Волки да вороны

— Ты пьешь мой бренди, — со всей возможной строгостью говорит она, но получается все равно как-то подавлено. Все равно что «ты разбил мне сердце, но я все еще тебя люблю, но да, конечно, пей мой алкоголь, все мое — твое». Сердце все еще бьется слишком громко и быстро, все еще готовится к схватке с внезапным ночным гостем. А Гермиона в это время не знает, кого бы предпочла — вооруженного грабителя или условно безоружного Малфоя в своей кухне. Наверное, первое. С ним хотя бы был шанс на победу. — Да, — отвечает Драко, кривя уголок губы. Ни «привет», ни «прости». Ни одной попытки облегчить ей понимание, что делать дальше. И она благодарна, что их разделяет стол. Гермиона вздыхает, делает шаг назад и упирается бедрами о кухонную столешницу. Смотрит на него, пытается разглядеть в темноте его шрам. — Ты выглядишь дерьмово, — серьезно говорит он. Гермиона застывает на секунду, а затем кивает, соглашаясь. Сама понимает, что выглядит сейчас ничем не лучше заключенного на долгие годы в Азкабане пленника. — Знаю, — никакой защиты, никакой гордости. На это нужны были чувства, а если бы Гермиона сейчас позволила себе чувствовать, то вряд ли бы устояла на своем месте. Но Драко распознал одолженный у него самого прием и скривился на показное равнодушие. Это было хуже пощёчины, видеть ее такой. Но ом молчал, ждал, сам не зная чего. Что она очнется, оживет, начнет злиться, жалить и драться. Что даст ему хоть что-то, что можно уничтожить в ответ. Но она просто стояла, переминаясь с ноги на ногу. Его взгляд прошелся по худым голым ногам, и он сглотнул накопившуюся в горле слюну. Может быть, дело было в алкоголе, но внутри поднималось что-то тяжелое, старое и беспомощное. Сраный идиот, конечно, дело было не в алкоголе. — Ты исчезла, — выругался он, а затем отошел от окна, и его тут же поглотили тени. — Просто… исчезла. Она медленно моргнула, пытаясь разглядеть в тусклом лунном свете выражение его лица. — Да. — Удивительная разговорчивость, — усмехнулся Драко. Налил в стакан бренди, с секунду смотрел ей в глаза, а затем толкнул его к ее краю стола, проверяя реакцию. Проверяя, помнит ли она. Она помнила. Быстро преодолела путь до стола и подхватила стеклянный бокал, когда тот уже был в воздухе. Треть бренди оказалась на полу. — Почему, — выпалил он, опустив голову и опираясь руками о стол. Не вопрос, обвинение. Гермиона поджала губы, смотря на кажущуюся в темноте коричневой жидкость. У нее были тысячи причин на побег, но сейчас она не могла вспомнить ни одной. Просто знала, что это было правильным решением. Наверное? — Я не смогла остаться, — сказал она, выламывая руки. — Салазар, какая трагедия! — выкрикнул он, и бутылка ее бренди полетела на пол. Гермиона вздрогнула. Едва заметно. И так необычно для новой ее. Она вот уже несколько лет не вздрагивала и ничего не боялась. Прикрывала коллег своей грудью, первая входила в вышибленные бомбардой двери. В общем, всеми силами пыталась свести счеты с жизнью. Но Драко заметил. И ее дрожь, и сомнения. И возненавидел себя ещё сильнее за то, что это не принесло облегчения. Только сожаления. — Ты хоть раз… — он замолчал. Голос подвёл. Смешно. Он попробовал снова: — Ты думала обо мне? Хоть раз представляла, что вернешься? Ко мне, — слова давались тяжело, тяжелее, чем все, что произошло в ту чертову осень. Гермиона посмотрела прямо на него, сводя брови вместе, и, наконец, поставила стакан на стол. — Каждый день, — охрипшим от сдерживаемых слез прошептала она. Драко покачал головой. Это было неправильно. Она не имела права так отвечать. Не после того, как оставила его собирать себя по кускам голыми руками. — Не ври, — сказал он тихо. — Не вру. Он понял вдруг с отрезвляющей ясностью, что победителей здесь не будет. И никогда не было, хоть раньше он и считал иначе. Кухня была слишком маленькой для всего, что между ними происходило. Лампа под потолком давала такой тусклый свет, что Драко просто избавился от нее, когда