Волки да вороны

За этот короткий миг, в который Гермиона предупредительно направляла волшебную палочку в сторону ошарашенного Кела, в ее голове успела пронестись тысяча мыслей. Про прошлое, будущее, про то, кто она теперь, и что же теперь делать. Но самой важной, самой пугающей и мучительной была мимолетом допущенная мысль, что Драко Малфой мог умереть. Вот так просто. Просто не разбуди они Блейза Забини, и все было бы кончено. Как природа могла допустить это? Разве не он, чертов Драко Малфой, был любимым ее созданием? Иначе почему она наделила его самыми идеальными чертами? Чтобы потом просто взять и забрать то, что получилось у нее слишком хорошо назад? Мысль о его возможной смерти скорее не пугала Гермиону, а сбивала с толку. Она так и стояла с вытянутой трясущейся в рукой, думая о том, как же это нелепо. Гермиона не хотела в этом признаваться, но Драко Малфой, как когда-то и Сириус Блэк, в ее представлении были кем-то упрямо существующим вопреки правилам, и сама идея их смерти звучала как оскорбительная насмешка. — Не в этот раз, — сипло пробормотала Гермиона, чувствуя головокружение и поднимающуюся к горлу тошноту. Сразу после того, как глаза Кела расширились от осознания, что Грейнджер и впрямь готова применить против него магию, то дом, подумать только, все сделал за нее. Оказывается, на всей территории поместья стояли чары анти-враг, которые усыпляли любое враждебно настроенное существо. Так что Гермионе даже не пришлось проходить проверку на выдержку и проклинать друга, союзника, или кем он там был. Чего греха таить, в последнее время Гермиона слишком часто терялась в понятиях. В любом случае, как только в ее голове зародился импульс, за ним сразу же родилась мысль, через которую произошло действие — короче, как толко Гермиона Грейнджер направила палочку на ты-можешь-доверять-мне-Кела, дом вырубил его. Что уж говорить, это все упростило, и дало Гермионе возможность не делать трудных этических выборов. Не ожидав такого, Гермиона встревоженно проверила жизненные показатели Кела и, убедившись, что он всего лишь спит крепким сном, переместила его на мягкий диван, прошептав напоследок неразборчивое «прости». А затем, не оборачиваясь на Тео и Блейза, быстрым шагом пошла к двери. — Стоит переживать? — настороженно спросил Тео, ни к кому в общем-то не обращаясь. Но Блейз, знавший Гермиону при других обстоятельствах, скривился: — Да. Да, драккл тебя раздери, стоит переживать, — прошептал он, скручиваясь от подступающей боли. — А если Грейнджер не убьет этого мудака, то это сделаю я. В порыве исполнить свое обещание, или же вопреки ему все таки спасти лучшего друга от гнева Грейнджер, Блейз перевернулся на бок. Пот застилал ему глаза, а тело бросало то в жар, то в озноб. Он потянулся к краю оделяла, и… — Твой мать, Нотт, — прохрипел он, — где моя сраная рука? *** На этот раз Драко, стоит отдать ему должное, не стал делать вид, что не заметил появление Гермионы. Сидя за письменным столом в своей комнате, он вздрогнул, когда дверь едва ли не вышибли с петель. — Очнулся, — констатация факта, не вопрос. Гермиона стояла в дверях и тяжело дышала, вся бледная от гнева. Ее все еще трясло от страха, что она была в шаг от того, чтобы потерять его. Драко чертового Малфоя, которого она ненавидела всем своим прокрученным через мясорубку сердцем. Он, однако, предпочел ничего не отвечать. Малфой понял, что она знает, что она зла, и что дрожит. Наверное, не переживи он свою смерть так много раз, то тоже бы трясся как осиновый лист. Все таки разъяренная Гермиона Грейнджер — внушительная угроза. Драко отложил бумагу, которая еще несколько секунд назад плотно владела его вниманием, а затем откинулся на спинку кресла, наконец подняв на Грейнджер взгляд. Хотел, чтобы она поняла. Чтобы ему не пришлось произносить этих уродливых слов, чтобы она больше не плакала. Злость — лучше, чем боль. А в ее случае ненависть — лучше любви. — Ты знал, — умная девочка, она все прочитала по его глазам. — Ты все так и планировал, — она сделала шаг к столу, — ты… Мать твою, ты пишешь письмо?! Малфой медленно кивнул, вглядываясь в ее затуманенные гневом глаза. На миг его губы озарила слабая улыбка: он подумал о том, как красиво она злится. Но улыбка тут же потускла, потому что он устал обманывать сам себя. Драко ведь начал заниматься этим еще с Хогвартса. Дело никогда не было в красоте ее гнева, и задирал он ее вовсе не поэтому. В конце то концов, не