Тепличный цветок

And I've been thinking Of all the little things That you've been missing When will you learn?

Voila - Figure you out

Январь и февраль пролетели, словно их и не было. У Треверсов наконец-то родился сын, и Феликс будто бы перестал появляться в поместье вовсе. Эван не испытывал по этому поводу никаких эмоций, но было не слишком приятно думать, что бы на его месте чувствовал шестилетний ребенок, которым так открыто пренебрегали собственные родители. Или оригинальная история развивалась по-другому, пока Эван как губка впитывал в себя характеры всех окружающих, как обычно делали дети? Относилась бы к нему иначе Ивонн, стань он копией Гельфа? Максимилиано? Он старался об этом не думать. Время от времени Пандора присылала письма, делясь впечатлениями об учебе и рассказывая о замке. Их было читать гораздо интереснее, чем сухие очерки Макса, больше напоминавшие архивные записи. Распределили Пандору на Рейвенкло, чему сам Эван ни капельки не удивился, а через письма не ощущалась та потусторонность, которая обволакивала её при разговорах вживую, так что общаться с ней на бумаге было проще. Миссис Вейн же считала переписку хорошим поводом попрактиковаться в этикете и письме пером, так что на каждое письмо Эван отвечал вопросами про быт в Хогвартсе или новостями из дома, соревнуясь в количестве петелек с профессиональными вязальщицами. Весной, на Пасхальных каникулах, то есть, на Остару, состоялась помолвка Андромеды с лордом Шафиком. Было тому под пятьдесят, хотя выглядел Гленгери Шафик лет на тридцать, но даже это, кажется, было слишком для бедняжки. В чем был смысл заключать помолвки так рано, в четырнадцать, Эван совершенно не понимал. Вряд ли и к семнадцати ситуация стала бы лучше, но появлялся хотя бы шанс поговорить более осознанно, как взрослые люди... Надменная ледяная красавица Андромеда же выглядела откровенно несчастной, если не сказать «испуганной», её светлая от природы кожа казалась и вовсе синюшно-белой, точно у покойницы. Дело не улучшало даже то, что у лорда Шафика уже был взрослый сын, на пару лет младше самой Андромеды, то есть рождения наследника от неё не требовалось. Неудивительно, что в каноне она сбежала не только от семьи, но и практически от всего магмира... Вспоминая собственные размышления о том, что послужило причиной брака Феликса и Ивонн, невольно Эван даже начал им сочувствовать. Но только слегка, разумеется, потому как к ним, в отличие от Андромеды, претензий у него было — воз и маленькая тележка. Вдобавок, как раз недавно был скандал с Молли Уизли, бывшей Прюэтт, бросившей жениха практически у алтаря и выскочившей за Артура, не то в пику отцу, не то как протест всем устоям, не то просто на злобу дня. Эван полагал, что это было всем вместе, и, возможно, свою идею пойти замуж за кого-то в столь раннем возрасте Андромеда взяла не с потолка, сочтя даже магглорожденного более достойной альтернативой браку с человеком старше себя почти в три раза. В конце концов, общество магов было очень закрытым, такие «горячие» сплетни разносились быстро, обсуждались со смаком и на долгие годы оставались в умах обывателей. Друэлла, стоя рядом с дочерью, напротив словно бы светилась, чрезмерно этим союзом довольная. Благодаря Шафикам, имевшим довольно много рудников и связей в делах, связанных с добычей камней, Блэкам открывались новые перспективы на рынке товаров. Драгоценные и полудрагоценные минералы использовались во многих отраслях магии, начиная банальной артефакторикой и заканчивая зельеварением, где многие сложные составы требовали кварцевую пыль для стабилизации опасных ингредиентов. Сделка была действительно выгодной, но Эван вместо радости ощущал лишь отвращение и презрение к тётке. Внешностью они с Феликсом были не очень похожи, Друэлла пошла в мать, но когда речь шла о деньгах или выгоде, лица их становились до того похожими, искривлённые в хищной гримасе, что смотреть на это было тошно. Что отец, что его дети даже из чужих браков извлекали собственную выгоду. После этого дня Эван почти перестал бывать у Блэков, переманив кузенов к себе в манор обещанием простора и практически отсутствующих взрослых. На деле же пересекаться ни с Друэллой, ни с Андромедой не хотелось. При виде первой он всё ещё чувствовал лишь омерзение, при виде второй – жгучую вину. Он никак не мог повлиять на сложившуюся ситуацию, но противный голосок шептал, что он мог хотя бы постараться. Слово здесь, замечание там, поговорить с самой Андромедой, с того дня ставшей ещё более нелюдимой и нервной. Он ведь был взрослее, опытнее, он мог бы придумать что-нибудь, но вместо этого малодушно пустил всё на самотёк. Разве так поступают те, кто решил менять мир? По крайней мере, Сириус был крайне доволен садом вокруг поместья. Особняк на Гриммо подобным похвастаться не мог, там был лишь небольшой палисадник, хитро располагавшийся позади самого строения, но соединённый стенами и стеклянной крышей с самим домом. Регулус был больше заинтересован библиотекой, кто бы сомневался, а также той самой загадочной комнатой с телескопом, которая на деле использовалась Ивонн для гаданий по звёздам и составлениям лунных карт. Однако за братом Регулус таскался как приклеенный, в некоторых вопросах Сириус для него был авторитетнее даже родителей, так что совсем уж бывать на улице Эван не перестал. Лето пришло почти неожиданно, потому как дни слились в бесконечную череду уроков, прогулок и чтения не подходящих по возрасту книг в приятной компании. Даже день рождения прошёл как-то мимо него, Эван лишь умилился всеобщему желанию задарить его детскими книгами по арифмантике, зельеварению и прочими «почемучками» волшебного мира. Было ли это намёком, что окружающие взрослые уже устали от его стремления докапываться до сути вещей? Книгам Эван был всё равно рад, разумеется, потому что книги были всё же информативными, в их собственной библиотеке многие труды были гораздо более требовательны к уровню понимания того, кто их читал, потому, стоило взять одну из таких книг, приходилось вдобавок искать с пяток справочников и других книг по теме, надеясь на более внятные пояснения. Было странно одним утром всплыть из своего блаженного лимба и узнать, что через два дня Максимилиано и Пандора возвращались из Хогвартса. Казалось, что с Рождества прошла максимум пара месяцев, никак не полгода, но время неумолимо текло. Эвану не хотелось зацикливаться на этом, но с приходом лета родилось понимание, что время для него – ограниченная величина. Первое детство ощущалось совершенно по-другому, не было действительного понимания, что через несколько лет вся привычная рутина канет в небытие. Здесь он знал, чего ожидать, помнил, как разворачивались события будущего прошлого, и это знание медленно, капля за каплей, наполняло тело встревоженностью. Что, если не успеть достаточно подготовиться? Что, если нельзя будет найти решение? У него было ещё минимум десять лет, чтобы как следует всё обдумать и разобрать на детали каждую переменную, но от невозможности предсказать прямо сейчас, как всё пойдёт, было почти страшно, хоть Эван и давил в себе этот страх. Пятикурсником Максимилиано был выше Ивонн почти на голову, рядом с довольно миниатюрной Вереной он смотрелся и вовсе как фонарный столб: высокий, худощавый и светло-русый. За год в школе, казалось, он вытянулся ещё сильнее, но из-за оформившихся мышц смотрелся более гармонично, и Эван невольно задумывался, будет ли его взросление таким же. Довольно удобно было применять свою тактику умиления на всех вокруг, делаясь сущим ангелочком и безвинным, непорочным созданием, но всё же он был взрослым, и тело хотел под стать, но провести подростковые годы нескладной каланчой ему не слишком улыбалось. Приятным бонусом будет привлекательность, потому как Макс был именно привлекательным, не прямо горячим, но по непредвзятой оценке Эвана и шушукающихся по углам девушек на разных балах и приёмах, лицо имел весьма приятное, как и фигуру. Вечером того же дня был большой, полу-торжественный ужин у Блэков, на котором присутствовали почти все, даже Верена и Родольфус Лестрейндж, жених Беллы. Только Гельф прибывал послезавтра, программа Шармбатона всё же отличалась от Хогвартской, и поэтому матушка обещала устроить ещё один ужин, более семейный, когда он появится. Сам вечер прошёл на удивление хорошо, хотя несколько мрачная обстановка Блэк-манора действовала на нервы, как и прискорбно-большое количество лиц, которые Эван не хотел бы видеть как можно дольше. Оставалось отвлекаться на лица новые, с которыми его почти ничего не связывало. Верена была всё такой же милой и отзывчивой, уже не льнула к Максу так сильно, но явно чувствовала себя гораздо увереннее и раскрепощённее, несмотря на нервозность от ужина в таком высокородном кругу. Родольфус оказался тоже весьма приятным человеком, с хорошим чувством юмора и мягкой улыбкой, обращённой на Беллатрикс большую часть времени. Та, замечая эти улыбки, неуловимо смягчалась, пусть рядом с родителями и старалась держаться привычной ледяной маски. Эван все эти ужимки, лукавые прищуры и мимолётные касания замечал и только умилялся. Через два дня Эвана разбудил звонкий собачий лай, а как только он спустился к комнате перемещений, то был свален с ног вымахавшей ещё сильнее Перигл. Та собой была абсолютно довольна, виляла хвостом и норовила обслюнявить лицо и руки, выражая всю свою соскученность. Эван даже на Гельфа сначала не обратил внимание, слишком занятый собакой и попытками спихнуть с себя её значительно потяжелевшую тушку. Сам-то он так быстро не рос, за полгода максимум сантиметров десять прибавилось. Пребывание вдали от семьи и учеба в таком элитном заведении повлияли на характер Гельфа, и нельзя было сказать, в лучшую или в худшую сторону. Это даже не бросалось в глаза, на рождественских каникулах Эван ничего не заметил, увлечённый подготовкой к помолвке и своими собственными делами. Истерик и капризов стало значительно меньше, жесты и движения Гельфа приобрели несвойственную даже аристократии плывущую манерность, «эр» стала больше грассировать, и в целом старший брат походил больше на француза, чем на британца, со всеми прилагающимися. Детали были мелкими, сложноуловимыми, если действительно не всматриваться, но сравнивая Гельфа образца лета шестьдесят седьмого и шестьдесят восьмого года, все эти различия Эван замечал. И без того не бывшие особо тёплыми отношения внутри семьи охладели ещё больше, словно бы после новости о том, что Гельф войдёт в чужой род он перестал быть частью семьи. Это было несколько печальным и циничным отношением, но сам Гельф если и имел по этому поводу негативное мнение, высказывать его не спешил, а Эван признавался самому себе, что и вовсе перестал его понимать. Вернувшийся на лето Гельф словно бы стал чужим и чуждым, и никто в семье, даже дед, который, казалось бы, любил каждого внука больше, чем племянников, ничего об этом не говорил. Все как будто просто смирились с таким положением дел, заранее попрощались и вернулись к своей рутине, словно бы ничего не произошло. Эван не испытывал к брату каких-либо действительно дружественных чувств, но такое отношение дичило и отталкивало, всех этих людей он привык считать своим ближайшим окружением, пусть и не слишком желанным, подобранным самостоятельно, а потому ожидал от них такого же отношения друг к другу. В его первой жизни даже если человек уходил в другую семью, связи не рвались так демонстративно и с такой показной равнодушностью, напротив, нередко появившееся расстояние добавляло этой связи ценности. Сейчас даже Ивонн, пусть и была рядом с Гельфом практически постоянно, делала это словно бы по привычке, а не из собственного желания, даже ругала без привычного накала, когда Гельф по старой памяти сунулся к семейству джарви, всё ещё жившему за теплицей, и вернулся с прокушенной ладонью. Эван совершенно не понимал, до какой степени нужно заменить свои чувства и эмоции буржуазной выучкой, чтобы так относиться к собственному ребенку. Он, пожалуй, был всё ещё обычным русским парнем Глебом, а не аристократом Эваном, чтобы спокойно относиться к таким переменам. Мысль о том, что толковый психолог нужен был не только ему, но и вообще всем вокруг, кроме, возможно, дедушки и Сириуса, посещала его в течении лета всё чаще. И то, у Сириуса просто был правильный моральный комплекс, о его сложных семейных отношениях можно было писать научную диссертацию – столько всего в них было намешано. Максимилиано попытался снова отказаться от поездки во Францию, но сдался под напором родителей и сторговался на две недели пребывания в летнем домике и посещение семьи невесты Гельфа, имени которой Эван даже не помнил. То ли Жизель, то ли Шанель, то ли ещё что такого же французского толку. Макс условиями был явно не слишком вдохновлён, судя по лицу, и Эван его понимал прекрасно, потому как разные званые обеды у него вставали уже поперек горла, особенно в летний сезон, считавшийся временем разных «семейных» мероприятий, когда дети не были заняты учёбой. Как по секрету сообщил ему сам Макс, после сдачи ТРИТОН он планировался наведаться в тот самый летний домик один, точнее, с невестой, поэтому сейчас просто зарабатывал у родителей кредит доверия и разного рода должки, которые после можно было обменять на какие-то уступки. План был прост, как и всё гениальное, и пусть Эван в целом не чувствовал себя столь стеснённо, чтобы совершать такие манёвры, плевав на родительский авторитет с церковной колокольни, тактику взаимодействия он признавал как весьма действенную. В конце концов, это ведь работало не только на Феликсе, его будущие софакультетники, соратники и деловые партнёры тоже существовали в этой системе ценностей. Ивонн вновь осталась во Франции до конца лета, чему Эван вновь был неприятно удивлён, но его собственные планы от этого выбора никак не поменялись, потому что на эту женщину Эван давно привык не рассчитывать. С ним Ивонн проводила времени, пожалуй, даже меньше, чем с Максимилиано, и вспоминала о существовании младшего ребенка только когда нужно было вновь озарить собой чей-то прием, чаепитие или ещё какое-то мероприятие, где хорошим тоном считалось посещение вместе с детьми. Впечатление, что Ивонн видела лишь игрушку, которую можно убрать на полку и не вспоминать до следующего раза, ничуть за все эти годы не изменилось. Сириуса неожиданно увлёк мир драматургии, вместо Хогвартса он желал поступить в магическую театральную академию, и даже то, что брали туда лишь после восемнадцати, его не смущало. С помощью Нарциссы в её первый же поход в Хогсмид, в Зонко был приобретён реквизит, представлявший собой накладные усы, намертво прилипавшие к лицу на сутки и вынуждающие время от времени жутко чихать. Теперь вместо полётов вокруг поместья, зависания в лаборатории Блэков и один Мерлин ведает чего ещё, Сириус мог часами воспроизводить различные сцены из мемуаров великих магов со всего мира. С бешеной харизмой и весьма неплохой начитанностью, он действительно был хорошим рассказчиком и лицедеем, так что Эван даже не особо сопротивлялся, когда его привлекали быть то актёром массовки, то непонятным чудищем, то преданным слушателем и поклонником. Регулус неизменно ворчал, что подобные занятия не пристали наследнику рода, но старшему брату всё ещё едва ли не в рот заглядывал, так что тоже успевал примерять на себя разнообразные роли. По весьма забавному, на взгляд Эвана, стечению обстоятельств, это же помогло ему продвинуться в возвращении Брамбора из его же внутреннего мира в мир реальный. За прошедшее время прогресс если и происходил, то отмечался чем-то крайне незначительным. Брамбор был всё так же неразговорчив, на вопросы отвечал через раз, если вообще на них реагировал, шарахался от касаний даже других домовиков, что уж говорить о людях, и пусть выглядел гораздо лучше, взгляд имел откровенно потерянный, безостановочно скользящий по окружению, но ни за что не цепляющийся, будто у слепого. Что нужно было такого сделать, чтобы нормализировать подобное состояние, не знал ни сам Эван, ни Таги, самый старший из домовиков, недавно отметивший стодвадцатилетие. Психолога всё ещё остро не хватало. Чем ближе время подступало к октябрю, тем более нервным становился Эван. Громкие звуки его раздражали, резкие жесты и телодвижения вызывали агрессию, ухудшался сон, а мысли нередко спутывались в крысиного короля, слипаясь хвостами. Всё это Эвану, разумеется, не нравилось совершенно, себя и свои реакции он привык контролировать, и терять каждый год этот контроль на несколько недель было просто отвратительно. Он всё ещё старался занять себя рутиной настолько, насколько это было возможно, но неизменно падавшее качество сна делало его рассеянным и плохо способным к учёбе, что тоже раздражало. В один из дней, после того как оба Блэка удалились к себе домой, Эван привычно завернул на кухню, желая перекусить, а затем шмыгнул за старый, массивный камин, использовавшийся для готовки, и сел в небольшой, метра полтора в высоту, комнатушке, где спали домовики. Брамбор, обычно никак не реагировавший на чье-то появление рядом с ним, оглядел его с немалым удивлением, а затем странно скривился, и только через пару минут Эван понял, что тот улыбался. В ходе спешного оглядывания окружения на предмет того, что могло бы его так вывести на эмоции, ничего обнаружено не было, и запоздало его воспалённый, уставший мозг выдвинул гипотезу, что так шокирован Брамбор был магическими красками на его лице, при помощи которых Сириус пару часов назад рисовал нечто, напоминающее морду виверны. Очень отдалённо напоминающее, если смотреть в тёмной комнате, сощурив один глаз и склонив голову на сорок восемь градусов к Южному полюсу. Сириус, впрочем, результатами своих художеств был весьма доволен, а Эван был доволен более живой реакцией вверенного домовика. После стало не до этого, психику колбасило и шатало, вернулись кошмары. Менее красочные, будто выцветшие от времени, они, тем не менее, имели куда