остальные ушли спать. Этот звук и разбудил Грейнджер. Немного варварски, но зато честно. За это короткое время он успел возненавидеть эту почти перегоревшую лампу. За окнами стоял темный лес. Он всегда был рядом с ними. Равнодушным немым свидетелем, которому было плевать, кто прав, а кто виноват. Гермиона так и стояла у своего края стола, вцепившись в него пальцами так, будто без этой опоры могла упасть. Молчание затянулось. О чем им, Мерлин помоги, говорить? Мне жаль, что я обманул тебя? Что решил умереть, не попрощавшись? Мне жаль, что я сбежала? Что не отправила ни весточки, заставила думать, что ты больше никогда меня не увидишь? Все это не имело никакого смысла. Драко смотрел на неё и впервые за долгое время не знал, куда деть руки. Раньше он бы разозлился. Сказал что-нибудь жестокое. Ударил бы словом туда, где больнее всего. — Это я, — сказал он хрипло. — Это всё из-за меня. Она не ответила. Чертова упрямость осталась при ней. Хорошо, хоть что-то. Драко усмехнулся автоматически, по старой привычке прятаться за оскалом. — Я знаю, что все испортил. И тут что-то внутри него не выдержало. Сломалось с тихим, окончательным звуком, который слышат только те, с кем это происходит. Он обогнул стол, и Грейнджер отступила обратно к кухонному гарнитуру. Он сделал шаг. Ещё один. Грейнджер не отступила. Просто уже было некуда. Ну, и немного глупо. Это ее дом, и черта с два она побежит. Малфой остановился прямо перед ней. Так близко, что разглядел нервный тик в правом веке. — Ты все еще ненавидишь меня? — прошептал он. Она закрыла глаза. И этого хватило. Драко опустился на колени резко, почти грубо, будто его туда толкнули. Больше никакой гордости не осталось, никакого самообмана. Он уткнулся лицом ей в живот, сжав ткань ночной рубашки пальцами так, словно она могла исчезнуть, если он ослабит хватку. Дыхание сорвалось. — Прости меня, — выдохнул Малфой. — Прости. Слова звучали неправильно. Слишком маленькие, слишком запоздалые. Он сжал сильнее. — Я не должен был… — голос дрогнул и оборвался. — Я думал, что если буду сильнее, если сделаю вид… я не знаю, что я думал. Ложь. Он знал. Он просто никогда не думал, что она действительно уйдёт. И что его, в добавок ко всему, это сломает. Лоб упирался ей в живот, и Драко чувствовал, какая она хрупкая, как мало в ней осталось от той, прежней. — Я всё сломал, — сказал он глухо. — Мне так жаль. Тишина. Он ждал. Наказания, удара, отказа, чего угодно. Но вместо этого почувствовал, как её пальцы нерешительно коснулись его волос. Он зажмурился, и чтобы скрыть позорную влагу в глазах стал целовать ее живот, обвил руками обе ноги и притянул к себе. — Драко, — Гермиона сильнее сжала меж пальцев пряди его волос и закатила глаза от медленных поцелуев и нежности, с которой он это делал. — Мне так тебя не хватало, — прошептала она, имея в виду «возьми меня себе, я не знаю, что теперь буду делать, если останусь без тебя. Не знаю, что делать со своим глазами, губами, руками и ногами, поэтому, прошу, забери меня». Малфой остановился, и Гермиона напряглась, подумав, что ляпнула это вслух, но он лишь сильнее обнял ее за ноги, не позволяя шевелиться. Провел носом от пупка вниз и уперся в резинку пижамных шорт. Решил, что не будет спрашивать разрешения. Подцепил зубами ткань и стянул вниз, наблюдая, как часто сокращается ее живот от быстрого дыхания. Драко осторожно взял ее под коленом и, закинув ногу себе на плечо, поднял взгляд. Милостливый Мерлин, он поднял взгляд, и Гермиона задохнулась от нахлынувших чувств. Похоти, привязанности, нежности, полного обожания и, может быть, наверняка, совершенно точно, любви. Ей хотелось быть ближе. Она попыталась поставить ногу на пол, чтобы опуститься к нему и тоже встать на колени. Но Драко не одобрил эту идею, прикоснулся губами к мокрой еще после сна ткани у нее между ног и опалил его горячим дыханием. Гермиона вся подалась к нему, жалобно застонав. Драко улыбнулся, закрыл глаза, и с помощью