когда голова становилась слишком тяжёлой для шеи. Это случалось неожиданно — Дэниел мог стоять, идти, даже говорить, а в следующую секунду его веки тяжелели, мир наклонялся, и он начинал заваливаться вбок. Питер всегда оказывался рядом — подхватывал, придерживал, усаживал, не задавая лишних вопросов. Однажды в столовой, когда Нед что-то увлечённо рассказывал о новом «Лего» — кажется, это был «Звездный разрушитель» или что-то в этом роде, — Дэниел почувствовал знакомый туман. Он медленно, почти грациозно начал заваливаться набок, как подкошенное дерево. Питер, даже не обернувшись, подставил плечо в последнюю секунду — поймал его за секунду до того, как голова Дэниела встретилась бы с краем стола. — Ты как? — тихо спросил Питер. — Отлично, — прошептал Дэниел, утыкаясь носом в его плечо. Кофта Питера пахла шоколадом, паутиной и чем-то ещё — чем-то, что Дэниел не мог описать, но что заставляло его чувствовать себя в безопасности. — Просто проверяю твою реакцию. Ты сдал. На отлично. — Я всегда сдаю. — Знаю. Нед смотрел на них с выражением, в котором смешались умиление, зависть и лёгкое отвращение к публичным проявлениям чувств. — Вы оба ненормальные, — сказал он. — Дэн падает в обморок, а он шутит. Питер ловит его, а он краснеет. Это не отношения — это комедия абсурда. Мольер отдыхает. — Спасибо за анализ, — буркнул Питер, чувствуя, как его уши заливаются краской. — Всегда пожалуйста. Из-под плеча Питера раздался сонный смешок. Дэниел, оказывается, не спал — он просто лежал с закрытыми глазами и наслаждался моментом. — Вы двое — лучшее, что случилось с моей депрессией, — сказал он. — Серьёзно. Когнитивно-поведенческая терапия отдыхает. Питер вздохнул, но не отодвинулся. Наоборот — его рука легла на плечо Дэниела, удерживая его в полусидячем положении, и этот жест был таким естественным, таким привычным, что Нед, который уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, просто закрыл его и покачал головой. Он уже привык.

***

После инцидента с Тони, который ворвался в комнату без стука с самого утра по какой-то пустяковой теме — ему срочно понадобилось мнение сына о новом типе реактора, который, как выяснилось, мог подождать ещё несколько часов, — и застал двух полуголых парней, сплетённых всеми конечностями на узкой кровати, Питер отказался ночевать в Башне Старка. Категорически. Бесповоротно. Он покраснел тогда так, что, казалось, мог освещать всю гостиную своим лицом. — Твой отец — псих, — заявил он, когда они шли в сторону дома Паркеров, и его голос всё ещё дрожал от возмущения. — У него есть искусственный интеллект, который мог бы предупредить. Но он предпочитает врываться с утра пораньше, без стука, без «доброе утро», без ничего! — Он хотел показать мне реактор, — лениво отозвался Дэниел, который, казалось, вообще не видел проблемы. — И не знал, что ты здесь. — Пятница ему докладывает! Он всегда знает, кто в башне! — Тогда он хотел нас смутить. — Дэниел пожал плечами. — Ему это удалось. Поздравляю, мы все повеселились. Особенно Пятница. Она потом полдня цитировала эту сцену. — Это не смешно! — Это очень смешно. Просто у тебя чувство юмора атрофировалось от постоянного общения с Недом. Питер открыл рот, чтобы продолжить возмущаться, но Дэниел взял его за руку — просто так, будто это было самым обычным делом в мире, — и слова застряли в горле. — Я поставлю защитные чары на дверь, — пообещал Дэниел. — Если он попробует войти без стука, его отбросит к лифту. С ног до головы облепит паутиной. — Ты серьёзно? — Нет. — Дэниел даже не улыбнулся. — Но звучит заманчиво. И, если честно, он это заслужил. С тех пор большинство времени Дэниел проводил именно в доме Паркеров. Тётя Мэй уже перестала удивляться его серому лицу по утрам в ванной комнате, а заметив, как её племянник смотрит на этого странного парня с вечными кругами под глазами, только вздыхала и варила кофе на троих. Иногда, когда Дэниел был особенно плох — не спал ночами, забывал есть, смотрел в одну точку часами, — она сама звонила Тони и спокойным, профессиональным голосом медсестры сообщала о его состоянии. — Мистер Старк, ваш сын уже третьи сутки не спит нормально, — говорила она в трубку, помешивая суп на плите. — Нет, он не жалуется. Он вообще никогда не жалуется, вы же знаете. Да, я поила его ромашкой. Нет, не помогло. Тони приезжал через полчаса, даже если был на другом конце страны. Однажды он прервал переговоры с президентом — просто встал и вышел, оставив охрану в полном недоумении. Пеппер говорила, что ради сына он готов бросить всё — даже ООН, даже свою коллекцию винтажных машин, даже ту самую встречу, где ему обещали контракт на полмиллиарда. Дэниел не знал, что сказать на это. Он просто кивал и принимал таблетки.