более разнообразные сюжеты, в которых Эван винил собственную любовь к мировой магической истории с её порой весьма кровавыми финалами, а также расширившееся окружение. От плохого сна он стал неразговорчивым, мало ел и много купался, растирая кожу жесткими мочалками до мяса и пытаясь отмыть кровь настоящую вместе с кровью иллюзорной, чем только ухудшал состояние самой кожи и заставлял Макки причитать всякий раз, когда она с невозможной бережностью обрабатывала после купания каждую ранку голубоватой, пахнущей мятой мазью. Ритуал этот повторялся каждое утро, потому как за день всё, разумеется, успевало зажить, а после кошмаров Эван мог прийти в себя только в горячей воде, как и три года назад. В конце концов ему так надоели эти заламывания пальцев и ахи-вздохи, что Макки Эван просто выставил из комнаты. Он прекрасно понимал, что домовушка за него волновалась и выражала это так, как умела, но подобное отношение не мог стерпеть и от матери в далёком детстве первой жизни. Разговаривать с ней и пояснять свою позицию никаких сил, а следовательно, и желания, не было, потому обработкой увечий с того дня занимался всё такой же молчаливый Брамбор, справлявшийся на удивление ловко и вдвое быстрее. С Макки потом всё равно пришлось разговаривать и сорок раз уверять, что нет, от неё не отказываются, нет, её не собираются заменить, нет, роль няньки всё ещё была её, выгонять её тоже не собираются и вообще, судя по графику роста симпатии между Максом и Вереной, ждать пополнение следует в ближайшие года два, и конечно, у Норфолков наверняка есть хотя бы один домовик, но разве может быть он лучше Макки, нянчившей ещё его горе-папашу? После разговора он, конечно, лежал пластом весь день, но это было мелочью. К Макки Эван всё же был весьма искренне привязан и благодарен за всю материнскую заботу, ей приносимую. С родной матерью она, конечно, и рядом не стояла, но все ужимки и поступки Ивонн перекрывала с лихвой, а это уже довольно многое значило. Для неё Эван был готов на многое, так что разговор был лишь не стоящей внимания мелочью в его глазах. Сама Макки была весьма растрогана этой вроде как прочувственной речью, так что плакать и стенать быстро перестала, вернувшись к своим непрямым обязанностям с помощью по дому. Сириус не чувствовал себя обделённым вниманием и временем общих игр или совместного времяпровождения в зельеварне, несмотря на то, что количество общих уроков и прогулок снизилась почти до нуля из-за состояния Эвана. К этой отрасли магии Сириус совершенно не тяготел, пусть Орион даже сам признавал, что некоторая творческая жилка у него была. Вместо этого он, как когда-то Гельф, приседал на любые свободные уши рассказами о том, как много сможет сделать, как только получит в свои руки палочку. До дня рождения было ещё полгода, но, учитывая предыдущие увлечения, давно можно было сделать вывод, что отсутствием воображения Сириус не страдал. Эван после каждого такого словесного потопа начинал жалеть, что не родился на несколько лет раньше, потому что палочку хотелось со страшной силой, и ждать несколько лет не хватало никакого терпения. К Самайну организм как обычно попустило и стало легче, от вознесения даров на алтаре голова стало пустой-пустой, будто никаких тревог в ней не было изначально, а в тенях больше никто не прятался и не маячил на границе зрения и восприятия. По этому поводу Эван был даже не против немного посидеть с малышом Вильгельмом, хотя откровенно сомневался, что тот вообще что-нибудь запомнит. У Треверсов он вообще бывал впервые, так что окружающей обстановке уделял времени больше, чем ребёнку. Посмотреть было действительно на что, пусть особняк Треверсов был несколько скромнее, чем у Розье, наполнен всякой всячиной он был гораздо сильнее. Волшебные пейзажи, картины с разными магическими животными, фрески и витражи, изредка оживающие статуэтки на пьедесталах из тёмного дерева, всё это делало дом гораздо более живым и дышащим. Розье-манор походил больше на дворец своей обезличенной роскошью, колоннами, редкими, но жутко дорогими вазами с пышными букетами, канделябрами из золота и тяжелыми коврами, и ощущался так же обезличенно. Если Феликс ощущал то же самое, то его стремление проводить так много времени у Треверсов становилось хотя бы понятно. Стены их особняка не несли в себе такой отчуждённости. Те, кто жил здесь, действительно могли назвать это место домом, пожалуй. — Уже придумал, что будешь просить на Рождество? — с улыбкой поинтересовалась Юнар, когда закончила укладывать сына. То, что она делала это сама, а не спихивала на домовиков, вызвало у Эвана небольшой культурный шок и слом картины мира, в котором аристократки считали себя выше всей этой возни с младенцами. Неужели только Ивонн так поступала? Отчего-то стало очень легко вдруг представить вместо Юнар ту же Вальбургу, укачивающую сыновей и напевающую колыбельную на валлийском. — М-м, — задумчиво возвестил Эван, а затем встряхнулся, отвлекаясь от безрадостных мыслей, и покачал головой. — Пока не знаю. Иногда кажется, что у меня и так всё есть, а если чего-то нет, то это можно просто купить, не дожидаясь какого-то праздника. Разве что палочка... Но её раньше одиннадцати точно не купят. Питомца я не хочу, метла у меня и так есть. На прошлое Рождество столько всяких мелочей подарили, что Таги пришлось ещё один шкаф ставить в комнату. — Ну, в чем-то ты прав, милый, довольно многие вещи можно просто купить или заказать, — Юнар кивнула, улыбаясь всё так же мягко, а затем присела рядом на крохотный диванчик. Рассуждения о подарках с такой детской важностью её рассмешили, судя по немного прищуренным глазам и изогнутым уголкам губ. — Но всё же есть то, что нельзя купить ни за какие деньги. — И что это? — удивлённо протянул Эван, задирая немного голову, чтобы видеть чужое лицо. Во время беременности Юнар заметно набрала, но появившаяся пухлость ей шла к лицу, как и румянец, смотревшийся куда лучше нервной бледности. Эван смутно помнил её образ из детства, и мог сказать, что долгожданный ребёнок благоприятно повлиял на уровень стресса в организме, как бы парадоксально это ни звучало. — Воспоминания и эмоции, — как маленькому пояснила Юнар и нежно сжала его плечо на пару секунд, отчего у Эвана невольно вырвался вздох. Прикосновениями его кроме Сириуса и Реджи редко кто-то баловал, особенно такими, несущими в себе теплоту и заботу. В носу слабо засвербило, так что он отвернулся, делая вид, что разглядывает узоры на пёстром ковре, и действительно ощущая себя глупым ребёнком. — Попроси, быть может, отца сходить с тобой в театр? В Рождество есть довольно много программ, в том числе для ребят твоего возраста. Феликс, когда был младше, обожал театр, посещал практически каждое выступление. Эван, сглотнув противный ком в горле, отчётливо фыркнул. Ага, как же, чтобы этот, да вспомнил о своём главном разочаровании среди детей, и не для того, чтобы чему-то научить или высказать своё непрошеное и едва ли лестное мнение? Да быстрее Дамблдор свою бороду сжуёт, а после женится на ком-нибудь. Вслух он, конечно, ничего не высказал, не желая Юнар расстраивать своей желчью, но, судя по её вздоху, об особенностях межличностных отношений в отдельно взятой семье Треверсы знали не понаслышке. На секунду Эван даже ощутил вину за её плохое настроение, однако быстро себя за это укорил и взял в руки. Разве его это вина, что родители у этого тела были такими гадкими? — Пойдём, — Юнар встала и поманила его за собой. Она явно хотела идти в мужскую комнату, где Феликс и Исанне играли в карты, и Эван мог сразу сказать, что её затея была обречена на провал, но не нашёл в себе сил ни возразить, ни воспротивиться. Такая забота была приятна до мелкой дрожи в пальцах, сжатых в кулаки так, что белели костяшки. Эван считал себя уже взрослой, сформированной личностью, но почему-то такое заботливое внимание со стороны «настоящих» взрослых людей и нелюдей вызывало слишком много эмоций, в том числе обиду на собственных родителей, которую в обычное время было так легко игнорировать, отмахиваясь тем, что ни Феликса, ни Ивонн он в действительном смысле родителями не считал. Разумеется, Феликс был против. Это стало заметно, как только Юнар вошла в полутёмную комнату, взмахом руки рассеяла облако сигаретного дыма в виде плавающих по воздуху русалок и озвучила предложение. Его брови нахмурились, а челюсти сжались так, что выступили желваки и обострились и без того выпирающие тонкие скулы. Эван лишь прикрыл глаза, не желая видеть эту несуразную картину, а затем и вовсе отвернулся, с наигранной внимательностью разглядывая очередную фреску, на которой был изображен бой не то с драконом, не то с цербером, в сумраке было не разобрать. — Послушай, это ведь хорошая возможность приобщить ребёнка к культуре, — Юнар продолжила напирать, даже видя, как быстро изменилось настроение Феликса, за несколько секунд став из благодушного крайне напряжённым, почти рассерженным. Эвану не нужно было даже поворачиваться, чтобы знать, что тот гневно раздул ноздри в ответ на слова. — Нет, это ты послушай, — явно сначала затянувшись для успокоения нервов, перебил Феликс набравшую было снова воздух в грудь Юнар. — Он вполне хорошо «приобщается» сам. Круглыми днями только и делает, что сидит в библиотеке, носа на улицу не кажет. Эван мог бы ему поведать, сколько раз видел его самого всё в той же библиотеке. Мог бы сказать, что, проводи Феликс чуть больше времени дома, давно бы заметил, что несколько часов ежедневно, пока позволяла погода, Эван проводил на свежем воздухе вместе с Блэками и иногда заглядывавшими Кэрроу. Мог бы просто послать его к Мордреду на рога, отказываясь от предложенного Юнар плана. Но очень быстро ему надоело изображать предмет мебели, слушая разговоры о себе в третьем лице. Так что из комнаты Эван вымелся и камином сбежал сначала к поместье, а затем, через Блэков, к Лестрейнджам. Недавно выпустившийся Рабастан никогда не возражал компании, понимавшей важность бухучёта. Феликс наверняка уже распланировал все праздники и, отсидев и отгуляв культурно-положенные благотворительные приёмы и прочие мероприятия, смысля бы в какой-то игорный дом или кабак. Никакое аристократичное воспитание ему не помогало от напивания вдрызг или проигрывания месячного пособия на ставках в гиппогрифьих гонках. Это случилось и на прошлое Рождество, но не с такой интенсивностью, что ли, насчёт этого года у Эвана же и вовсе были сомнения, посетит ли Феликс даже семейный ужин. С учётом этих фактов было удивительно слышать, что тот вдруг и впрямь согласился с идеей Юнар. Рождественское чудо, что ли. Королевский национальный театр снаружи выглядел как один огромный серый камень, буквально сошедший со страниц какой-нибудь энциклопедии «архитектурный брутализм времен СССР». Внутреннсмее убранство отдельной залы для волшебников Эван почти не рассмотрел, приходя в себя после аппарации, а Феликс всё ещё ходил слишком быстро, чтобы за ним можно было поспевать, параллельно разглядывая окружение. Таким образом, Эван сам не заметил как очутился в небольшой ложе на уровне третьего этажа, а затем свет погас, и вовсе лишая возможности рассмотреть что-то кроме сцены. Благодаря чарам звук был очень хорошим даже с такого расстояния, а когда Исанне сунул ему в руки омниокуляры, видно стало тоже превосходно. Суть постановки, правда, улавливалась немного с перебоями, оригинальный сюжет Эван не знал, а Герберт Бири, пусть и был хорошим режиссёром, имел своё понятие прекрасного, касающееся в том числе реплик персонажей. Эван всё равно вежливо похлопал вместе со всеми и угукнул на вопрос Феликса, понравилось ли ему. Юнар, довольно улыбаясь, на прощание растрепала и Эвану, и Феликсу волосы, отчего оба скривились, поспешно придавая голове более опрятный вид. Через секунду после того, как Эван закончил возиться с причёской, он поймал на себе непонятный, будто оценивающий взгляд горе-папаши. Что это могло бы значить, он размышлять особо не хотел, давно избавившись от желания как-то наладить отношения, но всё равно не мог не задаваться вопросом о сути произошедшего. Сириус был крайне опечален тем, что ни на какую постановку не попал, и по три раза на дню просил пересказать вообще всё, начиная с сюжета и заканчивая цветом занавеса. Эван, устав от расспросов, в конце концов просто передарил ему тот волшебный бинокль со встроенной, как оказалось, функцией записи изображения. Сам Сириус все праздники был занят бесконечной вереницей приёмов, балов, визитов вежливости, которых у Блэков было, разумеется, на порядок больше, чем у Розье и Треверсов вместе взятых, и прочими социальными мероприятиями, от которых не мог отвертеться ввиду своего статуса наследника. Взамен такой жертвы Вальбурга, явно скрепя сердце, всё же пообещала, что театр их семья тоже посетит, так что скандал на эту тему был купирован в зародыше. На восьмой день рождения снова оказалось нечего просить, так что подарки Эван оставил на волю случая, на пышный прием, как обычно, не согласился, но вынудил Ивонн разослать приглашения почти всем семьям Золотой розы, у кого были дети схожего возраста, да и менее «знатные» рода не обошёл стороной. Раз уж решился менять привычный ход истории, стоило понять, с чем вообще предстояло иметь дело, но до понимания политической картины пока что было, как до Луны, то есть ещё пару лет как минимум. Так что лучшим вариантом Эван счёл более близкое знакомство с теми, кому в будущем предстояло составить фронт оппозиции власти в лице Министерства. В том, что он будет, сомневаться не приходилось, Эван понятия не имел, что такого мог бы совершить, чтобы гражданской войны не случалось и вовсе. Он мог лишь повлиять на исход уже в процессе, для чего требовалось как минимум вырасти и заиметь всеобщее если не одобрение, то безусловное доверие к тому, что с детства ест с тобой за одним столом, читает одни книги и играет в одни игры. Большинство малышей казались всё ещё словно замороженными, хотя те из них, кто был на памятном пикнике, вели себя несколько более уверенно и вполне неплохо общались даже без встряски за авторством Сириуса. Это вселяло небольшую надежду, пусть Эван и не сомневался, что, вернись они по домам, снова станут снулыми аристократичными рыбинами в угоду таких же снулых рыбин-родителей. Но хотя бы сейчас в таком поведении не было нужды, и он надеялся такой мелочью напомнить всем этим шибко смышлёненым карапузам, что нет никакого смысла продолжать придерживаться этих рамок. В конце концов, в этом мире даже аристократия являлась лишь фикцией с красивым названием, без суверенитета и поддержки монарха, без собственных наделов, подданных, рыцарских орденов и всего прочего, сопровождавшего благородный образ в соответствующей литературе. Эван, однако, и не надеялся, что сможет привести всю эту ораву к отказу от устоявшегося мировоззрения: всё же, люди имели свойство цепляться за чувство собственной исключительности. Да взять тот же орден Золотой розы. Пафосное название и любовь западной Европы к обществам, тайным настолько, что не слышал о них разве что глухой. На деле не было ни взносов за участие в движении, ни партбилетов, ни награждений отличившихся, просто около двадцати старых семей, не являвшихся вырожденцами, приверженцами левого лагеря или бедняками, которые не могли себе позволить наряд от Твилфитт и Таттинг. Возможно, когда-то ранее этот орден действительно являл собой внушительную силу, с которой приходилось считаться, сейчас же, пусть связи и остались, все семьи были слишком погружены во внутренние дрязги. Грызлись за места в Визенгамоте, спорили о темах, актуальных полвека назад, стенали о падениях нравов, при этом сами были примером куда более худшим, чем обычные чистокровные семьи в первом-втором поколении. Как дела обстояли с разного рода Гильдиями, имевшими филиалы на территории Островов, Эван был даже не в курсе и не слишком стремился узнавать. Это бултыхание на глубине лягушатника его не интересовал совершенно, по крайней мере пока что. После дня рождения до лета было рукой подать, не успел он оглянуться, как Макс привез домой результаты ТРИТОН, махнул всем рукой и испарился в направлении Франции вместе с невестой. Почти сразу за ними последовала новоявленная Беллатрикс Лестрейндж вместе с уже-мужем, свадьбу те сыграли всего через пару дней после выпускного и уехали в медовое кругосветное путешествие, прихватив с собой Рабастана. Ивонн на море, приняв во внимание обстоятельства, собиралась ехать уже ближе к осени, а не в середине лета, как бывало до этого, так что сезон званых вечеров, летних балов и прочей лабуды был снова открыт в их доме. Эван был от этого не слишком в восторге, но понимал, что отказ от рутины на некоторое время весьма полезен, даже если милую сердцу учёбу приходилось менять на буржуйское общество. Вот, хотел же врасти изнутри в это всё – пожалуйста, нате-с, кушайте-с, да смотрите не обляпайтесь. Эван ненадолго замер перед гардеробом, размышляя, что надеть. Ивонн активно прививала всем детям чувство прекрасного, постулируя, что выглядеть они должны достойно. «Достойным» в её понимании был наряд из шёлка или какой-нибудь другой дорогой ткани, обязательно с драпировками и рюшами, многослойный и роскошный даже на мимолётный взгляд. Темой нынешнего вечера был костюмированный бал, отчего Ивонн была, разумеется, в восторге, и с самого утра колдовала над индифферентным Гельфом, взмахом палочки создавая на нём иллюзию наряда и развеивая спустя минуту, потому что всё было «не то». В общем, можно смело сказать, что её увещевания Эван пропускал мимо ушей с чистой совестью, обычно просто сбегая от таких вот попыток его нарядить, но это не мешало Ивонн где-то раз в полгода вспоминать, что она давно не обновляла свой гардероб, а следовательно, и гардероб детей. Так что красивой, пусть и старомодной одежды у него было прямо в достатке; иной раз глаза разбегались от попыток понять, хотел ли он сегодня вельветовый изумрудный пиджак с серебряными пуговицами, или