беспалочковой магии избавился от ткани, разделяющей контакт. Ее рука оторвалась от его головы и ухватилась за кухонный гарнитура за ее спиной, чтобы удержать равновесие. Гермиона запрокинула голову и до боли прикусила нижнюю губу, чтобы случайно не издать рвущиеся наружу звуки и не перебудить весь дом. Мерлин, ни разу за долгие три года она не думала о своем дряхлом и одиноком доме как о месте, где нужно сохранять тишину, чтобы не потревожить чужой сон. Но все равно сохраняла ее, чтобы не потревожить воспоминания. Были только она и этот дом — оба слишком упрямы, чтобы измениться, и одинаково одиноки, чтобы не смущать друг-друга своим присутствием. Гермиона закрыла глаза, растворяясь в моменте, в его губах и руках, в том, как близко он сейчас, и как ее одиночество и упрямство отступают, поджав хвосты. Потому что Драко Малфой был здесь, и он был в ее ногах. Точнее, нет, не так. Драко Малфой был здесь, рядом с ней, стоял перед ней на коленях и просил прощения с помощью языка. — Драко, — непонятным образом полустоны все таки сложились в слова, и Малфой отвлекся от своего занятия, приподняв голову, — я так скучала. Ей не хотелось плакать. Хотелось, чтобы он продолжал, чтобы все было правильно. Так, как бывает у нормальных людей. Гермиона всхлипнула, а затем, отодвинув его голову рукой, рухнула на колени. Наконец-то совсем рядом, так, как ей хотелось. Малфой видел ее стеклянные глаза, а она в ответ дырявила его свинец. — Мне не хватало тебя, — вновь всхлипнула Гермиона, окончательно сдаваясь, сжимая дрожащими руками его рубашку, — я так скучала. Драко неспешно ловил пальцами ее слезы и смахивал с лица, а затем сделал то, что так давно хотел: сгреб Гермиону в охапку и крепко-крепко обнял, позволяя ей рыдать в свою рубашку. Пальцы поглаживали ее по спине, по волосам, разделяя несколько запутавшихся прядок. В конце концов ее спина стала вздрагивать реже, и Драко поцеловал ее в макушку. — Я больше не отпущу тебя, — прошептал он, заглядывая в покрасневшие глаза, — если ты позволишь остаться. Гермиона еще раз всхлипнула: — Да. — Хорошо, — горько улыбнулся Малфой, помогая Гермионе подняться, — но я утащу тебя обратно в Англию. Просто чтобы ты знала. — Эй, — Гермиона ткнула его локтем, — а как же мой дом и карьера мракоборца? — Салазар, — Драко наклонился к ней настолько близко, что их носы почти соприкоснулись, — тебе правда нравится этот, с позволения назвать, дом? Гермиона дерзко улыбнулась, представляя, как заставляет Драко жить тут, а затем сдалась и сказала правду: — Ненавижу его. — Я знал, — Драко чмокнул ее лоб, — и Гарри знал. А Блейз… — Что, кстати, он вообще тут делает? — вдруг спросила Гермиона. — И где они все? Не то чтобы я против Забини, но мы не то чтобы успели сильно подружиться. — Полагаю, — Малфой приподнял Гермиона за бедра и усадил на кухонный островок, — он ухлестывает за девчонкой Уизли. А что может быть романтичнее, чем путешествие среди мрачных ирландских лесов? — Разве что путешествия по проклятому лесу Дин? — Точно, — хохотнул Драко. Он наконец-то чувствовал себя живым. Не оболочкой человека, которым был все это время. — Грейнджер. — М-м? — Можно я не буду спать на диване? Пришло время Гермионе смеяться. Она вывернулась из его объятий и пошла к своей комнате, кидая игривое: — Не помню, когда в последний раз ты спрашивал разрешения. Он хищно улыбнулся и дождался, пока она скроется в своей комнате. Хрустнул шеей и запрокинул голову к потолку, прикрывая глаза. Малфой прошел в ее комнату, тихо закрывая за собой дверь. В комнате было темно, но он сумел разглядеть ее силуэт, стоявший к нему спиной около окна. Он тихо подошел к ней сзади и положил подбородок на макушку. — Ты в порядке? — Не знаю, — тихо ответила Гермиона. — Уже не помню, что такое быть в порядке. — Скоро все станет хорошо, — прошептал он, разворачивая ее к себе, — я позабочусь об этом. Гермиона кивнула и, встав на носочки, несмело поцеловала его. Драко обхватил