***

В Башне Дэниел появлялся редко. Мстители разъехались — Клинт к семье, Наташа на задание, Стив в тренировочный лагерь, Брюс в свою лабораторию, где пытался забыть, что Халк существует. Оставались лишь Тони, который постоянно что-то чинил, и новые обитатели — Ванда с Вижном. Ванда Максимофф была странной ведьмой, не похожей ни на кого из тех, кого Дэниел встречал раньше. Её магия не шла из внутреннего ядра, как его собственная, а будто бралась откуда-то извне — из пространства, из эмоций, из самой ткани реальности. Она не нуждалась в палочке, не произносила заклинаний — просто сжимала пальцы, и мир вокруг подчинялся её воле. Это пугало. И завораживало. Молчаливая девушка с затравленным взглядом, полыхающим красным огнём, делающим глаза похожими на жерло вулкана, была опасной. Дэниел это чувствовал каждой клеткой. Но ещё он чувствовал в ней что-то родное — ту же боль, то же одиночество, ту же жажду быть понятой, которую сам носил в себе годами. Он проявил к ней холодное любопытство — просто взглянул чуть дольше, чем на других, просто не отвернулся, когда она села рядом в гостиной, просто не сказал «отойди», когда она заговорила. Она восприняла это как приглашение к дружбе. И начала появляться всё чаще. Ванда сидела рядом во время обедов, молчала с ним на балконе, смотрела, как он пьёт кофе и смотрит в никуда. Иногда она говорила — о брате, которого потеряла, о войне, которую пережила, о том, как научилась жить с тем, что сделала по приказу Гидры. Дэниел слушал. Не перебивал, не комментировал, не пытался утешить. Просто слушал. Узнав, что её способность заключается в чтении мыслей, желаний, страхов, и что с ним этот трюк не удавался — её магия натыкалась на непробиваемую стену, что шла бесконечно вверх и тянулась на миллиарды километров вперёд, — Ванда заинтересовалась им ещё больше. — Ты единственный, кого я не могу прочитать, — сказала она как-то вечером, сидя на подоконнике в гостиной. Красные отблески в её глазах мерцали в темноте. — Это пугает. И завораживает. Как смотреть в бездну, которая смотрит в ответ. — Бездна, — повторил Дэниел, делая глоток уже остывшего кофе. — Звучит драматично. Но, наверное, правдиво. — Ты не боишься? — Чего? Себя? — он покачал головой. — Некогда. У меня терапия два раза в неделю и куча таблеток. Самоанализ в свободное время. Ванда не улыбнулась — она вообще редко улыбалась, — но в её глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. Внутри, где-то под слоем пустоты, старый Дэниел — тот, который был до Хогвартса, до войны, до предательства, — чувствовал бы радость, что окклюменция, наследие Снейпа, которое он так ненавидел осваивать, пригодилась хоть раз в жизни.