небесно-голубой из парчи, с золотыми вышивками и крохотными сапфирами в качестве запонок. В первой-то жизни выбирать было не особо из чего, что мама на рынке покупала за скромную зарплату, то и было, всего барахла едва хватало занять одну полку в шкафу. Да и много ли пацану надо? Это у девчонок был моветон - являться в школу в одном и том же два дня подряд. Ему в детстве было достаточно одной пары джинс года на два школы, ещё одних штанов из какой-то неубиваемо-прочной ткани для всех остальных дел, одной школьной рубашки и двух футболок. Когда начался университет, ситуация особо не изменилась, лишних денег у него всё равно не водилось, и широкий выбор нынешнего положения ставил Эвана в тупик, а что-то в мозгу и вовсе заставлял биться в истерике, выдавая синий экран. До сих пор какой-то его части было странно думать, что он теперь был богат, причем богат неприлично. Определившись с нарядом и разгладив все складки с помощью Макки, Эван заглянул в кабинет деда, где и остался до времени, когда Ивонн наконец определилась с нарядами для себя и Гельфа, а значит, можно было наконец переместиться к Макмилланам. В честь этого вечера их сад, окружённый с трёх сторон стенами поместья, был довольно ярко украшен разноцветными фонарями и лентами, зачарованные светлячки парили в воздухе, освещая людей и столы с угощениями. В лучах медленно заходящего солнца красиво искрились фонтанчики, водные потоки увивались вверх и в стороны против всяких законов физики, создавая расплывчатую границу для танцевальной площадки в центре. Негромко играли зависшие над людскими головами скрипки, флейты и даже небольшое фортепиано, добавляя ситуации сюрреалистичности, но никто из магов, казалось, не обращал на это внимания. Ивонн, стоило только выйти наружу, растворилась в толпе уже прибывших гостей, утянув Гельфа за собой. Это было привычно, так что Эван уже даже не реагировал на подобное отношение в свою сторону, куда более увлечённый разглядыванием всех декораций. С невысоких деревьев тут и там свисали гобелены летних, животных и цветочных мотивов, обязательно анимированных, потому что зачем ещё нужно волшебство, и помимо удивления от красоты и цветастости самих декораций он был несколько неприятно удивлён самим собой, потому что ну зачем эта глупая голова хранила в себе такое бесполезное знание, как сезонная флориография? На кой ему было знать, какие мотивы на вышивках были летними, а какие – нет? Этикет, конечно, им изучался прилежно, как и любая другая дисциплина, но от этого Эван не переставал самого себя считать обычным парнем, которому было начхать на все эти особенности. Становиться хозяйкой манора он не собирался в любом случае по причинам чисто физиологическим, спасибо большое, а больше нигде подобные знания и не применялись. Обернувшись на звук собственного имени, Эван махнул рукой Эдмунду Роули, с которым был знаком постольку-поскольку из-за разницы в возрасте, и Регулусу, стоявшему рядом с кузинами. По лицам девочек нельзя было сказать, что беседа их действительно занимала, но, справедливо рассудив, что, будь Эдмунд совсем занудой, Нарцисса и Андромеда бы давно удалились, Эван вежливо со всеми поздоровался, а затем украл Регулуса, чтобы не изнывать от скуки в одиночестве. — А где Сири? — только и поинтересовался он, несколько озадаченный, что Регулус увязался хвостиком за кузинами, а не за старшим братом. — Кэрроу получили приглашение на какое-то торжественное открытие. Сириус напросился с ними, а отец его сопровождает. Здесь только я и матушка, — пожаловался Регулус в ответ. Он явно был недоволен, но вот чем именно, отсутствием брата или невозможностью к нему присоединиться, было сложно сказать, так что Эван просто не стал заострять на этом внимание, а кивнул и утащил Реджи в ближайшие кусты под недовольный взгляд с его стороны. — Почему мы не могли просто поговорить там? Вечно тебе нужно уйти от людей подальше, — проворчал тот, выпутывая из волос веточку и отряхивая брюки. — Потому что я ещё не умею накладывать чары конфиденциальности? — риторически уточнил Эван, оглянувшись по сторонам, дабы удостовериться, что от гостей они и впрямь отошли довольно далеко, к самой стене дома. — И что такого важного ты хочешь обсудить, что не мог сказать это вчера, пока мы были вместе, или завтра, когда ты снова придёшь воровать мой шоколад? — со всем скептицизмом, доступным восьмилетнему ребенку, поинтересовался в ответ Реджи, изогнув красиво очерченные брови и скрестив руки на груди таким взрослым жестом, что на секунду Эван нехарактерно для себя даже задумался, стоило ли затискать эту серьёзную мордашку. — Это было всего один раз, — переборов этот позыв, он вскинулся с притворной возмущённостью и цыкнул. — И вообще, тётушка всегда говорит Критчеру оставлять сласти и для меня, так что я ничего не ворую! — Разумеется, как скажешь, — согласился Реджи, не меняясь ни в лице, ни в тоне голоса. — Теперь мы можем вернуться к вопросу? Эван только фыркнул с театральной обидой, уверенный, что Реджи на неё совершенно не поведется, а затем покорно перестал гримасничать и немного пожевал губы, раздумывая, как подойти к теме с максимальной осторожностью. Всё же, вопрос был несколько щекотливый, и пусть Регулусу Эван действительно доверил бы всё, кроме, пожалуй, своего настоящего происхождения, тот всё ещё был просто восьмилетним ребёнком очень консервативных родителей. — Когда ты в последний раз говорил с Медой? — выдохнул он в итоге, испытующе глядя на Реджи. Тот в ответ лишь озадаченно моргнул. — Три минуты назад? — Нет, я имею в виду не просто «поздороваться и вежливо спросить, как дела», а именно по-настоящему говорил о чём-то, — Эван мотнул головой, слегка нахмурившись. Регулус смотрел со всё возрастающим непониманием, так что он решил добавить: — Понимаешь, я немного переживаю. Она и раньше не была душой компании, но в последнее время... Не закончив мысль, Эван отвернулся, разглядывая оранжевое закатное небо с первыми проблесками звёзд, всё таких же узнаваемо-чуждых. Свою мысль он не стал заканчивать, уповая на способность Реджи проанализировать информацию и прийти к нужным выводам самостоятельно, иначе пришлось бы пояснять слишком многое, что он и сам был не особо в состоянии сформулировать, не перешагнув через свой образ умненького детёныша аристократии. Признавать, что Эван просто забыл о ситуации, не хотелось, да и не было это правдой в полной мере. Однако было так легко действительно упустить происходящее из виду, потерявшись в очередной книге или развлечении... Но человеком Эван был совестливым, а оттого - в некоторой степени педантичным и дотошным, в том числе когда это касалось данных самому себе обещаний. Почти не появляясь у Блэков и не пересекаясь с другой их ветвью, Эван мог сколько угодно откладывать всю эту ситуацию на задворки сознания, убеждая себя, что времени ещё навалом. Лето постепенно подходило к середине, Андромеду ждал только шестой, не седьмой курс, и лишь увидев её сейчас, Эван вдруг с пугающей чёткостью понял, что совершенно эту девушку не узнаёт. Черты лица были теми же, но жесты, повадки, то, как Андромеда держала себя – всё это поменялось так сильно, словно перед ним был другой человек, полностью сдавшийся под гнётом обстоятельств. От этого стало очень не по себе, однако просто подойти и позвать кузину на «откровенный разговор» было нельзя хотя бы исходя из банальной логики, пусть среди магов её и не слишком уважали. Сама Андромеда вмешательство какой-то козявки в настолько личные темы точно не оценит. Да и объясняться, с чего вообще взялся такой пристальный интерес к происходящему, желания совершенно не было. Помолвка была ситуацией не слишком рядовой, если Эван брался судить по женатым парам вокруг, но и не слишком выходящей за рамки местных норм морали, если принять во внимание, что Вальбурга и Орион вообще друг другу приходились троюродными кузенами. На Блэков, конечно, в плане морали было равняться вообще делом совершенно гиблым, как и на многих чистокровных, взять хотя бы Феликса, но вот уже на это ему было плевать с самой высокой колокольни, потому что его собственному моральному компасу ситуация казалась отвратительной. — Ну, ничего такого. Экзамены всегда нервное время, особенно СОВ, — крайне чутко ответил на невнятные претензии Регулус, пожав плечами. Эван, в принципе, и не ждал от ребенка особо большой внимательности к окружающим и высокого эмоционального интеллекта, но всё равно невольно вздохнул. Регулус, вопреки только что полученной характеристике, его неудовлетворённость ответом заметил и всё же развил мысль. — Но она и до этого не очень разговорчивой была... С тётей они иногда так ругаются, что посуда дрожит. — Так громко кричат, что ли? — удивлённо переспросил Эван. Темперамент у Блэков, конечно, был весьма буйный, но Друэлла-то была из Розье, а Андромеда просто не производила впечатление человека, тяготеющего к громким ссорам и разбитым тарелкам. — Да нет, — Регулус поморщился, запустил руку в волосы, встрёпывая их скопированным у Сириуса жестом, но, спохватившись, сразу же пригладил обратно. — Это же только маман кричать любит, но обычно этим всё и заканчивается. А недавно на обеде, тётя что-то ей сказала, а потом такая волна магии разошлась, просто сырой, представь себе. У меня, конечно, жизнь перед глазами не мелькнула, но ощущение такое было, словно грим лапой поскребся, знаешь? — Не хотел бы я оказаться на твоём месте, знаешь, — отзеркалив интонацию последнего предложения, пробормотал Эван отрешенно, переваривая информацию. Если уж от такого всплеска пробрало даже Реджи, буквально жившего в доме, насквозь пропитанном тёмной магией, что бы стало с другими людьми? То, что Андромеда вообще настолько плохо контролировала себя и свою силу было отвратительным знаком, контроль ведь напрямую зависел от эмоциональной стабильности. Нужно было что-то делать, и как можно быстрее, но чем больше он начинал нервничать и думать об этом, тем меньше в голову шло конструктивных мыслей. Да, нужно было что-то предпринять, хотя бы поддержать Андромеду как-то, показать, что не всё так плохо, не все люди в мире желают ей зла и вообще, не волнуйся, будь счастлив. Что вообще мог сделать он, восьмилетний шкет, взрослой девице шестнадцати лет отроду, чтобы его при этом не послали на кудыкину гору собирать помидоры? Ничего и сбоку бантик. — Ладно, пойдём, — так ни к чему и не придя в результате судорожного планирования, он по своей стариковской привычке вздохнул ещё раз и махнул рукой, направившись к тем же самым кустам, чтобы совершить обратное путешествие к остальным гостям. Стратег из Эвана был аховый, тактик – не сильно лучший, пусть фехтование и требовало определённых мыслительных затрат, так что решено было спихнуть всё на импровизирование и не рыпаться, усложняя себе жизнь бесполезными этическими метаниями. Банкет постепенно набирал обороты: люди общались между собой куда более охотно и шумно, несколько пар даже танцевало в центральном кругу. Нарциссу и Андромеду они нашли в компании уже другого юноши, светловолосого до такой степени, что фамилия угадывалась даже без необходимости смотреть этому самому юноше в лицо, выискивая семейные схожести. У всех троих в руках были бокалы с чем-то явно алкогольным, судя по небольшому румянцу на щеках Нарциссы, Эвану же пришлось довольствоваться обычным яблочным соком, от которого приятно покалывало в кончиках пальцев и появлялось лёгкое ощущение невесомости. Подпрыгнув на пробу и удостоверившись, что пять секунд – полёт нормальный, Эван постановил, что и яблоки у магов, разумеется, были свои, волшебные, но желания напиться хотя бы немного, просто чтобы в голове прояснилось от разных мыслей, это не убавляло. Впрочем, не факт, что и у старших в бокалах был алкоголь, меланхолично подумалось ему после третьего стакана сока. Чувство невесомости только увеличилось, подпрыгивал он уже на уровень в два своих роста, а Нарцисса могла краснеть и от реплик напропалую флиртовавшего Малфоя. То есть, конечно, Люциус не флиртовал, и уж тем более не делал это «напропалую», а вёл пристойную беседу, изредка отвешивая Нарциссе комплименты и выслушивая её мнение со всей внимательностью. Но много ли нужно девочке, воспитанной в крайне консервативной семье, постулаты которой наверняка не менялись века так с восемнадцатого? А тут красивый, обаятельный и харизматичный мальчик постарше, откровенно заинтересованный в твоей не слишком скромной персоне, разделяющий твои интересы и горести учебы. Эван бы и сам поплыл от такого в свои четырнадцать, а ведь он рос в семье гораздо более либеральных нравов. Андромеду, судя по отсутствующему взгляду и выражению лица, роль дуэньи устраивала не сильно больше, чем Регулуса – его собственное присутствие в этой сцене декларации... или декламации... любви двух отдельно взятых индивидов. Так что, пихнув кузена в сторону небольшой группки уже знакомой малышни и пообещав, что вскоре присоединится, Эван очень достоверно шмыгнул носом и объявил всенародный траур, поскольку предусмотрительно спрятанная в карман брюк лента для волос наверняка осталась в тех злосчастных кустах. Утешить его уже было невозможно, если только уважаемая кузина не согласится помочь ему с поисками... Нет, просто применять манящие чары было, разумеется, нельзя, вдруг ленточка порвётся? Волосы, как Эван успел заметить, отращивали довольно многие мужчины, и пусть редко у кого они достигали хотя бы плеч, не было такой повальной моды на короткие стрижки, к которой он был привычен по прошлому миру. И это касалось всех, начиная с дедушки и месье Этьена в их почтенном возрасте, заканчивая Сириусом и Регулусом, которые обычно тоже ходили с лентами, пока волосы не допекали кого-то из них окончательно или не наступало душное лето, которое с короткими волосами было проще переносить. Из толпы Эван решил не выделяться, и пусть не слишком к подобному тяготел, приходилось признать, что длинные волосы ему шли, сглаживали островатые черты скул и подбородка, если правильно прихватить волнистые пряди ближе к кончикам. С Андромедой проделать тот же трюк с кустами оказалось сложнее, лезть прямо через ветви она отказалась и глянула так, что Эван счёл за лучшее выбрать иную локацию для приватного разговора. Так они оказались немного правее, ближе ко главному входу в поместье, прикрытые с одной стороны стволом дерева, а с другой – длинным и широким гобеленом со стаей анимированных бабочек. Пока Андромеда осматривала близлежащие кусты на предмет искомого, Эван подпрыгнул, благодаря всё тому же соку с легкостью забираясь на самую низкую ветвь крепкого, но молодого деревца, дуб это или ещё какая-то порода – Мордред его знает, он не разбирался. Диалог, тем временем, стоило начинать хотя бы как-то, пока дражайшая кузина не решила проклясть его чем-нибудь позаковыристее за трату времени. — Тебе нужен план, — без обиняков сообщил он в итоге, плюнув на хождения вокруг да около и светские беседы. Выдавливать из себя что-то подобное он не мог и не желал. — Что? — Андромеда хлопнула глазами, немного запрокинув голову. Эван под её непонимающим взглядом немного поёрзал на ветке, поболтав ногами, а затем пояснил. — Ты не можешь просто сбежать в никуда. — Сбежать? Куда? — всё так же откровенно растерянно и непонимающе переспросила Андромеда. Диалог получался какой-то глупый. — После школы, — вновь немного помолчав, Эван пространно махнул рукой, даже немного жалея, что решил, будто это будет хорошей идеей. — Ты ведь не хочешь выходить за него. Андромеда смотрела на него со сложной эмоцией на лице, Эван бы сказал, как смотрят на залетевшую в комнату бабочку. Вроде красивая и прихлопнуть жалко, но прихлопнуть всё же очень хочется, потому что крохотное насекомое оказывается вдруг страшнее атомной войны. Эван не хотел ничего добавлять к уже сказанному, как и не стремился угадывать, на каком этапе были её отношения с тем парнем, за которого Андромеда выскочила в итоге, знала ли она его вообще в этом временном отрезке или познакомилась уже позднее. Всё это были лишние переменные в его и так взбаламученном уравнении каноничных событий. — Почему вдруг ты так решил? — поинтересовалась Андромеда через ещё одну непродолжительную паузу. Она не отрицала, но и не соглашалась, интонация была всё такой же ровной, слегка недоумённой. — По глазам вижу, — буркнул Эван в ответ, возведя очи долу. Пояснять реальный источник своих знаний он, разумеется, не собирался, ни ей, ни кому-либо ещё из ныне существующих. — Подумай, что тебе нужно, Меда. Сбежишь в пустоту и что будешь делать? От рода если не отлучат, домовиков всё равно не будет. Если окажешься в беде, к родителям бежать жаловаться уже не выйдет. Да ты и не захочешь. Последовала ещё одна пауза, и на этот раз Эван не мог сказать даже приблизительно, о чём думала Андромеда, хотя искренне считал, что всех своих ближайших родственников изучил вполне неплохо. Однако, вероятно, это было и к лучшему, Эвану совершенно не хотелось действительно знать, что там происходило в её голове и какие столпы мироустройства разрушались, давая дорогу подростковому и не очень бунту. Вместо этого он спрыгнул с ветки, опустившись на землю с плавностью и неторопливостью Нила Армстронга во время его лунного момента славы. — Я бы не хотел видеть тебя несчастной. На эту реплику Андромеда уже никак не отреагировала, видимо, всё ещё пребывая в своих мыслях. Эван постоял ещё немного, машинально дёргая гобелен, отчего вышитые бабочки перемещались по всему полотну встревоженной стайкой. Мысли бродили где-то рядом, но ни одну он не мог ухватить или сформулировать в достаточной мере. — Пиши мне, если захочешь поговорить, — в итоге только и сказал он, тряхнул волосами и порывисто Андромеду обнял. Денег предлагать было бессмысленно, слишком гордой была она и слишком малый капитал карманных был скоплен у самого Эвана, чтобы представлять собой действительную помощь. А кроме денег ему ещё долго будет нечего предложить. Регулус такой его задержкой доволен