психопат же он какой-нибудь. Гермиона Грейнджер просто была красива. Всегда. Настолько невероятна крышесносно прекрасна, что все озлобленные волки внутри него сбивались в стаю и тихо скулили, когда она обращала на него внимание. А пристальнее всего она него смотрела, когда была в гневе. — У тебя вообще сердце есть? — рявкнула Гермиона. — Сраное письмо, Малфой? Правда? Вытянутая в обвинительном жесте рука тряслась. Они оба обратили на это внимание, и Гермиона опустила руку. Она устала от этого. От этой тряски, слез, чувства вины и бессонницы. Этого гребаного страха перед болью, которую она испытывает постоянно. Просто, сука, хроническая болезнь. Казалось бы, стоит привыкнуть. Но жизнь каждый раз извращается сильнее, все проворнее находит слабые места. И, сука, тычет, тычет, тычет. — Это письма, а не письмо, — отстраненно сказал Драко, будто это имело чертов смысл. Гермиона истерически засмеялась. — Да срать я хотела на твои письма! Ты чертова жертва драматичных женских романчиков, ты… — Говоришь, как… — Заткнись! Замолчи, я не давала разрешения говорить! — ее колотило как ливхорадке. — А что было бы, если бы ты не очнулся? Если бы твои раны оказались серьезнее? Если бы мы решили провести ритуал без тебя? Мы бы просто пришли к тебе, а ты… — она беспомощно развела руками, — ты бы просто не проснулся? Ты бы бросил нас! Бросил… — Гермиона в ярости затрясла головой, — ты бы бросил меня. Без объяснений, без прощаний, и… — Мы, вроде бы, попрощались. И ты собиралась никогда в жизни меня больше не видеть. — Драко плотно сжал челюсти. Гермиона схватила первый попавшийся под руку предмет и с яростным криком бросила его в Малфоя, заставляя того замолкнуть. Это сработало, и Драко повиновался инстинктам: резко уклонился, а затем невербальной магией изменил траекторию движения мраморной шкатулки. Тут же послышался звук разбившегося оконного стекла. Шкатулка оказалась достаточно тяжелой, чтобы иметь шанс подарить Малфою новый шрам на лице. По полу пошел сквозняк из разбитого окна. По щекам Гермионы полились горячие слезы. — Ты ни разу не был честен со мной, — она шептала это с такой яростью, как шепчут самые страшные приговоры, — ты всегда давал мне полу-правду, всегда ждал моей реакции. Я была твоим экспериментом? О, интересно, как она отреагирует, если я выкину это? А это? О, а может в этот раз она все таки сойдет наконец-то с ума и облегчит нам всем страдания? Ситуация того не требовала, но Драко, мать его, улыбнулся. Позабавился с ее не смешной шутки, с того, каким уродом он был в ее глазах. — Если бы ты только сказал! — продолжала кричать она. — Объяснил! Я бы… мы бы что-то придумали! Почему ты не сказал, что с тобой, черт возьми, что-то не так?! — Не дождавшись его реакции, она указала на бумаги под его руками. — Кому предназначено это письмо? Драко поднял на нее взгляд. Слегка изогнул губы, намекая на ответ. — Для меня? Так это твое… что? Объяснение? Прощание? — Извинения, — вдруг сказал он, и на мгновение его брови изогнулись в мимолетном жесте раскаяния. В этот же миг Гермиона подумала, что еще не поздно все исправить. Но эта мысль обжигала, кусалась, ударяла током. Она была в корне неверна, и ставила Гермиону в самую невыгодную позицию. — Засунь в жопу свои извинения, — прохрипела она, утирая слезы с глаз и выхватывая письмо из под его рук. Под давлением бумага порвалась, и Гермиона швырнула его на пол. — Ты их не заслуживаешь. И я никогда их не приму. Ты — чертов эгоист. И я тебя ненавижу, всегда ненавидела, потому что такого как ты просто невозможно… любить. Драко дернулся, будто от удара. Поднял тусклый взгляд на Гермиону. Вся его броня дала трещину: губы сложились в жесткую линию, челюсть сжалась так, что на скулах проступили тени, а дыхание стало глубоким и медленным, таким, будто ему было тяжело его контролировать. — Просто скажи зачем, — пробормотала она, отходя от Малофоя к противолположной стене. Может быть, это паранойя, но ей вдруг почудился его запах. — Мерлина ради, ты правда хотел умереть? После всего? После этой грандиозной борьбы за жизнь? Я не верю. Драко встал, обошел стол и прислонился к нему бедрами. Гермиона скривилась. Чем ближе он подходил, тем сложнее ей приходилось. Это всегда было так. Это были его руки, его тонкие пальцы, острые черты лица, глаза цвета грозового неба. Пряный запах. Тонкие губы в острой ухмылке. Подумать только, природа подготовила для нее идеальную ловушку, а чтобы