***

Вечером того дня Питер предупредил, что Тони ждёт их в мастерской. Прототип нового костюма требовал «экспертного мнения» — так Тони назвал присутствие сына, хотя на самом деле просто хотел провести с ним время, потому что они не виделись почти неделю. — Твой отец в своём репертуаре, — сказал Питер, когда они поднимались в лифте. — «Экспертное мнение». Он мог бы просто сказать «составьте мне компанию». — Он не умеет просто говорить, — ответил Дэниел. — Это медицинский факт. Занесён в его медицинскую карту. «Склонность к пафосным формулировкам и пафосным жестам». — Ты выдумываешь. — Никогда. Пятница, подтверди. — Мистер МакКорлаген не выдумывает, — раздался из динамиков голос Пятницы. — В медицинской карте мистера Старка действительно есть пометка о «склонности к пафосным формулировкам». Она была сделана доктором Хоганом после одного из медицинских осмотров. Питер открыл рот, потом закрыл. — У вас тут всё серьёзно, — сказал он. — У нас тут башня супергероев, Паркер. А ты хотел клоунады? — Я смотрю на вас каждый день. Клоунада уже идёт. Мастерская встретила их привычным полумраком, запахом бензина и машинного масла. Мониторы разгоняли темноту своими голубоватыми экранами, а прожекторы, направленные на стоящий в центре каркас нового костюма, делали это помещение одновременно суровым и уютным — таким, каким может быть только настоящая лаборатория сумасшедшего гения. Дэниел не раздумывая направился к мягкому дивану в углу и рухнул на него с видом человека, который только что прошёл пешком через всю страну. Тони, находившийся неподалёку и сосредоточенно впаивающий что-то в плату, даже не поднял глаз, только мазнул рукой по волосам сына в приветствии — жест, ставший привычным за последние месяцы. — Выглядишь как смерть, — заметил Тони. — Ты сегодня особенно романтичен, — буркнул Дэниел, закрывая глаза. — Продолжай в том же духе, и я внесу тебя в список людей, которым не дарю подарки на Рождество. — У тебя нет списка. — Я создам. Специально для тебя. Первая строчка — Тони Старк. — Я польщён. — Не стоит. Питер, оставшийся стоять у входа, переводил взгляд с отца на сына и обратно с выражением человека, который присутствует при семейной традиции, смысла которой не понимает, но уже успел к ней привыкнуть. — Вы всегда так общаетесь? — спросил он. — Это у нас любовь такая, — ответил Тони. — Извращённая и токсичная, — добавил Дэниел, не открывая глаз. — Самая лучшая! Вскоре Питер и Тони начали вести какую-то бурную деятельность — спорили о сопротивлении и контурах, используя термины, которые непосвящённый принял бы за инопланетный язык. Дэниел находился в полудрёме, слушая их перепалку краем уха и чувствуя, как усталость медленно, но верно затягивает его в свои объятия. — …нет, ты не прав, это сопротивление слишком высокое, оно выжжет всю систему к чертям… — …а я говорю, что если мы добавим дополнительный контур, то оно распределится равномерно… — …ты вообще слушаешь, что я говорю? Твои уши заняты только тем, чтобы краснеть при виде моего сына? — Сэр! Я… мы не… это не… — Паркер, ты краснеешь даже сейчас. Расслабься. Я шучу. Ну, почти. Дэниел почти заснул, когда громкий звук тревоги раздался над мастерской, оповещая о нарушении чар безопасности. Инстинкты сработали быстрее затуманенного мозга. Палочка прыгнула в руку, когда Дэниел уже двигался в сторону входа — тело работало на автомате, не спрашивая разрешения у разума. Питер и Тони, не задавая вопросов, двинулись за ним. — Что там? — спросил Питер. — Маги, — коротко бросил Дэниел. — Трое. Сигнатура