не был, но милостиво простил за принесённый со стола поднос с какими-то сладкими булочками, за которым ему самому было лень вставать. За тем же небольшим столиком, где обосновался Регулус, обнаружился Джеремая Блишвик, дальний родственник Блэкам через свою пра-пра-прабабушку, Ирвинг Аббот, с которым, слава Моргане, никаких родственных связей не было, и отчаянно важничавший Барти Крауч-младший, тоже родственник в каком-то там колене. От плодовитости Блэков голова начинала болеть и пухнуть ещё до того, как он открывал нужное генеалогическое древо, честное пионерское. Отца Барти с неделю назад повысили до заместителя главы департамента магического правопорядка. Должность была высокая и даже по блату никому не доставалась, как бы какой-то род не желал пропихнуть на это место своего ставленника. Законы в магБритании представляли собой кашу, несколько раз кем-то пережеванную и сплюнутую обратно в тарелку от греха подальше, но все стороны были заинтересованы в чётком их соблюдении, потому уравновешивали друг друга, а на такие важные посты обычно избирался кто-то из нейтрально настроенных семей, и под этот критерий старший Крауч подходил ещё с десяток лет, хотя бы до начала всей той бойни под конец семидесятых. Так что обычно довольно робкий и не компанейский Барти был сегодня, что называется, на коне. Слушая его рассказы о том, какая важная у отца работа, Эван невольно поймал себя на том, что улыбается. Барти был очаровательным ребёнком, когда не шкерился по углам или прятался за юбкой матери. До отъезда во Францию они с Сириусом, Регулусом и обоими Кэрроу успели дважды побывать в театре. Феликс, которого крайне настоятельно просили за всем этим детским садом на выгуле присмотреть, даже не выглядел слишком недовольным, рассказывая про историю самого театра и легендарные спектакли, на которых бывал сам или которые ставились в прошлом. Детский сад, исключая самого Эвана, слушал с раскрытыми ртами, потому как досуг у магов был всё же не самый разнообразный и несколько пресный. Сириус и вовсе был в восторге: он продолжал болеть театром, фантазировал, как однажды сам напишет пьесу, поступит в ВАДИ и станет знаменит на весь мир. Но когда Эван вернулся из Франции, от восторга не осталось и следа, теперь Сириус мечтал стать известным драконологом и продолжить семейное дело. Блэкам, как оказалось, принадлежала доля акций в драконьих заповедниках по всей Европе, как и процент выручки от сбыта ингредиентов. Какое-то время Эван смиренно изображал коварного дракона, которого надлежало поймать отважным драконологам в лицах кузенов, однако быстро от этого деяния устал и отъезд Блэков к родне в Италию воспринял как дар свыше. Конечно, от этого стало немного скучнее, но перерыв от слишком энергичных детей был его взрослому сознанию просто необходим. Эван и без того не раз замечал, что дружил с местными с позиции взрослого, более умудрённого жизнью, потому и легко соглашался на второстепенную роль, не стремясь быть главным героем в разных играх. Ему это всё казалось вознёй в песочнице, проверкой домашки за первоклассниками, когда ты сам уже решаешь системные уравнения и логарифмы щёлкаешь, как орешки. Развлечение, чтобы отвлечься, но если делать постоянно – скорее просто выматывает. Было приятно вернуться к тишине собственных покоев ненадолго, со знанием, что всё равно были люди, с которыми можно было провести время, пожелай он того. Барти в разговорах один на один чувствовал себя гораздо комфортнее, чем в окружении толпы, и мог поддержать совершенно любую тему разговора, кроме всего что касалось магглов. Амикус был неплохим парнем, хоть и немного тормозящим, но быстрого соображения от него Эван не ждал, с ним было уютно молчать или слушать пересказ недавних квиддичных матчей. С Юнар можно было побеседовать ни о чём, разгружая голову после нескольких часов учёбы и чтения мудрёных талмудов, авторы которых имели стойкую аллергию на простые объяснения, и просто сполна наесться теми крохами материнской заботы, которые ему перепадали. В целом, Эван успешно сосуществовал рядом с социумом, не нуждаясь в контрольно-пропускном пункте на границе своего маленького интровертного мирка в виде двух ближайших родственников. Другая проблема, конечно, была в том, что находиться рядом с социумом ему хотелось всё меньше с каждым днём. Снова был промозглый, дождливый и серый октябрь, снова стоял холод, на окнах по утрам иногда появлялась изморозь. Из кровати получалось вылезать только в восьми случаях из десяти, остальные два проходили мимо него серостью выцветшей памяти и сменой освещения за окном. Даже питаться Эван себя буквально заставлял, велев домовикам не готовить для него ничего сложнее супов, потому что временами казалось, будто даже жевание отнимало слишком много сил. Со временем должно было стать легче, он это знал, но ни тело, ни разум не спешили подтверждать это. Вместо кошмаров началась бессонница, Эван мог бодрствовать по три дня за раз и чувствовать смертельную усталость, но всё равно не иметь возможности заснуть. Лучше всех с его состоянием вновь справлялся Бор, то есть Брамбор, остальные домочадцы уже привычно игнорировали ситуацию, а месье Этьен хмурился и заботливо спрашивал, желает ли юный господин заняться чем-то другим сегодня, на что Эван только отмахивался. Ему уже не было настолько плохо, как годами ранее, а учёба всё ещё приносила комфорт, пусть даже и ничтожно малый. Макки заламывала пальцы и шмыгала носом, однако покорно следовала указаниям и, её бы воля, кормила с ложки всякий раз, как он оставался на весь день в постели, еле как выползая лишь в уборную. Бор, согласившийся на неполную смену имени, чтобы не бередить прошлое, говорил много, необычайно много для себя, рассказывал о чём-то на чешском, что Эван понимал едва ли, выхватывая отдельные, похожие слова, но просто звук знакомой речи невероятно успокаивал тревогу где-то в поджелудочной, дарил чувство защищённости и комфорта, которое Эван мог ощущать только с мамой. Иногда ему даже удавалось уснуть под немного монотонное повествование, и во снах была школа, летние лагеря, дискотеки под дурацкую музыку и поля одуванчиков. Везде, даже на танцполе, он был совершенно один, ни людей, ни птиц, ни звуков, кроме завывания ветра, но Эвану так сильно хотелось домой, что даже эта мелочь была как бальзам для его воспалённого сознания. К середине месяца полегчало, уже не было искусственной слабости в мышцах и безволия, не хотелось провести остаток жизни, укутавшись с головой в одеяло. Барти, изредка видевший Эвана в состоянии нестояния, одолжил свой самоучитель по чешскому с куда большей радостью, чем положено при передаче обычной книги. Миссис Вейн наконец сочла его успехи в танцах достаточными, чтобы перестать разучивать только движения, и теперь каждый вторник вместо обычных уроков он на два часа оказывался в бальной зале Булстроудов вместе с её внуком и ещё несколькими учениками для совместной практики. Это было ново и непривычно, однако ничего удивительного в самом факте происходящего, пожалуй, не было. Маги ведь действительно жили одной крохотной коммуной в несколько тысяч человек, переплетаясь связями настолько прочно, что разорвать их было сложнее, чем цепи из мандалорского железа. Что с того, что несколько детей обучались у одной и той же учительницы, если эта самая учительница, вероятно, могла обучать ещё их дедушек-бабушек? В ноябре сам не свой от радости Сириус получил волшебную палочку из семейных загашников. Выдавалась палочка только на занятиях, чтобы не вызывать брожения умов у отдельно взятых индивидуумов, не способных жить без развлечений и пару дней, но даже так, это было больше, чем могли себе позволить остальные. Сириус был вторым из их разновозрастной группы, кто получил палочку, до этого местной звездой был Визар Селвин, родившийся под конец сентября. Сириус этим страшно гордился, хотя его собственной заслуги в раннем (позднем?) появлении на свет, по сути, не было. Сразу после у Блэков случился большой скандал. Вместе с палочкой Сириусу передали новость о том, что ему наконец-то нашли невесту из Гринграссов, с ними род не пересекался последние три поколения даже через дальних родственников, так что Офелия подходила просто чудесно. С ней Эван был знаком шапочно, Офелия была подругой Нарциссы и училась на курс младше неё, потому общих тем для разговора у них практически не было. Эван считал её довольно приятной, пусть и несколько эгоистичной особой, Сириус же отказался наотрез даже знакомиться. Для него Офелия была слишком старой, слишком чванливой, слишком манерной и в целом - слишком девчонкой. На последнюю претензию Эван мог разве что приподнять брови, если с остальными и был в какой-то мере согласен. Жизнь среди таких же аристократов всё же несколько меняла картину мира, делала более толерантным к чужим характерам и недостаткам, учила если и замечать изъяны в посторонних, то относиться к ним более снисходительно. Многие чистокровные девушки, да и юноши, что уж скрывать, действительно были несколько эгоистичны и нарциссичны, тут не отличился даже сам Сириус, и отношение к окружающим у подобных особ было соответствующим. Но аргумент «эти девчонки противные» всё же немного ставил Эвана в тупик. Оставалось надеяться, что это пройдёт с возрастом, и держать при себе шуточки о внезапном каминг-ауте. Сириус спустя час разговоров на повышенных тонах и один разбитый чайник на несколько дней сбежал к Кэрроу, игнорируя все увещевания, что другую невесту будет подобрать очень сложно из-за его вектора магии и что жениться всё равно придётся рано или поздно. На всё это был один ответ - раз подбирать так сложно, а жениться надо, то женится благородный наследник рода Блэк на какой-нибудь магглокровке, лет через тридцать, а то и все пятьдесят, там проблем точно не возникнет. Регулус, пересказывая развитие событий, был белее мела, так что Эван счёл за лучшее отменить их запланированный визит к Абботам. Вместо этого он, как ответственный взрослый, учил Регулуса строить форт из диванных подушек, стульев и одеял, заставляя Ферри тревожно переминаться с лапки на лапку в желании вроде и угодить хозяину, а вроде и навести порядок. На порядок Эвану было всё равно, ему главное было отвлечь и успокоить напуганного ребёнка. На возникавший вследствие вопрос, что там с его собственной помолвкой, особо размышлять не хотелось. Фиктивный брак и усыновление были одним из вариантов, но всё это казалось настолько далёким будущим, что Эван просто махнул рукой, отвлекаясь на более насущные вопросы. В ноябре у Эвана было уже достаточно сил, чтобы искренне порадоваться, когда загоревшие и отдохнувшие вволю Максимилиано с Вереной по приезде из Франции сообщили, что ждут ребёнка. Макки была счастлива даже больше, чем Феликс, сразу же окружила Верену всяческой заботой и, казалось, не отходила от неё практически ни на шаг, особенно когда у бедняжки начался токсикоз. Ивонн вновь хлопотала по дому, обустраивая спальню и переделывая детскую комнату, и тоже выглядела радостной, хотя Эван несколько сомневался, что она была довольна званием бабушки в таком раннем, по меркам магов, возрасте. Мантия Нарциссы отличалась кроем и расцветкой, хотя неуловимо была похожа на традиционную мантию Верены в день её собственной помолвки. Такая же тяжелая даже на вид, она была расшита золотыми нитками, переплетающимися в замысловатые узоры, смотревшиеся созвездиями на чернильно-чёрной ткани. Вместе с пшеничным блондом самой Нарциссы выглядело всё очень нарядно. Традиционный рождественский приём в честь этого был ещё пышнее и многолюднее, хотя казалось – куда бы? Малфои, создавалось впечатление, пригласили половину магБритании, искусственно расширенный зал поместья вмещал в себя и различных репортёров, и многочисленных Блэков, и представителей ремесленных гильдий. Там даже появился бывший министр, Игнатий Тафт, сразу же собравший вокруг себя группу сочувствующих и громко разглагольствовавший о том, как несправедливо был попран с места и заменён «бездарным грязнокровкой». О том, что с должности его попросили за дело, талантливо всеми окружающими умалчивалось, разумеется. Пробыв ровно два часа на этом собрании сливок общества, медленно превращавшемся в рынок услуг и сплетен, Эван убрался к Лестрейнджам. Белла и Родольфус всё ещё путешествовали, сейчас обретаясь где-то в Перу, Рабастан же ненадолго вернулся, продолжая обучаться ведению дел рода, и шумные компании он не любил едва ли больше, чем сам Эван. Как при этом он умудрялся терпеть брата и Беллу, тех ещё оторв, если задуматься, оставалось загадкой, но Эван предполагал, что это было просто делом привычки. Молчаливой компании его самого Рабастан был, как обычно, только рад. К февралю он наконец закончил изучать всевозможные таблицы совместимости ингредиентов и вместе с Регулусом был допущен до создания более серьезных зелий, чем мыло для супер-прочных мыльных пузырей, больше походивших на жвачку по текстуре. Сириусу всё ещё доверяли только нарезку ингредиентов, потому что этот доморощенный экспериментатор так и норовил сунуть в котёл что-то не полагающееся там быть, несмотря на то, что таблицы они зубрили все вместе. Дело редко когда заканчивалось взрывом, но иногда даже сам Орион не знал, как исправить зелье, а переводить иногда весьма дорогие ингредиенты ему быстро надоело. Так что в зельеварне Сириус стал появляться реже, предпочитая вместо занятий сбегать к Кэрроу или Поттерам. Познакомиться с Джеймсом Эвану удалось на приснопамятном рождественском балу Малфоев. Когда Регулус повёл его знакомиться с очередным кузеном, на самом деле бывшим не кузеном, а четвероюродным или пятиюродным братом, но когда это Блэков трогала степень родства? Мальчишка был смуглым, вихрастым, носил очки и говорил с едва заметным акцентом, каноничного британца Джеймса Поттера в нем было не узнать совершенно. Регулус пояснил, что тот вместе с семьей был в Индии несколько лет, где проходил какой-то сложный курс лечения от врождённых пороков. На это Эван мог только пожать плечами. Всякие наследственные болезни для магов были не редкостью всё из-за того же весьма наплевательского отношения к близкородственным бракам. Конечно, историю Гонтов никто повторить не стремился, моветон-с, но в остальном к подобным случаям относились всё же проще. С Сириусом Джеймс спелся практически сразу, для Эвана же он был слишком шумным и энергичным, выносить рядом с собой сразу двух шилопопых мажат по цене одного было выше его сил, так что знакомиться заново со всеми ровесниками они пошли лишь вдвоём. Учитывая скандальную репутацию Генри Поттера, Эван сомневался, что знакомство с отпрысками местной элиты будет для Джеймса приятным, но всё равно уповал на лучшее. Если уж он был с Блэком, прямо оскорблять никто не рискнёт, опасаясь получить замысловатое проклятие или сразу в нос, а всё остальное Джеймс перенесёт относительно спокойно. Только, вероятно, несколько озлобится на всех этих маленьких фашистов, но в глобальной картине мира от этого мало что изменится в худшую сторону... По крайней мере, Эван старался успокоить себя этим. Регулусу тоже не терпелось заполучить себе карманную магию, но из-за постоянной заинтересованности Сириуса в чём угодно кроме него самого, чужие фантазии он слушать совершенно не желал, на брата обижался, а иногда до того сильно походил на Вальбургу в своём выражении недовольства, что Эвану даже становилось не по себе. После одной такой сцены, когда Сириус вновь собирался сбежать к Поттерам вместо уроков, а Регулус его за это пропесочил, Эван взял себе за правило всякий раз вставать между конфликтами, стараясь либо решить всё полюбовно, либо просто развести братьев по разным углам. В какой-то мере он понимал их обоих, потому просто старался сводить на нет все конфликты и не читать никому из них нотации, играя в адвоката дьявола. В сложные родственные отношения было влезать себе дороже, особенно с учётом того, что ему и своих хватало с лихвой. Эта привычка так же легко встроилась в колею повседневности, как привычка вставать по утрам и сразу же звать Бора, чтобы дойти до ванной под его чарами согревания и не околеть. Дни потянулись всё так же медленно и неторопливо, весна промелькнула одним днём, не принеся собой ничего поразительного. Больше не было так уныло просиживать весь день за книгами, как было годами до, несмотря на свою почти обсессивную любовь к познанию глубин этого мира. Благодаря собственным инициативам, у Эвана был круг приятелей, не состоявший только из родственников, он мог бывать в магических частях Англии и получать новые впечатления не только во время поездок в несколько опостылевшую уже Францию. Неисполнимо-заветной мечтой оставалось лишь желание побывать в мире простецов, окунуться хоть ненадолго в суету обычной жизни, но для себя Эван чётко постановил, что не сунется за барьер раньше четырнадцати. Сейчас он всё ещё был беззащитнее котёнка, несмотря на довольно крепкие мышцы, гораздо более высокую выносливость, чем в пять лет, и разум взрослого человека. Сколько ему, уже почти тридцать, получается? На дне рождения человек собралось ещё больше, чем в прошлые года, но сам Эван отказывался называть праздник «помпезным», просто в пику Ивонн. Да и не было толком помпезности, снова пикник на открытом воздухе, никаких балов и пафосных угощений, которое даже в рот потянуть боишься. Эван не сомневался, что детишки к подобному стилю уже привыкли, но надеялся, что в таком свете его собственные праздники выгодно отличались и запоминались гораздо сильнее, чем стотысячный по счёту банкет за невнятные заслуги перед родиной. Быть центром всеобщего внимания было странно, не то чтобы действительно неприятно, однако неуютно. Он сам предпочёл бы всё так же оставаться статистом, персонажем второго, третьего, пятого плана, способного исчезать, как только его теряли из виду, и появляться в самом дальнем углу библиотеки. Но вместо побега Эвану приходилось улыбаться, зорко следить, чтобы никто не вздумал