было веселее, наделала его таким характером, что у Гермионы не было никаких вариантов, кроме как сойти с ума. — Грейнджер, — наконец сказал он, так внимательно изучая ее выражение лица, что Гермиона приготовилась к какому-то опасному откровению, — моя жизнь — ебучая катастрофа последние несколько лет. С тех пор, как я узнал о том, что мне передалась по линии отца болезнь блодрэу, это… — Болезнь чистокровных, — перебила его она, — Из-за смешения кровей.. в общем, она со смертельным исходом. Знаю. — Конечно, знаешь, — улыбнулся Драко, — меньшего я и не ожидал. К вопросу, хотел бы я умереть. И да, и нет. Если честно… — он возвел глаза к потолку и с надрывом усмехнулся. — Это ты. Это все из-за тебя. И для тебя. Я мог бы… мог бы оставить все как есть, но ты хотела все исправить, так что… Пожалуйста. Это был мой подарок тебе, если хочешь, — он говорил спокойным, почти равнодушным тоном, но даже так Гермиона ощущала, как в панике бьется сердце. — Но вот посмотри, что вы наделали. Разбудили Забини, я полагаю? Зря. Теперь ему дольше восстанавливаться, а он и так настрадался, — Драко покачал головой. — И что теперь, а, Грейнджер? Для чего ты здесь? Чтобы в последний раз на меня накричать? Или вдруг все, к чему ты стремилась больше не имеет смысла? Теперь тебе придется выбирать, чем ты хочешь пожертвовать — миром или… мной. Драко развел перед собой руками, побуждая ее побыстрее принять решение. Если бы Гермиона не была сама на грани истерики, то заметила бы, как быстро он дышит, как трясутся его пальцы, и каким затравленным кажется взгляд. Она бы обязательна поняла, что вся эта бравада — фарс. Но она не поняла. — Ты просто психопат в депрессии, Малфой, — прошептала Гермиона. Драко хохотнул. И вышло это действительно как-то нездорово. Он распрямиться во весь рост и подошел к ней, склоняясь к лицу. Взял тонкими пальцами за подбородок и прошептал: — Может быть. А может и нет, а ты просто привыкла все делить на черное и белое. Может быть, я просто не хотел заставлять тебя выбирать? Не хотел делать тебя убийцей. Может быть, мне нравилась частичка света внутри тебя, и мне было жаль уничтожать ее? Гермиона дернула головой и отошла на несколько шагов назад. Правильно говорят: если долго смотреть в бездну, то она обязательно посмотрит на тебя в ответ. — И, Гермиона, — то, как нежно он выговорил ее имя, то, как важно и четко это прозвучало, Гер-ми-она, выламывало кости, — мне нахер не нужен мир, где ты ненавидишь меня за то, что я такой, какой есть. За то, что осмелился украсть камень, осмелился соврать, вести двойную игру, искать выгоду. Осмелился прикоснуться к тебе и наконец-то зажечь что-то в твоем взгляде. Гермиона, — он снова оказался рядом, и она вновь стала задыхаться в этом - еесамомлюбимом - его запахе, — между нами все было обречено с самого начала. Это полная херня, но это правда. Ты винишь меня в смерти Блэка, а мне, блять, нечем крыть. Это было сложно. Это ломало позвоночник с ребрами, это жгло горло, ладони сводило судорогой. Но она терпела, лишь бы выдавить из себя признание. Лишь бы покончить с этим. Раз и навсегда. Как оторвать пластырь. Только пластырь уже давно стал частью кожи. — Может быть, — дрожащим голосом сказала Гермиона, прижимая руку в набатом бьющему сердцу. Годрик, еще чуть-чуть, и оно сломает ребра, прорвет кожу и упадет прямо в руки Малфоя. Видит Мерлин, ему в них понравится. — Может, ты прав. Ты все разрушил, все испортил. Ты ни разу не был со мной честен, всегда открывал лишь часть истины, а теперь… что ты хочешь от меня? Прощения? Понимания? Никогда. Клянусь Мерлином и Морганой, я была готова… Мы бы могли все исправить. Если бы ты сказал раньше, если бы ты не делал вид, что тебя ничего не колышет, то мы могли бы сохранить «нас», я бы смогла забыть о… обо всем. Потому что это было важно для меня. Ты был важен для меня. Но теперь вижу, что ты этого не заслуживаешь. Потому что ты даже не думал бороться. Его грудь быстро поднималась и опускалась, ноздри раздулись от едва сдерживаемых эмоций. Гермиона не могла смотреть на этот потухший взгляд, на его опущенные плечи. Она так жадно лелеяла свое разбитое сердце, так яростно верила в то, что у Драко его вообще нет, что не готова была столкнуться с последствиями своего заблуждения. Она тоже была трусихой. Гермиона с силой дернула дверь, даже не посмотрев в свинцовые глаза напоследок. Забирая то единственное, что еще могла забрать из его цепкой хватки.