смутно знакомая. Он шёл первым, палочка направлена вперёд, дыхание ровное — хотя сердце колотилось где-то в горле. Питер — за ним, готовый в любой момент выстрелить паутиной. Тони — замыкающим, его наручные репульсоры уже заряжены и светятся голубоватым светом в темноте коридора. В гостиной, освещённой лишь парой тусклых настенных светильников, стояли три человека. Они держались спокойно, почти расслабленно, как туристы, которые забрели в чужую достопримечательность, но Дэниел видел — их выдавали дрожащие руки и напряжённые плечи. Они боялись. Может быть, его. Может быть, того, ради чего пришли. Свет включился по щелчку пальцев Дэниела, но Тони не дал ему даже взять слово — задвинул незаметно плечом себе за спину, к Питеру. Жест собственника и защитника. — Кто вы и что делаете в моей башне ночью? — голос Тони был ледяным, без привычных ноток сарказма. Фигуры обернулись. Их лица показались из полумрака, и Дэниел почувствовал, как внутри него что-то — нет, не дрогнуло. Пустота осталась пустотой. Но где-то на самом дне, там, где он похоронил все чувства, что-то кольнуло. Остро. Как заноза. Сириус Блэк. Рон Уизли. Гермиона Грейнджер. Дэниел вышел вперёд, уже не скрываясь, но всё так же держа палочку на вытянутой руке, готовой к бою. Он смотрел на них — на Рона, который выглядел старше своих лет, на веснушчатого друга детства, превратившегося в уставшего мужчину с красными глазами. На Гермиону, чьи волосы уже не лежали такой непослушной копной, как раньше, а висели тусклыми прядями, будто она забыла их расчёсывать. На Сириуса, чьё лицо было изрезано новыми морщинами — следами вины, которую не смыть, не залечить, не забыть. — Что вам здесь нужно? — спросил он. Голос был ровным, холодным, как лёд. Никаких эмоций. Никакой дрожи. Только пустота, от которой у Рона побежали мурашки по коже. Рон выступил вперёд. Он переминался с ноги на ногу, как нашкодивший школьник, которого вызвали к директору. Его губы дрожали, но он держался — ради Гермионы, ради Сириуса, ради того, ради чего они пришли. — Гарри… Нет, извини. Дэниел. Мы… Нам нужна твоя помощь. Дэниел смотрел на него в упор. Раньше этот парень был его лучшим другом. Они делили пачку «Берти Боттс», спали в одной палатке во время бегства, сражались плечом к плечу в битве за Хогвартс. А потом Рон согласно кивал и слушал как директор называл Гарри «инструментом», «расходным материалом», «жертвой, которую нужно принести». И промолчал. — Я не собираюсь вам помогать, — ответил Дэниел. — Что бы вы ни просили — ответ нет. — Дэниел, — Гермиона вышла вперёд, вставая рядом с Роном. Её голос дрожал, но в нём чувствовалась та же сталь, что и много лет назад в Хогвартсе. — Мы не враги. Мы пришли поговорить. Мы… мы просто хотим, чтобы ты выслушал. — Я слушаю, — Дэниел не опустил палочку. Они переглянулись. Сириус шагнул вперёд — его длинные волосы были седыми не от возраста, а от горя, которое он носил в себе годами. Он смотрел на Дэниела так, будто видел призрака. Или будто сам был призраком, который наконец нашёл того, кому должен был объясниться. — Дэниел… — начал Сириус. Голос его был хриплым, с надрывом. — Говори, — перебил Дэниел. — Я не кусаюсь. В отличие от некоторых. Это был укол под дых. Сириус поморщился, но промолчал. Воспоминание о той ночи, когда он с Нимфадорой пытался схватить Дэниела — связать, оглушить, доставить к Дамблдору, — всё ещё горело между ними. Драка была жестокой. Дэниел тогда едва не убил Сириуса — не потому, что хотел, а потому, что защищал свою свободу. Единственное, что у него