между собой вдруг собачиться, и успокаиваться мыслями о том, что это просто всё ещё часть великого плана по получению кредита доверия. Если маги так охотно шли за Реддлом, который первые несколько лет точно считался магглокровкой, как охотно они пойдут за одним из «своих»? В мае на свет появился Арфганг Юстас Розье, названный в честь какого-то гениального герболога из Лонгботтомов, крайне дальнего родственника через не к ночи помянутых Блэков. Арфганг был русоволос в отца и сероглаз в мать, хотя из всех волос имел только едва заметный пушок на голове, а про глаза Эван и вовсе узнал от счастливого Максимилиано, поскольку малыш ещё не открыл глаза. Макки, в последнее время совсем не отходившая от Верены, была на седьмом небе от радости и, пока молодая мать приходила в себя после родов, заботилась вообще обо всех бытовых вещах, связанных с появлением на след ещё одного человека. Мать Верены в маноре появилась сразу после начала схваток и осталась ещё на две недели, в доме снова стало непривычно-шумно, так что Эван запросил у Треверсов политического убежища, неожиданно для себя крайне солидарный с попытками Феликса не появляться дома. Нянчиться с маленьким Вильгельмом и проводить время с Юнар ему нравилось гораздо сильнее, чем жить среди людей, будто сошедших с ума. Пожалуй, Эвану было лишь немного интересно, была ли такая суматоха в момент его рождения. Память первых годов в новом теле размывалась всё больше. Летом вместо полуторамесячной поездки на Лазурный берег Эван на целый день выбрался с дедушкой в Марсель, подставляя лицо солнцу и наслаждаясь спокойным гулом чужого голоса. Всё реже ему удавалось без помех провести время с дедом, тот был и оставался главой несколько увеличившегося рода, и совместные с Норфолками дела забирали и без того не слишком большое свободное время. Было приятно ненадолго сменить обстановку и вернуться воспоминаниями в своё второе детство, забыть обо всех тревогах, появившихся позже. Они даже снова посетили лавку с сувенирами, но вместо мисс Аларик увидели только её племянника, сообщившего, что тётушка сейчас находилась где-то в диких землях Амазонки, куда даже порт-ключи не дотягивались, и связаться с ней можно будет не раньше октября, но если уважаемые клиенты желают... Передав мисс Аларик свои наилучшие пожелания, из магазина они ушли. Ещё несколько дней он посвятил практике французского, отметился на помолвке Гельфа, наконец толком познакомившись с семьей невесты и ей самой, а затем сбежал, на этот раз к Лестрейнджам. Появляться в поместье Розье было нельзя, там всё ещё царствовали пелёнки и слюнявчики, а Треверсам и самим стоило отдохнуть от его персоны. С Беллой он немного спаринговался в фехтовании, продолжал читать всевозможные монографии и исследования прошлого, уничтожал запасы съестного и талантливо игнорировал то и дело целующуюся в разных вариациях троицу. Темневшие на их предплечьях метки игнорировать было сложнее, но с этим Эван тоже справлялся. Сейчас никак повлиять на ситуацию он всё равно не мог. Хотя хотелось, отчаянно хотелось. Эван не раз и не два размышлял, что будет делать, когда выпустится из Хогвартса, какой будет план уничтожения крестражей, нужно ли будет уничтожать их вообще или будет возможность сделать всё по-другому? Но это были пространные, ни к чему не привязанные и откровенно-теоретические рассуждения о том моменте, когда он, взрослый не только морально, но и физически, сможет противопоставить хоть что-то действенное. Проблема была в том, что Лорд и его планы не исчезли по мановению руки, чтобы появиться аккурат к выпуску из школы, подковёрные интриги и открытые противостояния лагерей набирали обороты уже сейчас, когда ему и до поступления было два года. Конечно, в этом временном отрезке у Лорда ещё не было столько крестражей и его крыша не стремилась улететь на зимовку в южные страны с такой же скоростью, как это происходило бы через четверть века, но он всё ещё был в стране, активно участвовал в политических обсуждениях, давал интервью для газет, сетуя на сокращение учебной программы и падение нравов. Он жил где-то на юге Англии, появлялся на министерских приёмах в компании своих Вальпургиевых рыцарей и, по ворчанию дедушки, совал свой нос всюду, где его не ждали. Было чудом, что сам Эван до сих пор не пересёкся с ним, учитывая, с какой активностью Лорд посещал разнообразные мероприятия, организуемые буржуазией. Не те весовые категории, видимо, чтобы с младенцами ручкаться, и ещё как минимум пару лет на этом можно было выезжать. Пересекаться с Лордом, будучи в том состоянии, в котором Эван находился сейчас, явно было нельзя, если он не хотел войти в категорию людей, умерших самой медленной и болезненной смертью. Несмотря на крайне привлекательную внешность и ратование «за всё хорошее, против всего плохого» по меркам местных нацистов, Лорд всё ещё оставался Лордом, самым тёмным магом на Островах за последнее столетие и вроде как тем ещё любителем поковыряться в чужих головах. Как вообще работало чтение мыслей и защита от него, понять было сложно. Сколько бы мемуаров и исследований Эван не читал, цельная картинка не складывалась, каждый из взявшихся описывать своё понимание этого процесса приходил к противоречивым выводам. Кому-то нужна была полная отрешенность от мира и сосредоточенность, кто-то ходил по подсознанию во сне и оставлял себе напоминания, некоторые даже с палочкой могли уловить лишь расплывчатые намерения, а одному индивиду, жившему где-то в Америке в конце прошлого века, было достаточно пройти рядом с человеком, чтобы как на телевизионную антенну поймать сигнал бегущих мыслеобразов. Было очевидно, что из-за различности сознаний каждому требовался индивидуальный подход, но как понять, какой нужен именно тебе, если даже не ясно, с чего начинать? Месье Этьен советовал просто медитировать, очищать сознание, и это та-ак ему помогало, что Эван свернул диалог как можно быстрее, следя за тем, чтобы глаза не закатились на сто восемьдесят градусов внутрь головы. Медитации были хороши для примитивных существ, не имеющих в своей черепной коробке сто и одну мысль касательно всего происходящего в мире. Для него лично медитации ощущались как маленькая пытка. Оставаться наедине с самим собой Эван не очень любил, а если пытался делать это вечером, то и вовсе проваливался в сон. Ближе к концу сентября бессонница обострилась снова, но в таком состоянии вообще не было ничего хорошего, особенно чтобы настраиваться на окклюменцию, поэтому медитации он с чистой совестью забросил. Блэки давали приём в честь Самайна, но на деле это была просто вечеринка «для своих» в честь одиннадцатилетия Сириуса. Поскольку «своими» для Блэков были около десяти немаленьких родов, а также несколько вассальных семей и торговых объединений с их управляющими, очень быстро приём из обычного праздника стал фарсом, в напыщенности которого можно было задохнуться. Вот за что он в том числе не любил этих буржуев: каждый праздник для них был доской в Монополию, где каждый ход и бросок кубика приносил новые возможности и сулил прибыль. Повод самого праздника, будь это именины, помолвка или даже просто хорошая дата, был им совершенно не важен и служил фоновой декорацией. Регулус, стоя рядом с матерью, чувствовал себя как рыба в воде, Сириусу же было откровенно неуютно, это можно было заметить и с другого конца банкетного зала. Эван, разделяя его чувства и будучи крайне ответственным взрослым, подкупил Беллу. Ей нужен был погрязший в бумагах Рабастан, отчего-то доверявший Эвану сильнее, чем собственному брату, когда дело касалось отчётностей, самому Эвану - украденный Сириус. Джеймса и Амикуса найти было тоже легко, выпросить у домовиков тарелку клубники в шоколаде и набор от Фортескью с сорока видами мороженого - ещё проще. Между собой Поттер и Кэрроу не очень ладили, но ради Сириуса зарыли топор неприязни хотя бы на один вечер. Сбежав в теплицу за Розье-манором, чтобы не продрогнуть на холодном ноябрьском воздухе, они вчетвером обустроили небольшой шалаш с посильной помощью Бора, отыскавшего в лесу более-менее сухие ветки, а после травили услышанные от старших байки о Хогвартсе и ели мороженое, некоторые вкусы которого давали магические эффекты. Сириус был в восторге от возможности дышать синим, холодным огнём, Джеймсу понравилось то, что позволяло видеть в темноте так же чётко, как днём, сам Эван просто наслаждался исполнением ещё одной детской мечты из прошлой жизни. Это был действительно хороший день. Рождественские и новогодние гуляния он с чистой совестью пропустил, пользуясь возможностью, пока та ещё была. Уже с первого курса придётся относиться серьезнее ко всей этой лабуде, раз уж Эван намеревался прочно врасти в картину мира окружающих, поэтому напоследок хотелось нагуляться. Разве что к Абботам выбрался, когда те устроили каток и сад ледяных скульптур у себя во дворе. Память о прошлой жизни уже не была такой четкой, но образы и эмоции сохранялись, ощущений нормальной, русской зимы отчаянно не хватало. И в целом по родине он всё же тосковал, не отвлекаемый ни новыми впечатлениями, ни близкими людьми. Следуя ежегодной традиции, весной он взялся за новое дело, а точнее - за легализацию хотя бы части своих навыков. Ещё точнее, Эван через всё того же Барти раздобыл себе самоучитель русского, правда, довольно старый, конца прошлого века, но если учитывать, что в Российской империи до сих пор правили Романовы, различия с актуалией не должны быть такими уж сильными. Учебник по украинскому он тоже выпросил, беря во внимание прошлый опыт, и был совершенно доволен. Конечно, нагрузка снова возросла, но учитывая, что по многим дисциплинам он уже находился на уровне первокурсника, если не дальше, и весь нужный материал был пройден хотя бы поверхностно, многие занятия с месье Этьеном и миссис Вейн были в формате самостоятельного обучения, когда ему просто давали тему для изыскания или строили лекцию на появившихся с прошлого раза вопросах. Так что прыжок в нагрузке был не таким уж сильным, скорее даже привычным по прошлой жизни. Было даже несколько странно понимать, что в настоящей школе такого не будет как минимум два первых курса. Учителя ведь должны подстраиваться под средний объем знаний всего класса, а ждать, пока Эвана нагонят те, кто палочку в руку взяли впервые пару месяцев назад, можно было до второго появления Мерлина. И то, с большим риском, что Мерлин действительно придёт защитить Англию от угрозы в лице террористической ячейки. Уровень знаний выходцев из обычных людей несколько раздражал, но злился Эван не на самих детей, разумеется, в чём была их вина? Изменений требовала сама система, при которой такие неудачники узнавали только в одиннадцать, что они не сходят с ума и не одержимы бесом, а их родители всё время до этого знаменательного момента были вынуждены самостоятельно исправлять результаты и последствия детских выбросов. Это было даже грустно в какой-то мере, и мысленно Эван не один раз возносил хвалу неведомым высшим силам, что не переродился в семье обычных людей или, того хуже, у фанатично верующих. Конечно, всякие культы не были распространены в Британии так же сильно, как в Америке, зато хватало католиков и прочих людей со знаком распятого бога, а уж среди них, пусть Эван и не любил это признавать, хватало сумасшедших и просто глубоко невежественных людей. Они бывали везде, даже в приходе его церкви из прошлого мира, и знакомства с такими персонажами были не из приятных, как водится. Март за учёбой и прочими делами пролетел, будто его и не было, наступление апреля Эван встретил с распростёртыми объятиями, но быстро в своём позитиве поумерился. На смену радости пришёл мандраж, появлявшийся, как только он просыпался, и исчезавший лишь когда он засыпал. Существовать и вести активную жизнь это не мешало, но присутствовало где-то на заднем фоне постоянным раздражителем, противным мушиным жужжанием прямо над ухом. Что будет, если что-то пойдет не так? Что случится, если ему не подойдёт вообще ничего? Могло ли так вообще случиться или у магов был какой-то протокол на этот счёт? Что будет, если каким-то образом станет известно, что он вообще не способен к магии, потому что на самом деле принадлежал другому миру? Последнее, конечно, было наименее возможным развитием событий, учитывая, что и до этого Эван несколько раз колдовал, но тревожные мысли реяли над головой с мерзким комариным писком, и отмахнуться от них, с головой укрывшись одеялом, не выходило. Через две недели он мечтал, чтобы это всё уже просто закончилось. Двадцать пятого апреля вечером никакого апокалипсиса, к его расстройству, не случилось, магическая атомная фабрика не взорвалась, и двадцать шестое апреля наступило, как ему и полагалось. Сон в последнюю неделю у Эвана был отвратительный, так что уже в шесть утра, к собственному ещё более великому огорчению, он был на ногах. Выбравшись кое-как на утреннюю пробежку, а затем приняв почти часовую ванну, он спустился в обеденную залу на завтрак, но едва смог впихнуть в себя пару ложек овсянки и ломтик яблока с мёдом, который ему заботливо подпихнула Верена. Желудок сжимался при одном взгляде на еду, а мерзкий ком в горле не исчез даже после двух кружек чая с четырьмя ложками сахара. За такое варварское отношение к чаю Ивонн наградила его укоряющим взглядом, однако ничего не сказала, за что Эван был ей благодарен. Арфганг на несколько часов был передан Норфолкам, чтобы не мешать, а вся остальная семья, исключая, конечно, Гельфа, собралась за столом, и это было до того непривычно, что ненадолго Эван всё же отвлекся от своих тяжких дум. Правда, как только он увидел уже знакомый сундучок, невесёлые мысли вернулись, тошнота подкатила с новой силой, а голова немного закружилась. Чувствуя, как потеют и леденеют от страха ладони, Эван, не отрываясь, наблюдал, как дед и Феликс раскладывают коробки с палочками. Новые коробки всё появлялись и появлялись, казалось, что это будет длиться бесконечно, однако на деле прошло едва ли больше двух минут. Макс ободряюще сжал его плечо, когда последний футляр оказался выложен на всеобщее обозрение. Эван с трудом сглотнул, ощущая на корне языка противный горький вкус, и двинулся вперёд на ватных ногах. Феликс в первую очередь открыл коробку, в которой лежала палочка его матери и прочих родственников, умерших относительно недавно. Был ли в этом какой-то глубинный смысл, вроде более крепкой связи поколений, или ему просто нравилось вспоминать о матери, Эван не знал, зато знал, что к вещам неотпетого покойника он прикасаться не хотел совершенно, несмотря на почти всепоглощающее желание наконец завладеть палочкой. Спустя несколько секунд мысленных уговоров, кажущихся маленькой вечностью, он заставил себя поднять руку и непослушными, задубевшими пальцами обхватил рукоятку палочки, едва её через секунду не выронив. Древесина была ледяной на ощупь, но, возможно, такой ей и стоило быть из-за чар стазиса на каждой коробке. Тем не менее, хотелось вернуть палочку на место как можно скорее, что Эван и сделал, как только слегка ей взмахнул. Ничего не изменилось, не произошло никакой вспышки, по комнате не пронёсся ураган, рукоятка едва уловимо потеплела, но затем вернулось чувство стылого холода, не пропавшее даже после того, как Эван вернул палочку в футляр. Очень хотелось прямо на этом и закончить, но, встретившись взглядом с дедушкой, он заставил себя протянуть руку к следующей палочке, такой же ледяной. Даже если происходящее ему не нравилось, он был просто обязан довести дело до конца, если не ради себя, то ради деда, ради всех остальных, ради всех тех, кого вознамерился спасти. Хорош будет спасатель, колдующий на уровне маггловоспитанных. Палочка принадлежала прадеду, упокоившемуся с полвека назад. Она была не такой узорчатой, немного потёртой, но всё такой же ледяной. Сцепив зубы, Эван взмахнул ей, в ответ получив поток ветра в лицо, принесший с собой аромат затхлой воды, колыхнувший занавески и исчезший спустя секунду. Он с трудом подавил новый приступ желания выплюнуть свой желудок. — Как… как умер прадед? — с ещё большим трудом совладав с голосом и откашлявшись, спросил Эван, запрокинув голову. Потолок был привычно-белым, с едва заметными узорами. — Он утонул во время исследования, — немного помедлив, ответил дед. — Хотел усовершенствовать чары головного пузыря. Палочку Эван буквально швырнул обратно в выемку. Было ли это платой за всё зло, которым он был? Почему вместо обычного перебирания палочек он был вынужден мириться с собственной чувствительностью к некротике? Происходило ли подобное до сегодняшнего дня? Ответов, разумеется, не было. К третьей палочке Эван приближался как к опасному животному: мысленно перекрестившись, медленными движениями и с желанием свалить на северный полюс. Та спокойно лежала на подкладке и не подавала признаков жизни, как и полагается порядочному концентратору, но особой надежды это не внушало. У самого основания рукояти было вырезано несколько рун, настолько мелких и вытертых, что было невозможно сказать даже то, к какому алфавиту они относились. По крайней мере, эта палочка нравилась Эвану больше, чем предыдущие две. При взмахе из её кончика вырвался темный дым, занавески снова взметнулись, а он ощутил горький вкус антибиотиков от пневмонии на языке и тут же закашлялся. Воздух пах стерильностью и спиртом, как обычно бывало в больнице. Прабабушка, он помнил сам, умерла в Святом Мунго несколькими годами раньше своего мужа, от вступивших в конфликт зелий. Блядство. Слюна стала вязкой, Эван с усилием втянул в себя воздух и закашлялся снова. Дедушка развеял дым рукой и вернул палочку в крепление, сразу же подавая следующую, более светлую и немного узловатую. Эван тут же сжал её в ладони, на что палочка ответила снопом красных, обжигающе-горячих искр, безвредно развеившихся спустя секунду. В нос ударил запах жжёной резины и пороха, отстрелянных гильз. Разве маги воевали с обычными людьми? Разве в Англии прошлого века