ладонями ее талию и медленно повел к кровати. Из ее губ вырвался жалобный стон, когда Драко разорвал поцелуй, чтобы уложить ее на кровать и накрыть своим тяжелым телом. Поцелуи возобновились в районе ключиц и стали спускаться ниже. Он неспешно расстегивал пуговицы ее ночной рубашки, начав дышать чуть чаще, когда понял, что под ней ничего нет. Гермиона запрокинула голову и зажмурилась, ожидая прикосновений. Возбуждение, которое уже дважды за ночь не получило завершения, побуждало ее поторопиться. Она жадно выгибалась, надеясь, что он все поймет, и наконец-то прикоснется к ней. Но Драко не спешил. Он кружил поцелуями между ее грудей, поглаживая подушечками больших пальцев худой живот. И делал это с такой нежностью и так бережливо, будто она — его хрупкое сокровище. — Что это? — вдруг спросил он, нащупав целую группу уплотнений чуть левее пупка. — Шрамы, — напрягшись, тихо ответила она, — получила во время набега ирландской банды контрабандистов. Это…, — замялась она, — ничего? Драко остановился, а затем, приподнявшись на локтях, навис над ней лицом к лицу. — Что ты видишь, Грейнджер? — спросил он внезапно очень серьезно. — Тебя? — нахмурившись, спросила Гермиона. Тогда он взял ее левую кисть и залез себе под майку, положив ее на рельефный живот. — Что ты чувствуешь? О, Гермиона чувствовала слишком много. — Твой пресс, Малфой, — выдохнула она, потираясь бедрами, — это новая тактика соблазнения? Поверь, я помню, как ты выглядишь. И твое лицо, и твое тело. Даже если бы хотела забыть, не смогла. Такое не забывают. Драко по-мальчишечьи ухмыльнулся. — Шрамы, Грейнджер. — О. Теперь она поняла. Его лицо все еще разделял по диагонали шрам. Теперь менее розовый и менее рельефный, но все же заметный. А под кончиками ее пальцев был еще один, тоже едва заметный. — Ты бы умер тогда, если бы не магия Йела, — прошептала Гермиона, водя рукой по тонкой полоске на животе, уходящей за спину. — Я так тогда испугалась. — Ты очень самоотверженно поливала меня водкой, — ухмыльнулся он, медленно опустившись лицом к ее животу. — Меня не пугают твои шрамы, Гермиона. И в доказательство он прикоснулся к ним губами, целуя каждое уплотнение. От этой нежности Гермиона не смогла сдеражаться и жалобно всхлипнула, подаваясь к нему. Его пальцы медленно поднимались по внутренней стороне ее бедра, остановившись около раскрытой промежности. Кружили совсем рядом, иногда задевая, а затем играючи отстраняясь. Гермиона жадно дышала, пытаясь самостоятельно поймать кончики его пальцев. Он вновь приподнялся к ней, чтобы прошептать на ухо: — Знаешь, сколько раз за эти чертовы три года я просыпался с каменным стояком от мыслей о тебе? Гермиона закатила глаза, чувствуя, как из-за его слов внизу прошлась пульсация. — Так что сейчас, Гермиона, я не буду нежен. Я просто возьму свое, — прохрипел он, резко толкаясь в нее. — Мать твою, — простонал он, утыкаясь лицом в подушку, на которой лежала Гермиона. Она крепко вцепилась в его спину и обвила ногами ягодицы, подстраиваясь под его несдержанные движения. Удовольствие уже было на грани — она слишком долго была возбуждена сегодня. А сейчас, когда объект ее страсти буквально заявил, что она — его, и что единственное чего он хочет, это взять ее, что ж, шансов оставалось мало. Когда сила наслаждения стала почти невыносимой, Гермиона что-то жалобно простонала и уткнулась губами ему в ключицу, начиная мелко трястись. — Тише, милая, — не сбавляя темпа прохрипел он, прижимая ее к себе все крепче и крепче. Наконец его толчки стали быстрее, развязнее и жестче, пока он не застыл над ней с подавленным стоном. Гермиона нежно поглаживала его по спине, уже точно зная, что больше никогда не отпустит его. *** Солнечный свет слепил глаза. Это не было редкостью в это время года, так что Гермиона, повернувшись на бок, сразу открыла глаза. Знала, что ждать, пока солнце уйдет — бессмысленно. И тут же ощутила тепло чужого тела позади себя. Тепло Малфоя, который лежал абсолютно