осталось. — Дамблдор умирает, — сказал Сириус. — Ты знаешь? Дэниел знал. Тони рассказывал — с комментариями, от которых даже Пятница смутилась бы. Новости из магического мира доходили до Башни быстро, особенно когда речь шла о таком громком имени. Смерть, явившаяся на суд, приговорила Альбуса Дамблдора не к смерти. К чему-то худшему. К проклятию, которое разъедало его внутренности день за днём, час за часом, секунда за секундой. Старый маг, который когда-то казался бессмертным, превратился в тень себя прежнего. Кожа обтянула кости так туго, что казалось, она вот-вот порвётся. Глаза ввалились — два тёмных провала на жёлтом лице. Тело иссохло, как старая ветка. Но разум оставался кристально чистым. Это было самое жестокое наказание. Дамблдор помнил всё. Каждую ложь. Каждое предательство. Каждого ребёнка, которого он принёс в жертву ради «великого блага». Он видел их лица по ночам — Гриндевальда, которого он бросил в тюрьму, хотя обещал защищать. Волдеморта, которого он сам создал своим бездействием. Гарри — нет, Дэниела, которого он отправил на убой, как ягнёнка, и назвал это «высшим благом». — Знаю, — сказал Дэниел. — И что с того? Пришёл плюнуть на могилу, пока он ещё жив? Пожелать скорейшей смерти? Ты пришёл не за этим, Сириус. Я вижу по твоим глазам. Сириус сглотнул. — Он хочет попросить прощения, — выдохнул он. — Перед смертью. Он хочет увидеть тебя. Всего один раз, Дэниел. Один раз, чтобы сказать то, что должен был сказать много лет назад. Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Дэниел медленно опустил палочку — не убрал, но перестал целиться. — Он хочет попросить прощения, — повторил Дэниел. — Тот самый человек, который смотрел мне в глаза и говорил, что я «должен умереть ради всеобщего блага». Тот самый, который назвал меня лжецом перед всем миром, когда я лежал в психушке после попытки суицида. Тот самый, который знал, что меня подменили в детстве, и ничего не сказал — потому что я был удобным инструментом? Этот человек хочет попросить у меня прощения? Гермиона заплакала. Беззвучно — слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. — Он совершил ужасные ошибки, — сказала она. — Он был… он был не прав. Он сам это признаёт. Дэниел, он на смертном одре. Он не просит тебя забыть всё, что было. Он просто хочет… он хочет умереть с чистой совестью. — Это его проблема, — отрезал Дэниел. — А не моя. — Дэниел, — Рон сделал шаг вперёд, и его голос дрожал. — Я знаю, что мы не имеем права просить. Я знаю, что мы подвели тебя. Все. Каждый из нас. Но… чёрт возьми, Дэн. Ты же не чудовище. Ты не можешь просто… не можешь просто отвернуться. — Не могу отвернуться? — Дэниел посмотрел на него. В глазах — пустота. В голосе — лёд. — Рон, ты помнишь тот день в Хогвартсе, после битвы? Ты, Гермиона в кабинете Дамблдора. Вы думали, я остался на поле, где меня окружали трупы детей. А я слышал каждое слово. Рон побледнел. Гермиона замерла. — «Он опасен, — процитировал Дэниел голосом, в котором не было эмоций — только факты. — Его нужно контролировать. Он слишком силён, чтобы дать ему свободу». Это твои слова, Рон. Твои. Я слышал их. Я запомнил их. И я ушёл. Не потому, что боялся. А потому, что понял — вы никогда не были моими друзьями. Вы были моими надзирателями. — Это не… — Гермиона не договорила. — А ты, Гермиона, — Дэниел повернулся к ней. — Ты, которая всегда знала всё лучше всех. «Гарри, тебе стоит послушать профессора Дамблдора, он мудрый, он знает, что делает». Ты сказала это, когда он уже подписал мне смертный приговор. Ты