были военные конфликты достаточно масштабные, чтобы это затронуло магов? В памяти был только урок истории про Опиумные войны, настолько старый, что кроме названия и вспоминать было уже нечего. Вернув палочку на место, Эван захлопнул крышку и открыл следующую коробку. Всё это уже начинало раздражать, все эти неясные ощущения, собственные реакции на происходящее, восторженно-ожидающие лица вокруг. Что случится, если не подойдёт ни одна палочка? Пойдут к родне Ивонн? К Гампам? На что вообще реагировали палочки – на тело, магию, душу и кармический след, настроение, всё вместе взятое или микс отдельных компонентов? Как он ненавидел ничего не понимать. Палочки во второй коробке датировались уже началом девятнадцатого или концом восемнадцатого веков. Внимание Эвана сразу привлекла та, что лежала самой последней, она явно была сделана не из ясеня, как прочие, а из чего-то гораздо более светлого, из-за чего казалась почти белой. Рукоять была украшена желобками, спирально поднимавшимися вверх, а кончик был до того острый, что, казалось, им можно было порезаться. Эван, не соблюдая порядок действий, потянулся сразу к ней и шумно выдохнул, когда на плечи вдруг неподъёмным грузом опустилась вся земная кора. С каждой секундой становилось всё тяжелее стоять вертикально, но вместе с тем пришло чувство покоя, всё такого же стылого, мертвецкого, но на этот раз вовсе не нежеланного. На какой-то момент все тревоги и беспокойства перестали существовать, больше ничто в этом мире его не волновало, не заставляло судорожно обдумывать варианты действий. Эвана словно укутали в тяжелое пуховое одеяло, из-под которого было невозможно выбраться по утрам. В себя он пришёл уже в кресле, осоловело моргая, пока Верена держала у его лица пузырёк, едко пахнущий травами и специями. В руке он всё ещё сжимал белую палочку, но больше никаких спецэффектов не чувствовал, только разлитое по венам прохладное спокойствие. Сфокусировав взгляд на столе, вместо коробок он увидел лишь стакан с водой, которую сразу же выпил, всё ещё ощущая небольшое першение в горле. — Как ты себя чувствуешь? — спросил дедушка, присев перед стулом и хмуро глядя на него снизу вверх. — Поздравляю, — улыбнулся Макс и коротко сжал плечо в жесте поддержки. — Я в тебе не сомневался. А, то есть могло и не получиться? Эван только усмехнулся. Мысли текли вяло, обрываясь до того, как могли чётко оформиться. — Эта палочка сестры твоего прапрадеда, — сообщил Феликс, возвращая уже уменьшенный сундучок куда-то Эвану за спину. — Она обладала довольно мощным тёмным даром. Надеюсь, ты не посрамишь её честь. Ту самую честь, от которой отказался сам род, когда эта самая «пра-пра» не пожелала выходить замуж по указке главы и сбежала вместе со своей любовницей? Эту историю Эван помнил хорошо и не сомневался, что уж с такой задачей действительно справится, особенно учитывая, что женщины его привлекали исключительно как приятные собеседницы и близкие подруги. А вот что у неё был за дар, упорно не вспоминалось. Точно не некромантия, это было слишком громким заявлением, и не демонология, такие увлечения не поощрялись даже среди старой гвардии. Нужно было позже заглянуть в библиотеку и перечитать семейную хронику. В этом довольно обширном многотомнике хранились воспоминания каждого последующего лорда о членах рода. Её предписывалось изучать в обязательном порядке хотя бы до семнадцатого века, а учитывая, что долгожители-волшебники успевали натворить за своё время жизни крайне многое, зачастую «краткая справка» об отдельно взятом члене рода представляла собой пять глав мелким почерком. Эван, кряхтя как старая развалина, поднялся на ноги, покачнулся, когда мир вдруг начал вращаться, но устоял, вцепившись в столешницу. Пальцы на рукояти он так и не разжал, так что удерживаться пришлось одной рукой, отчего заныли суставы, но самому Эвану было на это уже всё равно. У него наконец-то была волшебная палочка. Своя собственная, пусть и не подобранная в индивидуальном порядке, пусть всего на год, но у него была палочка. Её даже обещали не забирать после практических занятий, уповая на его осознанность и добросовестность. Ни того, ни другого у Эвана, конечно, особо не было, но позволить себе расстаться с чем-то настолько дорогим он просто не мог, потому лихорадочно кивал на все увещевания. Это же было даже круче, чем кайбер-кристаллы! Те только давали возможность заполучить световой меч, все остальные манипуляции с Силой оставляя на самих Одарённых. Палочка же была проводником этой самой Силы, фокусировщиком и командным блоком системы. Магия наконец подчинялась ему. Эйфория не оставляла Эвана ещё с месяц, палочку из рук он не выпускал и во сне, даже в ванной комнате она всегда лежала на видном месте. Банальный Люмос удалось скастовать лишь через неделю ежечасных попыток, но даже такому мизерному успеху Эван был рад сильнее, чем покупке первого компьютера на совершеннолетие. Теперь он был не просто ребёнком с магическим даром и непомерными амбициями, он был настоящим чародеем, заставляющим саму реальность повиноваться. Хочешь свет? Да пожалуйста! Нужна вода или огонь? Проще простого. Ветер, звук, предметы, сама земля повиновалась, нужно было лишь выучить нужные чары. Это ли не было истинной властью, истинным удовольствием? К лету энтузиазм немного поутих. Не тренированное тело уставало, не привыкшая долго держать палочку вскинутой рука ныла, не помогали даже занятия фехтованием, хотя после тяжёлой шпаги относительно коротенькую деревяшку было держать куда как легче. Пропускная способность у организма оказалась примерно-нулевой, к началу лета его хватало лишь на парочку Люмосов, после которых приходилось отдыхать несколько часов и есть так много, что иногда Эван опасался просто лопнуть. Окружающие, конечно же, утешали на разные лады, твердили, что это пройдет со временем, но ему было просто по-человечески обидно. Только дорвался до убер-пушки, как оказалось, что ещё год она практически бесполезна. Не пускали ли его на уроки Гельфа и Сириуса специально, чтобы не убивать интерес раньше времени? Если да, то это была крайне не смешная шутка, весьма в духе магов. Арфгангу исполнился год, но он всё ещё был слишком мал для путешествия порт-ключом и проживания длительное время вне стен манора. Таким образом, во Францию снова ехали только Эван, Феликс и Ивонн. Гельф на Островах в этом году не планировал появляться до Рождества, а у дедушки были какие-то дела в палате лордов и Визенгамоте. Слушания обещали идти почти ежедневно весь июнь и июль, потому он оставался в Англии практически на все лето, не желая постоянно перемещаться туда-сюда через пролив и половину страны. Эван взял с деда обещание писать почаще и был таков. На следующую неделю после отбытия на пороге летнего дома появилась Нарцисса, испуганная до бедноты, вцепившаяся в прибывших с ней Сириуса и Регулуса мертвой хваткой. После того, как её с трудом успокоили и отпоили чаем с каплей Глотка мира, довольно сильного успокоительного, наконец стала понятна картина случившегося. Андромеда сбежала, чему Эван был ни капли не удивлен, но добропорядочно изобразил шокированные лицо. Друэлла и Беллатрикс бушевали, Сигнус был темнее тучи, Вальбурга, как самая знающая, готовила ритуал поиска по крови, а Орион пытался быть медиатором, но удавалось ему это из рук вон плохо. Единственным верным решением он счёл отправить младших членов семьи куда-нибудь в безопасное место, чтобы их не задело тем взрывом, который непременно случится, как только Андромеду всё же найдут. Спустя два дня к их и без того разросшейся компании присоединился Малфой, которого никто, разумеется, не звал, но он явился с предложением сводить всех на морскую прогулку на фамильном корабле, так что прогонять его было невежливо. У Малфоев тоже был летний дом во Франции, как и какая-то дальняя родня, которую Люциус каждое лето навещал, но у всех на лицах было написано, что окружающие прекрасно знали, что тот забыл здесь на самом деле. И верно, всё время, пока они плавали на волшебной яхте, Люциус составлял компанию исключительно Нарциссе, обхаживая её, надо признать, весьма красиво. Та, разумеется, была очарована, светилась лицом и охотно согласилась провести какую-то часть следующего лета уже в резиденции Малфоев. На конную прогулку была приглашена, разумеется, только Нарцисса, но Ивонн всё же вспомнила, что она была самой взрослой из присутствующих, и в итоге голубки катались в сопровождении её самой и одной из французских тётушек, чтобы соблюсти правила приличия. Дедушка периодически присылал письма через МКМ. В высших кругах обсуждалось очередное ухудшение в системе образования: с каждым десятилетием предметов становилось все меньше, изучаемый материал даже на продвинутых курсах - проще и обобщеннее. Нобби Лич, ушедший в отставку всего пару лет назад, вбил несколько гвоздей в гроб Хогвартской программы, и перед новым учебным годом велось долгое и нудное обсуждение, нужно ли было что-то возвращать, а если и нужно, то что и в каких объемах. Эван, представив в красках, какая это была тягомуть, дедушке в ответных письмах откровенно сочувствовал и рассказывал о своих днях. Рассказать у него всегда было о чём, надо признать. С появлением кузенов Франция оказалась местом куда более сносным, как и окружающие. Сириус знал французский на уровне детсадовца, Регулус в нём откровенно плавал, так как больше налегал на итальянский, но с посильной помощью Эвана в роли сурдопереводчика контакт с местными был налажен, и маялись скукой они уже все вместе. Магические пляжи редко бывали людными, хотя довольно многие семьи местных и иностранцев желали провести отпуск на Лазурном берегу. Дело было скорее в крайне маленькой популяции самих магов, и сравнивая количество отдыхавших магов с толпой, которую они видели на маггловском пляже пару лет назад, Эван испытывал некоторое облегчение. Людные места он всё ещё откровенно недолюбливал, пусть и переносил их значительно лучше, чем в детстве. Помимо пляжа и прочих морских развлечений был, разумеется, квиддич и другие игры в воздухе, от которых Сириус был в восторге. Старшие втихую хвастались изучаемыми заклинаниями, а самая старшая сестра, поступавшая на восьмой курс Шармбатона, который был чем-то вроде вечерних подготовительных курсов перед институтом, во всеуслышание бахвалилась возможностью бывать дома каждый день, а не возвращаться лишь субботним утром. За что была облита водой, якобы потому, что её младший брат не совладал с демонстрируемым в тот момент Аква Эрукто. Сам Эван продолжал причинять добро и наносить справедливость, поэтому всякие дворовые игры, переделанные на магический лад, проявили себя и здесь. Сириус и Регулус были с ними знакомы хотя бы поверхностно, а вот для местных всё было в новинку, и пока не закончился интерес, играли в неё охотно даже самые старшие. Ну, кроме Нарциссы. Та продолжала млеть от оказываемого внимания и почти всё свободное время проводила вроде бы в общей компании, а вроде бы и наедине с Люциусом. Тот, к его чести, своё положение понимал и ничего больше поцелуя руки себе не позволял, зато каждое утро дарил ей небольшие букеты, вазы для которых Феликс устал трансфигурировать уже спустя неделю, угощал фруктами и деликатесами, по памяти декламировал стихи... Ухаживал, в общем, настолько красиво, что Эван откровенно завидовал, пусть и был за Нарциссу рад. Тело начнёт своё требовать только лет через пять, но сердцу не прикажешь, сердце требовало романтики уже сейчас. Помимо прочего, удалось посетить ежегодную ярмарку в Париже. До этого она постоянно выпадала либо на другие сезоны, либо на тот отрезок лета, когда Эвана ещё или уже не было в стране. Людей и шума было множество, но всё равно получилась неплохая прогулка. Они весёлой гурьбой прошлись по торговым рядам, немного посмотрели выступления различных музыкантов и циркачей. У французских магов, оказывается, был свой цирк, существовавший ещё с начала века, а Эван был о нём ни сном ни духом, живя в своём информационном пузыре. Не самое приятное открытие, но, пожалуй, необходимый щелчок по носу. За столько лет он уже действительно свыкся со своим местом в мире, двигался по привычной и давно проторенной колее, забывая смотреть по сторонам. Знать всё в мире было, конечно, невозможно, но это не значило, что он мог прекратить пытаться, хотя бы для своего же развития. Август встретил зноем, легким, но бесконечным дождём и низким свинцовым небом. Создавалось впечатление, что погода в Великобритании если и менялась, то ненадолго, раз за разом возвращаясь к заводским настройкам повышенной пасмурности. Впрочем, Эван за десять лет был к этому уже привычен, дождь любил, а летом он хотя бы ненадолго снижал температуру и охлаждал ветра. Гулять по такой погоде, было, конечно, несколько проблематично, но досуга хватало и в домах. Сириус мандражировал перед поступлением, почти обезьянкой висел то на Поттере, по на Кэрроу, безуспешно его успокаивавших, и отказывался даже пробираться тайком в зельеварню или ритуальную комнату, чтобы отколоть напоследок что-нибудь эдакое. Меньше нервничать он стал только после того, как Пандора согласилась погадать на картах и предсказала ему множество друзей и приключения. На такой расклад Сириус был уже согласен. В предпоследнюю неделю они вдвоём тайком прогулялись по Косому. Все школьные принадлежности были куплены ещё в ноябре, сразу как пришло письмо, а вот разного рода мелочи, которые желательно покупать без родительского надзора, Сириусу всё ещё были нужны. Тот даже подумал сунуться в Лютный, но на это уже Эван только пальцем у виска покрутил и утащил бедового родственничка обратно в Дырявый котёл, где их ждал Рабастан, подбитый на авантюру посредством шантажа. Нечего где не попадя целоваться и прочие непотребства творить, Эвану всё ещё крайне завидно, а от зависти, как известно, портится характер. Первого сентября Эван вместе со всеми Блэками отправился на вокзал. Алый паровоз впечатлял, как и общая катавасия, но усилием воли Эван сосредоточился на самом важном. Сириус мертвой хваткой цеплялся за Амикуса, а тот, будучи хорошим другом, даже не подавал виду, что на его руке наверняка останется с десяток синяков. Эван его честь по чести благословил и даже перекрестил украдкой, а затем сообщил, что Сириус ему как брат и останется таковым, даже если попадёт на Хаффлпафф. Регулус рядом оскорблённо фыркнул, а сам Сириус, побледневший ещё сильнее, только нервно рассмеялся. Эван отчего-то не сомневался, что тот уже заранее знал, как пройдёт Распределение. Наконец паровоз издал громкий гудок, все заторопились к вагонам. Люциус, блестя значком старосты школы, собрал вокруг себя всех первогодок и повёл их в отдельное купе в самом начале состава. Всё было как обычно, ничего экстраординарного не произошло, но Эвану всё равно было неспокойно. За день он едва заставил себя съесть пару ложек пюре и кусок мясного пирога, сосредоточиться на учёбе или чём-то ещё не получалось совершенно, уснул он с трудом, проворочавшись несколько часов. Канон медленно начинал сбываться, и Эвану было не по себе. Только благодаря палочке, всё ещё работавшей как хорошая доза успокоительного, удалось отключиться. Утром он, разумеется, проснулся совершенно разбитый, кое-как сжевал тост с джемом и просто уселся в малой гостиной. Рука привычно тянулась взять книгу, но прочтя в пятый раз один и тот же абзац и так и не уловив сути, Эван пришёл к выводу, что это сильнее его, и просто улёгся в кресле, закинув ноги на спинку. Когда часы пробили девять утра, Бор сообщил, что его ищет молодой господин Регулус. Эван только махнул рукой, веля привести его сюда, потом подумал и попросил ещё плед, чай со сладостями и колдорадио. У Блэков стоял крик такой, что даже через камин словно было слышно ругань Вальбурги, когда Регулус ускользал из дома. Что, конечно, было физически невозможно, но атмосфера все равно оставляла желать лучшего. Ребёнка нужно было срочно успокаивать и отвлекать. Поднос с чайником и кружками появился на столе на секунду раньше, чем Регулус распахнул двери, на деле весьма тяжелые, врываясь в комнату. Эван приглашающе поднял край пледа, который уже успел накинуть на плечи, и Регулус мгновенно шмыгнул к нему под бок, дрожа так ощутимо, что Эвану пришлось обеими руками прижимать его к груди. Колдорадио шипело на фоне, транслируя классическую в представлении магов музыку, мелкий грибной дождик барабанил по окнам, а Регулус хрипло дышал ему куда-то между ключиц. — Если поплачешь – будет легче, — шепнул Эван через несколько минут, продолжая всё так же крепко его удерживать. Регулус только помотал головой, потому что, конечно же, суровые аристократы не льют слёз, у них вообще нет эмоций, только чутьё выгоды. Эван закатил глаза, пользуясь тем, что его лица не видно, и провёл медленно ладонью вдоль позвоночника, поглаживая и вдавливая в себя сильнее. — Никто не увидит, обещаю, — мягко сказал он, в короткой ласке потираясь носом о смоляные пряди на виске. В ответ Регулус рвано выдохнул и всё же всхлипнул, задрожав с новой силой. Эван прикрыл глаза и приготовился ждать. Как утешать детей с поломанной картиной мира – он понятия не имел, он в целом не считал себя таким уж эмпатичным человеком. А здесь получалась настоящая драма, предательство от человека, за которым Регулус всё детство следовал тенью и считал самым близким даже в те моменты, когда они ссорились, в этом Эван не сомневался. Что делать в таких ситуациях он не знал и откровенно пасовал перед задачей. В теории он, конечно, понимал, что Регулусу просто страшно и обидно, для него другой факультет был одним большим плакатом «я не такой, как вы, больше мы не семья», потому что именно так его и растили. Но что нужно было делать с этим в моменте, как убедить такого ребёнка, что всё станет лучше... С такими Авгиевыми конюшнями не каждый психолог бы справился, куда уж ему, филологу-недоучке. Регулус пробыл в гостях ещё неделю, пережидая бурю. Аппетит у него был отвратительный, что