голым в ее кровати. Потратив несколько минут на то, чтобы согнать с лица улыбку, Гермиона аккуратно повернулась на другой бок, схватила вещи, разбросанные около кровати, и, быстро одевшись, обернулась. Малфой спал так, будто никогда в жизни никого не ранил. Растянулся поперёк её кровати на светлых мятых простынях, как будто всегда здесь и был. Одеяло сбилось к поясу, одна рука под головой, вторая вытянута в направлении, где минуту назад лежала сама Гермиона. И вся его поза будто кричит о беззащитности и какой-то мальчишечьей чистоте. И это немного сбивает с толку, потому что Гермиона знает, сколько в этих руках силы. И как легко она оборачивается против добра. Гермиона хмурится, увидев свет, который бил ее по глазам и заставил проснуться. А теперь замечает, как этот же свет ложится на него. Как любящие руки матери. Или любовницы, подумала Гермиона, с уколом необъяснимой ревности. Свет не резал его лицо, не высвечивал усталость, не подчёркивал шрам. Он скользил по волосам, по скулам, задерживался на губах так, будто знал, что делает. Но октябрьский свет не бывает таким снисходительным. Октябрь так не светит, октябрь обычно честнее. Именно поэтому Гермиона так любит осень. Но здесь он будто решил, что красота заслуживает особого отношения. Свет мягкий, почти весенний, золотой, как в апреле, когда ещё холодно, но уже кажется, что можно начать сначала. Красота всегда тянется к красоте. Гермиона фыркает почти беззвучно. И фальшиво. Луч скользит по его светлым волосам, сейчас кажущимися почти белыми, нереальными. По лбу, по прямому заостренному носу, по старому шраму на лице. Гермиона задерживает взгляд именно на нём. Этот шрам он получил из-за неё. Она помнит кровь. Помнит, как тогда не могла дышать от ужаса. Как Гарри что-то кричал, тащил ее. Как много боли они причинили другу другу. А сейчас она смотрит на рассекающую идеальное лицо линию и ненавидит себя за то, что находит его красивым. Шрам не портит его. Он делает его… настоящим. Доказывает, что он не статуя, не хищник, не бессмертный зверь из её снов. Что он умеет любить. Что он, в конце концов, просто человек. Мужчина. Повзрослевший. С более жёсткой линией рта, с тенями под глазами, которых раньше не было. Три года сделали его резче. Но всё равно невероятно красивым. Это почти несправедливо. Драко дышит глубоко и ровно. Во сне лицо у него мягче. Нет привычной насмешки, нет той жесткой складки между бровей, которую она выучила наизусть. Сейчас он выглядит моложе. Почти тем самым Драко Малфоем, слизеринским принцем, который слишком часто зачесывал волосы назад. И что-то внутри нее предательски теплеет. Она достает из сумки маленький колдоаппарат, который иногда пригождался ей на работе, и делает снимок. Щелк. Он не просыпается. И Гермиона вдруг понимает, что любит его. Не того скрытого, опасного и жестокого, а этого, растрёпанного, с весенним светом на лице, со шрамом, который он носит как знак того, что у него, в конце концов, был выбор. И он сделал правильный. Драко чуть поворачивается, а свет скользит за ним. Конечно. Даже солнцу не хочется его отпускать. Гермиона выскальзывает из комнаты, оставив Драко весеннему свету. Сделав несколько глотков воды, она остановилась рядом с раковиной, смотря через окно на темно оранжевые листья деревьев, все еще недоумевая, отчего вдруг в их комнате царит весна. — О, черт, — удручено протянул Забини у нее за спиной. Гермиона вскрикнула, совершенно забыв, что в доме есть кто-то еще. Блейз приподнял руки в примирительном жесте, а затем с тоской кивнул на диван. — Я надеялся, что он поумнел. — Диван? — Что? Нет. Малфой. Он слинял, да? Я вчера по глазам видел, что он на грани. Чертов ублюдок бросил нас. — О, — слегка покраснела Гермиона. — Он не… не слинял. Он здесь. Просто спал не на диване. Драко, будто почуяв, что говорят о нем, появился за спиной Забини на пороге ее спальни. Блейз проследил за направлением взгляда Гермионы и увидел голого по пояс