знала? Ты знала, что я должен умереть? Гермиона опустила голову. — Я… я не знала подробностей, — прошептала она. — Я думала… я верила ему. — Все вы верили, — Дэниел усмехнулся — горько, безрадостно. — Верили лжецу. Предателю. Человеку, который использовал меня, а потом выбросил, как ненужную вещь. А теперь вы приползли просить, чтобы я его простил. Чтобы он мог умереть спокойно. Сириус не выдержал. Он шагнул к Дэниелу, и его голос сорвался на крик: — А что, если он умрёт без твоего прощения? Что, если это проклятие утянет его туда, где нет покоя? Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы он мучился вечность? — Я хочу, — сказал Дэниел, и в голосе его впервые за всё это время появилась какая-то эмоция. Это было не тепло. Это была сталь. — Я хочу, чтобы он мучился. Я хочу, чтобы он чувствовал то, что чувствовал я, когда просыпался в холодном поту с криком. Когда смотрел в зеркало и не узнавал себя. Когда резал вены в ванной, потому что боль внутри стала невыносимой. Он заслужил это, Сириус. Каждую секунду своих мучений. Сириус замер. Его руки дрожали, но он не сделал больше ни шага. — А вы… — Дэниел обвёл их взглядом — Рона, Гермиону, Сириуса. — Вы заслужили то, что получили. Вы потеряли меня не тогда, когда я ушёл. А тогда, когда предали. И никакое «прости» этого не исправит. Он замолчал. В гостиной было тихо. Питер стоял рядом, не вмешиваясь, но его присутствие было тёплым, живым — якорем, который держал Дэниела на месте, не давая уйти в пустоту окончательно. — Дэниел… — начал Рон, но Дэниел поднял руку. — Хватит, — сказал он. — Вы сказали, что хотели. Я услышал. Теперь уходите. — Дэниел, пожалуйста, — прошептала Гермиона. — Пятница, проводи гостей. — Слушаюсь, мистер МакКорлаген, — раздался голос Пятницы, и в нём — или это только казалось? — было что-то похожее на облегчение. — Прошу следовать за мной. Рон и Гермиона направились к выходу. Сириус задержался. Он смотрел на Дэниела — на его осунувшееся лицо, на круги под глазами, на бледную кожу, на шрамы на запястьях, которые виднелись из-под рукава кофты. И в его глазах была такая боль, что Питер невольно сжал кулаки. — Я любил тебя, — сказал Сириус. — Как сына. Я… я до сих пор люблю. — Любви недостаточно, — ответил Дэниел. — Нужно ещё быть рядом. А тебя никогда не было. Сириус опустил голову и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. В гостиной стало пусто. Тони, который всё это время стоял в стороне, молчал. Он знал, что это не его битва. Он мог построить тысячу реакторов, спасти мир сто раз, но эту рану не мог залечить никто. Питер подошёл к Дэниелу. Встал рядом. Их плечи соприкоснулись. — Ты как? — спросил Питер тихо. Дэниел смотрел в окно. Огни Манхэттена мерцали внизу — тысячи маленьких огоньков, таких далёких и таких холодных. — Не знаю, — честно ответил он. — Я должен чувствовать боль. Или облегчение. Или злость. А я… ничего. — Это нормально, — Питер взял его за руку. — Таблетки. Терапия. Ты учишься чувствовать заново. Это не происходит за один день. — Я знаю. — Я рядом. — Я знаю. Дэниел повернулся к Питеру. В его глазах, пустых и усталых, на самом дне теплился маленький огонёк. Тот самый, который зажигался, когда Питер был рядом. Тот самый, который не могли потушить никакие таблетки. — Спасибо, — сказал Дэниел. — За что? — спросил Питер. — За то, что остался. Когда другие ушли. Питер улыбнулся — светло, искренне, почти по-детски. — Я всегда буду оставаться, — сказал он. — Это моя суперсила. — Ты крадёшь мои шутки, — заметил Дэниел. — Ты крадёшь мои кофты, — парировал