для растущего магического организма – нонсенс, сон тоже оставлял желать гораздо лучшего. Выглядел Регулус как бледная моль, глаза и щёки очень быстро запали, искусанные губы постоянно кровили, несмотря на то, что Эван каждое утро и вечер самостоятельно мазал их заживляющим. Он же следил за тем, чтобы Регулус посещал каждый приём пищи, заставлял его сидеть вместе с собой на уроках и ходить по саду, когда прекращался дождь. Даже спали они вместе, хотя у Блэков уже несколько лет как были свои комнаты в этом поместье, Регулус просто вцеплялся в него мёртвой хваткой и не отпускал даже во сне. Чем-то он напоминал Эвану его собственное состояние после того дня, хотя, конечно, всё было не настолько плохо, как в первые его несколько лет после. На второй день после вынужденной передислокации Эван отправил совой короткую записку, крайне саркастичную в своём содержании, потому что выбранной линии поведения полагалось придерживаться даже с потенциальными союзниками, но обозначить, что его отношение к Сириусу почти никак не изменилось всё же было нужно. «Почти», потому что, опять же, линия поведения. Супер-шпионом вроде Джеймса Бонда Эван себя не мнил, потому вместо качества полагался на количество поступков при создании нужного образа. Вновь пошли серые будни, наполненные учёбой. Было непривычно тихо, несмотря на то, что всё своё свободное, да и часть несвободного времени он проводил с Регулусом. Тот появлялся сразу после завтрака и уходил лишь после ужина, занимались в библиотеке они вместе, как и сидели на уроках месье Этьена. Регулус был молчалив, часто рассеян и неприветлив, особенно по утрам, но такие перемены Эван сносил с монашеским терпением, считая всё происходящее кармической отдачей за его собственные осенние психозы и депрессивно-упаднические настроения. То самое «осеннее обострение» милостиво оставлять его хотя бы на годик, разумеется, отказалось, поэтому к началу октября Эван просто махнул рукой и попросил отменить все занятия, кроме физподготовки. Вместо лекций он вытаскивал их обоих на разминочные спарринги, заставлял учить новые танцы, упросил Ивонн даже договориться с кем-то, чтобы им дали лошадей для обучения верховой езде. То, что волшебники сами по себе занимались этим крайне редко, предпочитая иные виды транспорта, Эвана совершенно не волновало, он лишь знал, что физическая нагрузка помогала держаться в рамках нужного состояния, не падая на самое дно, а компания такого же страждущего помогала мозгу не отчаиваться уж совсем. Психике почему-то очень помогала аксиома «раз плохо не одному мне, значит не всё так плохо», и Эвану не слишком нравилось подобное, он считал это откровенным лицемерием и злорадствованием, но в таком положении выбирать не приходилось. Самайн прошёл неплохо, даже Арфганг участвовал в поднесении даров. Эван зачарованно следил, как брошенная в огонь детской рукой крупная ягода клубники не поджарилась, как ей и положено, а рассыпалась золотистыми искрами, метнулась обратно к малышу и рассыпалась блёстками по его коже. Арфганг счастливо засмеялся, а Верена благоговейно улыбнулась, прижимая сына к себе ещё крепче. Это считалось благословением каких-то высших сил, и пусть Эван не мог припомнить, происходило ли с ним самим нечто подобное (а ведь у него самого явно было побольше связей с вышестоящими), причин не верить в подобное у него не было. Магия, в конце концов, на то и была магией. Сириусу в подарок он отправил банальный шоколад и коробку всевкусных драже, но, не удержавшись, добавил в посылку брошюру того магического цирка, напомнив в поздравительной записке, что туда принимают даже таких балбесов. Может, это и не было действительно той поддержкой, в которой нуждался Сириус, но Эван счёл это достаточной мерой в соответствии с тем, что понятия не имел, в каком состоянии тот находился. За всё время с начала учебного года Сириус не прислал ему ни одного письма. Не то чтобы Эвана этот факт обижал, но создавал некоторые трудности, несмотря на то, что за годы взросления бок о бок Эван мог с уверенностью сказать, что знал Сириуса как облупленного. Показательным было, что даже на Рождество домой он не явился. Все Блэки упорно делали вид, что ничего экстраординарного не происходило, но с двумя огромными скандалами за столь малый срок даже такой многолетний фасад репутации давал трещину. Впрочем, Эвана их затруднения особо не касались, все они шли из собственных ошибок воспитания и зашоренности взглядов, он мог разве что начать читать нотации, указывая на то, в чём конкретно были ошибки. Тратить на подобную глупость силы и время он, разумеется, и вовсе не собирался, вместо этого препарируя взглядом Ксено Лавгуда, которого Пандора привела на семейный ужин. Тот был забавным малым, чудаковатым и рассеянным, однако спокойно переносил потустороннюю ауру самой Пандоры, что уже давало ему небольшой плюс в глазах Эвана. Но только небольшой, к ухажеру своей лучшей кузины он относился с гораздо большим подозрением, чем к Люциусу. В остальном новогодние праздники тоже прошли весьма неплохо, вместе с Регулусом и ещё парой будущих однокурсников он дважды посещал театр, снова побывал в ледяном саду, который на этот раз устроил старый лорд Паркинсон в одиночку, демонстрируя восхищённой публике в лице двух дюжин детей дошкольного возраста мастерство в чарах и трансфигурации. Без Сириуса было пусто и немного блекло, но Эван старательно заглушал эти ощущения новыми эмоциями. В конце концов, не умер же Сириус, через пару лет, когда напряжение уляжется, они снова смогут проводить каникулы все вместе, втроём, как раньше. Январь ошарашил его письмом, доставленным незнакомой сипухой. Всех сов родственников, друзей и приятелей Эван знал не только по имени, но и в морду лица, так что птица и конверт, следуя его паранойе, были тщательно проверены дедушкой и Бором, прежде чем попасть к нему в руки. Писала, что удивительно, Андромеда, которую Эван не то чтобы совсем списал со счетов, но и не верил в то, что она вообще послушает его напутствия, и уж тем более напишет. Тем не менее, письмо лежало на его рабочем столе среди книг и дневников, не исчезая за ночь. Андромеда в письме была предельно кратка, в двух словах сообщила, что у неё всё в порядке, а затем огорошила новостью, что, во-первых, была беременна, а во-вторых хотела видеть его крёстным для своего сына. Эван мог только озадаченно почесать в затылке от открывшейся информации. Из канона про Нимфадору Тонкс он помнил только имя и её способность к изменению внешности, ни возраста. Ни чего-либо ещё в памяти не сохранилось, но по крайней мере в том, что это была именно девушка, Эван был весьма уверен. Оставалось только гадать, было ли это изменение эффектом бабочки, созданном из-за его собственного вмешательства, или изначально это и должен был быть мальчик, но в процессе что-то пошло не так и случился либо выкидыш, либо магическая смена пола? Теоретически, магия метаморфизма и на такое была способна же? Так или иначе, если он был согласен встретиться на нейтральной территории, Андромеда обещала неделю появляться в одно и то же время возле национальной библиотеки. Довольно неплохой выбор, учитывая, что в библиотеке был как маггловский, так и магический отдел, а защита от разного рода нападений была наряду со старыми родовыми поместьями. Оставалось понять, как именно Эван должен был туда попасть, и как можно скорее. Один день из отпущенных семи прошёл, а единственный раз, что он появлялся в библиотечном комплексе, был в сопровождении дедушки, который и аппарировал их по месту назначения. Был ли он готов к самостоятельному путешествию сначала до Лондона, а затем в его границах? Совершенно точно нет. Значит, нужен был сопровождающий, которому он доверял, который не станет совать нос не в свои дела и сдавать взрослым то, что будет происходить на встрече. Почти все лояльные взрослые отпадали. Собственная семья, как и Блэки с Лестрейнджами не подходили абсолютно точно. Те, с кем он приятельствовал, были либо учениками, либо ещё младше, а значит априори не могли аппарировать его в нужную дату и время. Флимонт Поттер потенциально мог бы стать посредником, учитывая, что Поттеры довольно неплохо относились к магглам и всему, с ними связанному, но с Флимонтом Эван виделся ровно дважды в своей жизни, так что возникали вопросы о его готовности сотрудничать. В итоге решено было не придумывать колесо и попросить о помощи Юнар. К нему самому Юнар всегда проявляла материнскую заботу и была добра, можно было рассчитывать хотя бы на её сострадание. На следующий день, ровно в половине двенадцатого, Эван оглядывался по сторонам, выбравшись из магического корпуса библиотеки. Андромеду он узнал по глазам, тёмным, по горящим внутренним огнём, какой в ней было не заметить прошлые два года. В остальном её внешность разительно поменялась, и Эван даже не мог толком сказать, было ли дело в чарах макияжа и изменения лица, или всё произошло под гнётом обстоятельств. Одета Андромеда была не слишком броско, но со вкусом, а маггловское строгое платье с пиджаком ей шли так же, как мантии и классические наряды. Платье, в отличие от мантии, не могло скрыть живот, пусть тот и был совсем небольшим. Возможно, это было сделано специально, возможно – Андромеда об этом просто не задумывалась, но в том, что она действительно была беременна, сомнений не осталось. Эван поспешил усадить её на лавку, ежась от холодного ветра, и благодарно улыбнулся, когда Андромеда, прикрывая палочку длинным рукавом пиджака, наложила на него согревающее. В неловкой тишине они просидели несколько минут. — Значит... — начал Эван. — Это твоё согласие? — на полсекунды позже спросила Андромеда. Эван только растерянно моргнул, а затем кивнул с неловкой улыбкой. Что нужно было делать в этой ситуации, он совершенно не знал, но даже такой жест позволил Андромеде немного расслабиться и опустить плечи. Не дожидаясь новых вопросов, она коротко, минут за пятнадцать, рассказала, что они с Эдвардом действительно сбежали и поженились, скопленных ею денег хватило на первое время, а затем Эдвард начал работать помощником колдомедика в Святом Мунго, пока она обустраивала дом и готовилась к появлению ребёнка. На вопрос, уверена ли она, что это будет именно мальчик, Андромеда одарила Эвана недоуменно-скептичным взглядом, отчего тот несколько смешался, и подтвердила, что мол, да, мальчик. Развивать эту тему он не стал, сочтя за лучшее уточнить срок. Оказалось, что родиться предполагаемый Натаниэль Канопус Тонкс должен был летом, ближе к середине, и про автора такого имени Эван тоже не стал спрашивать. Договорившись встретиться ещё раз в том же месте уже после его дня рождения, он шмыгнул обратно в библиотеку, абсолютно собой довольный. Новым весенним проектом стало собирание информации про Киевскую русь и географические территории мира магглов, на которые распространялась её власть. Размах там, конечно, был поскромнее, чем у Советов в прошлом мире, но даже учитывая изменения в истории, причиной которых была магия, у восточных славян было крайне много территорий. На лакомый кусочек разевали рот и различные ханства, и остатки китайской империи, Европа делала вид, что их всё устраивает, но нет-нет, а конфликты на границах случались. Славяне были доки в защитных мерах, так что территории их не менялись уже пару веков, но для туризма это создавало дополнительный слой проблем, так что заниматься этим всем было решено заранее. От цели создать себе репутацию главного фаната и знатока славян Эван никогда не отказывался, а визит в Киевскую русь был едва ли не самым важным этапом этого плана, даже если попасть туда получится не следующим летом, а годиков так через пять. Одиннадцатый день рождения он встречал уже не с таким волнением, как десятый, хотя именно в тот день полагалось выбирать настоящую палочку. Расставаться с белой красавицей, дарившей спокойствие, очень не хотелось, но таковы были правила. Съев кусок праздничного торта за завтраком, вместе с Максом они лениво выползли на веранду, наслаждаясь погожим днём, так что сову застали первыми. Сразу же вскрыв письмо, Макс приказал домовикам позвать всех, кто был в доме, и в целом источал куда больше воодушевления, чем сам Эван. За покупками отправились через час, когда Ивонн определилась с нарядом, а Верена договорилась передать сына своей матери. Косой переулок совершенно не менялся из года в год, хотя Эван мог с уверенностью заявить, что лавки, торговавшей сапогами-скороходами, раньше не было. Пожалуй, всё дело было в атмосфере, неуловимом флёре магии, который исходил от тесных улочек, крикливых торговцев и роящихся тут и там покупателей. Феликс и дедушка раскланивались со знакомыми, Макс и Верена улыбались редким в такое время бывшим сокурсникам, Ивонн по своей давней привычке вслух комментировала чужую одежду и манеры. Всё действительно было словно бы как обычно, но вместе с тем – совершенно по-другому, и Эван не знал, нравилось ли ему быть источником таких перемен или больше нервировало. В первую очередь, по настоянию Ивонн, они заглянули к мадам Малкин. Феликс, правильно оценив перспективу, сообщил, что лучше пойдёт за учебниками, дедушку остановил для беседы полноватый джентльмен со шляпой-котелком, так что рубашечки-брючки и прочие тряпки Эван, смирившись со своей участью, примерял под внимательными взглядами самой Ивонн, Верены, которая явно на его месте представляла Арфганга, и двух продавщиц-консультанток. Макс, как самый настоящий предатель, бросил ему сочувственный взгляд, а затем принялся бродить по магазину, рассматривая товар на полках и манекенах. Длилась эта кутерьма неизвестное количество времени, но буквально за минуту до того, как терпение Эвана лопнуло, молоденькая ведьмочка объявила, что всё готово, мерки сняты, школьная форма и прочие аксессуары будут доставлены позже совиной почтой. После такой продолжительной пытки даже магазин, наполненный гадкими запахами разнообразных ингредиентов, был ему милее всех на свете. Да и надолго они не задержались, купить нужно было только универсальный набор ножей и черпаков, всё остальное было дома, ранее используемое Максом. Инструменты же каждому магу полагались отдельные, потому что за время работы пропитывались силой хозяина и могли вести себя несколько иначе в чужих руках. Конечно, отличия были не слишком значительные, иначе всё это было бы куплено ещё тогда, когда он только начинал учиться зельям в компании Блэков, но, согласно стандарту школы и чувству прекрасного Ивонн, обязательно нужно было купить новые. Феликс, с которым они встретились уже возле Олливандера, отчитался, что помимо нескольких учебников, у которых вышла новая редакция и которые нельзя было просто позаимствовать у всё того же Макса, он вдобавок купил несколько рулонов пергамента, с десяток перьев и чернильниц на случай поломки, пару лабораторных журналов для уроков зельеварения, а также несколько рабочих карт звёздного неба для практических занятий по астрономии. Эван, даже не вспомнивший, что такие вещи в принципе существуют, искренне поблагодарил его от всего сердца, отчего у Феликса сделалось странное лица, и толкнул дверь в лавку Олливандера, сразу же кашляя от взметнувшегося ему навстречу облака пыли. Здесь, очевидно, тоже ничего не менялось. — Ясень и жила дракона, десять с четвертью, — глядя Эвану за спину, сообщил Олливандер, опустив все приветствия. Эван мысленно глубоко медленно вдохнул и так же медленно выдохнул. Это обещало быть долгим. — Вы правы, мастер, как и всегда, — ответил ему дед, тоже заходя в лавку. — Доброго вам дня. — Ясень, одиннадцать дюймов, волос единорога, — проигнорировав и это, продолжил Олливандер, когда Макс зашёл в лавку следом, обнимая за талию Верену. — Дуб и волос единорога, десять с половиной дюймов. А вы... Обернувшись, Эван закатил глаза. Появлению Ивонн мастер был удивлён сильнее, чем новому клиенту. Нового клиента, в свою очередь, чудаковатость мастера раздражала, потому как закончить с подбором палочки хотелось как можно скорее. — Я покупала свою красавицу у месье Шендама, — явно не в первый раз спокойно ответила Ивонн. Не удостоив и её ответом, лишь неопределенно мотнув головой, Олливандер бросил короткий взгляд через стекло, глядя на так и оставшегося стоять снаружи Феликса, а затем наконец-то сфокусировался на Эване. — Какой рукой вы колдуете, молодой человек? — уточнил он, опустив представления и прочие социальные конструкции. Эван только поёжился. К такому отношению он был откровенно непривычен, и с некоторым трудом подавил в себе желание нагрубить в ответ или соврать. Мастер, в конце концов, был не виноват, что его первой реакцией в некомфортных ситуациях всегда была агрессия, работа у него наверняка сложная, да и в целом мозг работает иначе, это же надо столько всего помнить... — Правой, — мысленно продолжая успокаивать себя, коротко бросил Эван в итоге, сразу же вытягивая обозначенную руку в сторону. Саму процедуру измерений он помнил неплохо, успел насмотреться ещё когда палочку выбирали для Гельфа. — Так-с, так-с, что тут у нас, — пока вокруг Эвана летали мерная лента и пара линеек, а зависшее рядом перо чиркало на свитке результаты, Олливандер на какое-то время скрылся за прилавком, а затем пролеветировал к Эвану несколько коробочек из лакированного дерева. — Начнём, по традиции, с ясеня, дерево крайне упрямо и подходит не всякому, но у вашего рода получается неплохо с ним взаимодействовать, это отмечал ещё мой отец. Смелее, молодой человек, пробуйте. Эван, до того застывший в нерешительности, открыл первый футляр, оставив крышку так же парить в воздухе, и осторожно коснулся рукояти палочки. Пусть ими никто не владел до этого и никаких спецэффектов не предвиделось, оставался грызущий изнутри червячок тревожности, что и на этот раз мир вздумает повторять свои фокусы. Однако всё обошлось, кроме текстуры дерева он не ощутил ровным счётом ничего, а когда взмахнул, всё помещение на секунду озарилось синим. Счёв этот опыт