Малфоя. — Ты все таки прислушался к моему совету, да? — расхохотался он. — А я то смотрю, Грейнджер уже не выглядит такой больной и несчастной! Не знал, что твой причиндал настолько… — Блейз! — воскликнула Джинни, стоявшая последние несколько секунд на лестнице. — Сейчас совсем не подходящее время! — Она права, приятель, — улыбнулся Драко, проходя в кухню и останавливаясь у Гермионы за спиной. Он обвил руками ее живот и притянул к себе, глубоко вдыхая. — «Приятель»?! Он назвал меня «приятель»? — закатился смехом Блейз, драматично хватаясь рукой за грудь. — Салазар, мы что, снова друзья?! Малфой, женись на ней, я не шучу. Гермиона слегка напряглась, не зная, как реагировать на то, с какой ослепляющей улыбкой сказал это Забини, и на то, что руки Драко сомкнулись на ее талии чуть крепче. — Я что-то пропустил? — раздался сонный голос с лестницы, и рядом с Джинни показался Гарри. Он обвел слегка озадаченным взглядом лица друзей и просиял. — Я так и знал, что шум среди ночи из спальни Гермионы будет означать для нас доброе утро. Или смерть Малфоя. Одно из двух. Джинни тыкнула ему локтем под ребра, а затем легко спустилась по лестнице, запрыгивая ягодицами на кухонный островок: — Гермиона, не пойми неправильно, я очень за вас рада, но я умираю с голоду. — О, — спохватилась она, выныривая из под рук Драко, — я не ждала гостей. Могу предложить, — Гермиона открыла верхний ящик, — хлеб с вареньем. Или варенье с хлебом. — Мне, пожалуй, — задумалась Джинни, — хлеб с вареньем. — А мне варенье с хлебом, — подхватил Забини, заставив Джинни рассмеяться. Гермиона недоуменно глянула на Гарри, но тот лишь пожал плечами, проходя в кухню. — А кофе у тебя есть? — спросил он. — Обижаешь, — фыркнула она и взмахнула рукой, запуская процесс варки кофе, — это заклинание у меня доведено до автоматизма. Джинни с Блейзом принялись хозяйничать на кухне, а Гарри начал трансфигурировать стол и стулья так, чтобы всем хватило места. Гермиона со странной тревогой смотрела на этот балаган, как вдруг почувствовала тихий баритон около уха: — Мы могли бы трансгрессировать в Дублин и позавтракать в «Kaph». — Нет, — покачала головой Гермиона и закусила губу, когда почувствовала пальцы Драко, переплетающиеся с ее, — все нормально. Просто непривычно. — Гермиона, Драко, — позвал Гарри, магией отодвигая для них два стула, — идемте. Спохватившись, Гермиона обернулась к кофе, но Драко уже левитировал пять чашек столу. — Итак, ты вернешься в Лондонское Министерство? — когда половина банки с вареньем была опустошена, спросила Джинни. Повисла пауза. Гермиона замерла. Конечно, она уже решила, что вернется. Собственно, какая-то часть ее знала об этом еще вчера, но, решившись однажды круто изменить свою жизнь, во второй раз такие решения принимаются сложнее. — С твоим переводом в наш отдел Аврората проблем не будет, — сказал Гарри. — Если, конечно, ты захочешь. Гермиона, ты хочешь? Гермиона отставила чашку кофе, на которую смотрела последние несколько минут, и подняла взгляд на Гарри. Тот смотрел с надеждой. — Не... не знаю. Слишком много изменений за последние двенадцать часов. Я должна подумать. — Но ты ведь вернешься, верно? — не отступал Гарри. — Домик, кончено, просто блеск. Но… Гермиона переглянулась с Драко, вспомнив вчерашний разговор. — Да, Поттер, — расхохотался Драко, и смех этот больше не походил на лай, — просто «блеск»! — Я вернусь, — серьезно сказала Гермиона, поставив точку на переживаниях друзей. — Но не сразу. Не сейчас. Мне нужно доделать дела, разобраться с Авроратом, дозакрыть пару расследований, а еще… — М-м, может, сжечь эту халупу? — ухмыльнулась Джинни. Парни заулюлюкали, а Гермиона закатила глаза, рассмеявшись. Три года она добровольно запирала себя в клетке из собственной боли, кормила тоску по расписанию и полировала горе до зеркального блеска, искренне веря в то, что это и есть жизнь. Что так и надо, что она это заслужила, когда позволила чувствам обмануть разум, из-за чего