Питер. — Мы квиты. — Нет, — Питер покачал головой. — Ты должен мне ещё как минимум три кофты. И одну пару носков. Те самые, с пауками. — Носки я верну. Они мне не нравятся. — Тебе ничего не нравится. — Ты нравишься. Питер покраснел — ярко, до кончиков ушей, до шеи, до корней волос. — Ты… ты не можешь просто так это говорить! — выдавил он. — У меня сердце останавливается! Каждый раз! Как приступ! — Тогда тебе придётся привыкнуть, — Дэниел почти улыбнулся — уголки губ дрогнули, чуть-чуть, но достаточно, чтобы Питер заметил. — Я планирую говорить это часто. Очень часто. До тех пор, пока ты не перестанешь краснеть. — Я никогда не перестану краснеть! — Вот и хорошо. Мне нравится. — Ты невыносим. — Это ты меня таким сделал. В дверях кашлянули. Тони стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них с выражением, в котором смешивались умиление, сарказм и лёгкая брезгливость к публичным проявлениям чувств. — Я, конечно, рад, что вы двое нашли друг друга, — сказал он. — И я даже рад, что ты, Дэниел, наконец-то научился говорить комплименты. Но не могли бы вы заниматься своей романтикой не на моих глазах? У меня сердце слабое. — У тебя искусственное сердце, — заметил Дэниел. — Оно тоже может болеть! От переизбытка чувств! И от того, что мой сын встречается с парнем в костюме паука! — Я не в костюме сейчас! — возмутился Питер. — Ты всегда в костюме, Паркер, — Тони покачал головой. — Твой костюм — это твоя душа. И твоя пижама. И вообще… — Тони, — Дэниел поднял руку. — Что? — Иди спать. — Я не хочу спать, я хочу доработать… — Пятница, выруби свет. Свет погас. В гостиной стало темно — только огни города за окном освещали комнату тусклым, далёким светом. — Пятница, не смей вырубать свет! Я твой создатель! — возмутился Тони из темноты. — Мистер МакКорлаген является со-создателем, — вежливо ответила Пятница. — Его приоритет равен вашему. К тому же, вы нуждаетесь в отдыхе. Ваши биометрические показатели… — Я не нуждаюсь в отдыхе! — Ваши биометрические показатели свидетельствуют об обратном. — Предательство! — Тони, кажется, решил, что лучший способ сохранить достоинство — это удалиться. — Я ухожу! Но это не потому, что вы меня выгнали! А потому, что я сам хочу спать! — Спокойной ночи, сэр, — сказала Пятница. — Не смей желать мне спокойной ночи! Дверь за ним закрылась с грохотом, и в гостиной стало тихо. Дэниел и Питер пошли в комнату — не в гостевую, не в спальню Тони, а в комнату Дэниела, огромную, с мягкой кроватью. Они легли на кровать — близко, почти касаясь, но с небольшим пространством между ними. Тишина была не пустой. Она была наполнена дыханием, теплом, присутствием. И чем-то ещё — чем-то, что Дэниел не мог назвать, но чувствовал каждой клеткой. — Ты не обязан всё время быть сильным, — сказал Питер в темноте. — Я не сильный, — ответил Дэниел. — Я просто не умею быть слабым. — Учись. Я помогу. — Обещаешь? — Обещаю. Дэниел закрыл глаза. Питер рядом — дыхание тёплое, спокойное. Сердце бьётся ровно. Рука лежит на одеяле, рядом с его рукой. Не касается, но близко. За окном шумел город. Где-то выла сирена. Где-то кричали птицы. Где-то над головой пролетел самолёт, оставляя за собой белый след на тёмном небе. Но здесь, в этой комнате, было тихо. Спокойно. Безопасно. Впервые за долгое время — безопасно. Дэниел не знал, увидит ли Дамблдора. Не знал, простит ли. Не знал, сможет ли когда-нибудь отпустить эту боль, которая стала частью его. Но сейчас — в этот момент, с Питером рядом, — он позволил себе просто дышать. И этого было достаточно.