погиб Сириус Блэк. Гермиона наказывала себя, заставляя нести это бремя даже тогда, когда отваливались руки. Идиотка. Сириус рвал бы на себе волосы от отчаяния, если бы увидел то, во что она превратилась. Потому что три года Гермиона жила так, будто мир закончился. Будто всё самое хорошее, как и самое плохое, уже произошло, и теперь остаётся только аккуратно обходить старые воспоминания, как разбитое стекло. Она почти потеряла себя. Были дни, когда Гермиона всерьёз думала, что проще было бы перестать чувствовать вообще. Иногда ей казалось, что она уже это сделала. А потом три стука о сырую древесину. И оказалось, что нет. Оказалось, что можно вернуться. Что можно снова сидеть за столом среди людей, которых ты вырвала из себя, которых ты бросила, стерла память, а кое-кого поставила под угрозу смерти, заставив заключить Неприложный Обет. И все равно они пришли за ней. Перевернули жизнь с ног на голову и съели ее любимое малиновое варенье. Гермиона смотрела на них. На огненную Джинни, которая, судя по разговору за столом, смогла сломать Обливиэйт Гермионы и, при помощи Гарри, вышла на Блейза, чтобы разгадать «дело о пропаже Гермионы Грейнджер и двенадцать часов ее жизни». И чем это было, если не судьбой? Потому что теперь Гермиона видит, как Забини что-то шепчет ей, и Джинни закатывает глаза с таким видом, будто сейчас его придушит. И Гермиона понимает, что это еще одна безнадженая история. Джинни поправляет волосы, а Блейз улыбается в тарелку. Она пачкается вареньем, он тут же пододвигает салфетку. Это было настолько выразительно, что даже Гарри, сидящий рядом, пару раз демонстративно закашливался и бормотал что-то про «приличные люди хотя бы трахаться в туалет уходят, а не светят этим за столом». И Гермиона улыбается, смотря на старого лучшего друга, который, за неимением достойных собеседников в лицах Джинни и Блейза, а еще, как показалось Гермионе, Гарри был немного обижен на Малфоя, уже начал спорить сам с собой. Она поступила с ним хуже всех. И сделает все, чтобы загладить вину. Её взгляд скользит дальше. К нему. Драко сидит чуть в стороне, развалившись на стуле так, будто этот стол был его территорией по праву рождения. Он замечает её взгляд и ухмыляется. Нагло, уверенно, как человек, который уже выиграл. Гермиона на закатывает глаза, но не может не улыбнуться. И тогда Драко накрывает её ладонь своей под столом. Просто так. Не спрашивая, ничего не предлагая, просто напоминая, что он тут. Гермиона сжимает его пальцы в ответ, не глядя. Ей хорошо. И это чувство кажется почти преступным. Потому что ей не «спокойно», не «терпимо», не «можно жить дальше». Ей хо-ро-шо. И в этот момент солнце, прорвавшее серую пелену октябрьского неба, ударило прямо в окно и осветило их испачканный вареньем и крошками стол. Весеннее и яркое. Абсолютно неуместное в середине осени. — Ничего себе, — присвистнул Блейз, щурясь. — Грейнджер, у тебя тут что, чары погоды наложены? — Что-то типа того, — улыбается она и поднимает чашку, в которой осталось лишь пару глотков кофе. — За что пьём? — спрашивает Гарри. Она думает секунду, а затем отвечает: — За то, что мы всё-таки выжили тогда. Согласитесь, это было непросто. — Скучно, — говорит Драко. Джинни кивает. — И мрачно. Выпьем за Симуса Финнигана. — Что? — усмехается Гермиона. — Ты что, не слушала? — щурится Джинни. — Ты просто утомила ее, без умолку треща о том, что твой братец со своей женой никак не могут придумать имена близнецам, — закатил глаза Драко, чуть крепче сжимая руку Гермионы. — У Рона родились близнецы? — Гермиона вытаращила глаза, основательнее усаживаясь на стуле. — Годрик, Гермиона, мне что, правда все пересказывать? Беру свои слова назад, Малфой плохо на тебя влияет. В общем, да, мы встретили в баре Симуса, и он рассказал, что его дядя работает в… Гермиона откинулась на спинку стула. Счастье не надо заслуживать. Оно просто приходит, когда перестаёшь закрывать дверь. И сейчас она её распахнула настежь.