достаточным, Эван вернул палочку на место и потянулся к её товарке. Вторая палочка была короче, в ладони немного кололась, и в футляр её Эван вернул ещё до того, как случилась какая-то магия, просто потому, что иметь дело с занозами от необработанного дерева он не имел никакого желания. Третья и четвертая палочка тоже ничего не дали, кроме небольшой лужи на полу, сразу ставшей сероватой от пыли. Олливандер решительно махнул рукой, убирая все палочки обратно в недра магазина, и вновь нырнул за прилавок, что-то бормоча себе под нос. Мысленно поразившись терпению окружающих просто стоять и смотреть на происходящее, Эван переступил с ноги на ногу и отошёл подальше от лужи. Стоило бы её, наверное, убрать, но никто из взрослых даже не потянулся это сделать, когда Эван на них оглянулся, так что оставалось лишь смириться. — Нет, ясень всё же не подходит, — объявил мастер, вернувшись с охапкой коробочек в руках. Дедушка, судя по звуку, открыл было рот, чтобы оспорить или спросить что-то, но Олливандер вновь игнорировал всех и вся, раскладывая палочки. — Попробуйте эту, молодой человек, английский дуб и волос единорога, довольно классическое сочетание. Эван покорно взял новую палочку и махнул рукой, пожелав, чтобы лужа всё-таки исчезла. Лужа, издевательски квакнув, только выросла в размерах, поглотив пылевого кролика. Палочку он сразу же вернул на место под смешки Макса, которому достался гневный взгляд через плечо. Макс от этого развеселился только сильнее, Эван же взял следующую палочку, на этот раз остро пожелав, что, раз уж вода не убывает, а прибывает, пусть прибудет этому охламону на плечи, а не на пол лавки. Верена ойкнула, когда над их головами образовалась грозовая туча, и сразу же отскочила в сторону. Уже не такой довольный Макс с ворчанием принялся развеивать колдовство и сушить мантию, Эван же вернул обратно и эту палочку. От неё шло вязкое, топкое ощущение болота. — Ива тоже не подходит, — явно согласный с его решением, Олливандер убрал коробку и придвинул следующую. — Что насчёт этой? Акация и сердечная жила Гебридского чёрного дракона, несколько агрессивная, как и все шотландцы, впрочем... Если это был камень в огород его собственной агрессии, что ж, Эван принимал этот удар с достоинством. От короткого движения руки лужа наконец высохла, оставив после себя ровный круг чистого пола, забрав с собой даже ту пыль, которая витала в воздухе над этим местом, подсвеченная тусклыми лучами солнца из такого же не слишком чистого окна. — Любопытно, но не подходит, — охарактеризовал этот опыт Олливандер и практически вырвал палочку из его руки. — Акация, определённо акация, но вот с сердцевиной что делать... Попробуйте лучше вот эту, молодой человек. Готовый уже возмутиться такому самоуправству Эван только сжал зубы. Предыдущая палочка ему, между прочим, вполне нравилась, в руке она лежала не слишком удобно, но это только из-за того, что лапки у него были детские и откровенно мелкие, вот через пару лет... Ухватившись за рукоять нового концентрата, возмущаться он сразу же передумал, даже заочно простил мастеру все замашки сумасшедшего учёного. Ну подумаешь, не здоровается человек, кому вообще какая разница? Всё тело будто бы согрели парой часов в бане и огромной кружкой сладкого чая с малиновым вареньем, по мышцам разлилась нега, а глаза почти против воли закрылись. — Да, да, акация и перо из крыла феникса, — словно бы издалека раздался голос мастера. Кто-то тормошил его за плечо, кто-то за руку повёл куда-то дальше, но Эвану было искренне наплевать. Он смеялся над реакцией Гельфа после получения палочки? Забудьте, Гельф был абсолютно прав. Не было в мире ощущения восхитительнее, чем получить свою собственную палочку. Май пролетел в одно мгновение, Арфганга представили более широкому кругу родственников по давней традиции, но Эвану было всё равно на происходящее. Если весь прошедший год он тренировался колдовать по часу в день, с получением собственной палочки это время увеличилось и расползлось на весь распорядок. Все бытовые действия вроде глажки одежды, доставания чего-то с верхних полок и открытия дверей теперь совершались исключительно с помощью палочки. Библиотека, вроде бы изученная практически вдоль и поперек, была перевёрнута вверх дном ещё раз, пока он выписывал все мало-мальски полезные заклинания. На чистосердечный совет Макса не распылять свои силы Эван ворчал так громко, что уже через пару минут непрошеного советчика и след простыл. Какая разница, умел он превращать спичку в иголку или нет, Эван был слишком влюблён в магию во всех её проявлениях, чтобы позволить себе остановиться на нынешнем уровне знаний. Сириус домой возвращался с видом узника, идущего на эшафот. Первые несколько дней всё было на удивление мирно, Блэки снова делали вид, что так и нужно, а факультетская принадлежность наследника рода была лишь небольшой, пусть и досадной промашкой. Но уже спустя неделю вновь грянул скандал. Вальбурга кричала, Сириус бил тарелки, Регулус испуганной мышью забился в угол, а сам Эван какое-то время прикидывался ветошью. Когда Вальбурга устала надрывать голосовые связки, то велела Сириусу уйти в комнату, добавив, что он под домашним арестом на две недели, пока она не решит, что делать дальше. Тот развернулся на пятках и хлопнул дверью так сильно, что одна из голов домовиков упала со стены в коридоре. Эван велел Критчеру подать чай с хорошей дозой умиротворяющего бальзама, отправил Регулуса за отцом, незнамо где пропадавшим, а сам присел возле кресла, в которое опустилась в изнеможении Вальбурга. — Не тратьте силы, тётушка, — мягко попросил он. — Сириус упрям, как и все Блэки, он истинный наследник своей семьи. Вы ведь и сами стойки характером, и сын Ваш таким же вырос. Что толку кричать, если Вы только своему горлу вредите? Вальбурга упрямо поджала губы и отвернулась. Деликатно не замечая её увлажнившихся глаз, Эван поднялся и вручную налил в красивую чашечку из костяного фарфора чай, пахнущий ромашкой и, едва заметно, успокоительным, а затем поднёс её почти к самому лицу Вальбурги. — Выпейте, тётушка, Вам станет легче, — всё так же мягко предложил он и, дождавшись, пока чашку у него заберут, снова опустился на ковёр. В голове было пусто, как в студенческом холодильнике при задержке стипендии, но хороший из него был спаситель, если бы ситуация продолжила развиваться без его вмешательства. — И почему только сын мой не может быть похож на тебя? — вздохнув, спросила Вальбурга, привычно опуская ладонь на его макушку, поглаживая лёгкие пряди. Эван с трудом заставил себя не вздрогнуть от неожиданности вопроса. — Так заботишься о Регулусе, успокаиваешь меня, взрослую ведьму... Сириус вырос таким эгоистом... Она снова вздохнула, явно стараясь взять себя в руки, но разве легко собирать себя по кусочкам после скандала с родным ребёнком? Эван, жмурясь от удовольствия, опустил голову на чужие колени. — Все мы немного эгоисты, тётушка, уж такова наша природа как созданий магии. Зачем винить себя за то, каким ты уродился? — он негромко рассмеялся и пожал плечами. — Даже если бы я был Вашим сыном, ничего бы не изменилось. Все Блэки растут с мыслью, что их убеждения априори верны, а уж если это наследник рода... Разве дядюшка не был таким же упрямым в детстве? — О, Орион был тем ещё вздорным гиппогрифом, — согласилась неожиданно Вальбурга и, судя по голосу, даже улыбнулась. Должно быть, усталость от ругани и лошадиная доза успокоительного неплохо за неё взялись. — Как-то раз на втором курсе он поспорил с Гринграссом, что до конца года не съест ни одной шоколадной лягушки... — Неужели? — живо поинтересовался Эван. Эту историю он слышал впервые, а ведь про любовь Ориона к шоколаду знали все, даже дальние знакомые, как и про отношения заклятых друзей с Эллоди Гринграссом. — Представь себе, милый, — Вальбурга на его смешливый взгляд из-под ресниц согласно кивнула и отпила ещё чаю. — Я уже и не припомню, из-за чего именно они вдруг заспорили, да так яростно… Но Орион был верен своему слову и не съел ни одной лягушки до конца года. Правда, года календарного, а не учебного, как, по всей вероятности, надеялся Гринграсс, но в неточности условий он мог винить лишь себя. — И, зная всё об этом, Вы полагаете, что его сын может обладать более покладистым характером? — Эван хмыкнул, допуская в голос немного удивлённой ироничности. Рука в его волосах ненадолго замерла. — И всё же ни единого раза за всю историю рода не было случая, когда кто-то из королевских Блэков вдруг угодил не в дом Салазара, — растеряв всю весёлость, ответила Вальбурга, опуская чашку на столик немного сильнее, чем следовало. — Ни одного разу. Испокон веков Блэки шли только в Слизерин. — Иногда нужно нарушать традиции, чтобы обрести нечто большее, — осторожно начал он и даже не поморщился, когда от излишне резкого жеста длинные ногти немного болезненно прошлись по коже головы. — Взять того же Нобби Лича. Разве не начал он запрещать всё подряд, без разбору? — Что взять с поганого грязнокровки, — Вальбурга гневно фыркнула. — Пришёл в наш мир, ничего о нём не ведая, однако вдруг озарился идеей, будто живём мы не по правильному. Что же толку в его трепыханиях? Что приобрели мы от его новшеств, кроме скандальных заголовков? — Вы, безусловно, правы, тётушка, я полностью с Вами согласен, не подумайте лишнего, моя мысль заключалась вовсе не в этом, — торопливо добавил Эван, немного покривив душой. Нобби Личу действительно не хватало опыта жизни простого обывателя из мира магов, но, изучая его законопроекты в непрекращающихся попытках разобраться в политической обстановке, Эван не мог не признать, что идеи у бедняги были толковые, гуманистские. Да тот же марш за права сквибов взять, разве плох он был? Конечно, рядом с магами сквибам никогда не встать, но не убивать же за это детей? Чистокровные фашисты, разумеется, считали иначе. — Но ведь и до него запрещали какие-то дисциплины, где-то сокращали целые разделы. Я из любопытства проглядывал учебники отца, просто сравнивал с теми, что имел себе Максимилиано, и заметил множество различий в количестве и подаче материалов. Однако весь год, ещё с прошлого лета, — Вы, должно быть, в курсе, — ведётся неутихающее обсуждение о том, нужно ли расширять учебную программу вновь. Нобби Лич был волдырём, воспалённым нарывом, однако стоило его убрать, как полилось огромное количество гноя, который до сей поры было принято игнорировать из-за самодурства прошлых министров. Был ли этот магглолюбец плох? О, разумеется. Извлекли ли разумные маги выгоду из его действий? Ещё как. — И ты считаешь... — негромко, словно сама боясь этих слов, начала Вальбурга, однако не договорила, вновь поджав губы. Эван поднял голову, солнечно ей улыбаясь. Себя он всё ещё считал очаровательным ребёнком, не стесняясь пользоваться внешностью, чтобы получать нужный результат, и даже такое суровое сердце дрогнуло. Вальбурга, всё ещё хмурая и напряженная, нежно погладила его щёку. Эван тут же прильнул к руке, точно кот, выпрашивающий ласки, и не продолжал разговор ещё несколько минут, давая обдумать свою мысль. — Я, тётушка, не вправе объяснять Вам, как работаем мир. Вы, я уверен, знаете побольше моего, как всё работает. Однако сердце моё болит, стоит увидеть Вас в столь упадническом расположении духа из-за вещей, на которые Вы даже не могли повлиять. Не несите в себе эту вину, прошу Вас, — продолжил увещевать он, когда взгляд Вальбурги несколько прояснился от тяжких размышлений. Горло уже першило от непривычки вести такие длинные монологи, а рот хотелось вымыть с мылом за всю ту дрянь, которую он наговорил в потоке внезапно проклюнувшегося вдохновения, но дело Эван был намерен довести до конца. Иначе какой из него брат Сириусу? Быть похожим на своих собственных братьев, когда дело касалось эмоциональных привязанностей к семье, он не желал. В том, что Вальбурга была, пусть и лишь отчасти, виновата в том, каким человеком вырос Сириус, сомнений не было, но ради него самого, ради мира в дорогой его сердцу семье, ради хорошей женщины, отчасти ставшей для него матерью, он мог и потерпеть. Начинать перемены в обществе нужно было с малого, не громкими демонстрациями, здесь они не годились, а за закрытыми дверьми семейных домов. — Я лишь желаю сказать Вам не серчать. Сириус был и остается Блэком, это в нём не изменит никакой человек или случай. Вы ведь тоже знаете это, тётушка. Да, ситуация неприглядна, но и из неё можно извлечь выгоду, всего лишь постараться взглянуть под иным углом. Возможно, на Гриффиндоре у Сириуса получится найти полезных людей, возможно, он поможет роду возвыситься ещё сильнее. Все великие открытия свершались потому, что один человек решал пойти против установленных правил, а Сириус, пусть и не гениален, всё ещё крайне умён. Вы знаете своего сына лучше меня, тётушка, и любите его так же крепко, как он любит Вас, даже если не желает этого признавать. Не старайтесь понять Сириуса, это может сделать лишь он сам, но, возможно, стоит дать ему шанс раскрыть крылья уже сейчас, не дожидаясь совершеннолетия. Постарайтесь лишь не запирать его. Он свободолюбив, как и все Блэки, это лишь вопрос времени для него. Для Вас же это вопрос того, на каких условиях сможет он получить свою свободу. Вы мудры и прозорливы, тётушка, не позволяйте злым словам пробраться в Вашу душу. Сириус, быть может, и поступил опрометчиво, но он лишь ребёнок. — Но если... — Вал!.. Вал? Что случилось? — не дав Вальбурге договорить, в комнату ураганом ворвался Орион. Эван постарался удержать на лице доброжелательную улыбку, хотя очень захотелось раздосадованно скривиться, и украдкой перевёл дух. — Орион... — Доброго вечера Вам, дядюшка, — поднявшись на ноги и коротко шикнув, когда затёкшие конечности немилосердно заныли, Эван вежливо поздоровался, кивнул Регулусу и напоследок быстро сжал ладони Вальбурги в своих. Продолжать капать ей на мозги в присутствии мужа было бесполезным действием, даже несмотря на её собственное подавленное состояние и выпитое зелье, немного туманившее разум. Оставалось надеяться, что он сделал и успел достаточно, чтобы Вальбурга дошла до нужной кондиции самостоятельно. — Прошу, тётушка, поразмышляйте о мною сказанном. Я хочу для Вас лишь лучшего. Осторожно прикрыв за собой дверь, оставив Блэков в неполном составе разбираться с ситуацией заново, он закрыл лицо руками, сгорбившись, и сделал несколько судорожных вдохов. Это было сложно, чудовищно сложно: подбирать и взвешивать каждое слово, следить за мимикой, чтобы не показать своего настоящего отношения к ситуации, удерживать внимание на себе, не давая вспомнить о догмах, напирать на важность рода и всего прочего дерьма, которое чистокровные так восхваляли и пестовали в своих детях. С его собственным эмоциональным диапазоном чайного блюдечка, как он должен был понять, что чувствует мать проблемного ребёнка, при этом совершенно не желая её понимать. Эта сторона Вальбурги, холодная и чёрствая, заточенная под давно устаревшие традиции, а не счастье и благополучие детей, была ему отвратительна. Остро хотелось закурить или напиться, или найти кого-нибудь для быстрого злого секса, чтобы стало легче, но последние два варианта ещё несколько лет были под самозапретом. Добравшись до кабинета Феликса, Эван немного порылся в ящиках и дрожащими от нервов пальцами вытащил один из портсигаров, которые тот вечно оставлял где ни попадя. Распахнув окно, он прикурил от палочки, не очень умело затянулся и выпустил носом сизый дым, сложившийся в фигуру кентавра. Горло обхватило теплом и солоноватым вкусом трав, после второй затяжки отпустила нервная дрожь. Магические папиросы не содержали никотина и были, в целом, совершенно безвредны, однако детям младше шестнадцати всё равно не рекомендовались, потому что некоторый эффект привыкания у них всё же был, да и пропорции всяких полезных травок рассчитывались на взрослый организм. Эвану в данный момент было на все эти меры безопасности плевать с самой высокой колокольни, от одной сигареты передоз он точно словить не рисковал, а если и рисковал, то точно не смертельно, а если и смертельно, то ну, будет ему уроком. Возникший рядом через несколько секунд Бор очень по-человечески вздохнул. В обычном своём состоянии Эван, пожалуй, порадовался бы, что домовик уже до такой степени перенимает у окружающих повадки и социализируется. Сейчас он отметил эту мысль краем сознания и сразу перешёл к той, в которой испытывал благодарность, потому как Бор просто молчал и терпел очередные его взбрыки. Макки, да и любой другой эльф в доме, сейчас наверняка причитала бы, как плохо он поступает, как важно заботиться о своём здоровье и ещё с десяток причин, почему он должен немедленно прекратить курить, выбросить папиросу и раскаяться во всех грехах. И, надо заметить, будь Эван, опять же, в своём обычном состоянии, с этими причитаниями он бы согласился, здоровые лёгкие ему были очень нужны, но конкретно сейчас ему было совершенно не до того. Феликс в своём кабинете появлялся раз в никогда, последние пару дней его и вовсе в поместье не было, а кроме него в комнату никто и не заглядывал, так что увидеть его за этой маленькой нерациональной истерикой было некому, а всё остальное уже совершенно Эвана не парило. Разговор с Вальбургой выпил из него все силы и эмоции, будто вместо знакомого дома на Гриммо он вдруг оказался среди дементоров. — Молодой мастер желает принять ванну? — уточнил Бор, когда от сигары остался крохотный окурок, и Эван просто глядел за тлеющим огоньком в своей руке. В голове у него царила усталая пустота. — Да, было бы неплохо, — с трудом оторвавшись от созерцания, Эван вымученно улыбнулся. Бор не был похож на обычного домовика, как и предупреждал дед, но делало ли это его плохим домовиком? Совершенно точно нет. — И приберись здесь. Столько пыли… Сириуса он не видел до конца июля, загорая во Франции и гуляя с Перигл больше времени, чем с людьми, но по возвращении на Острова всё же смог провести немного времени вместе. Тот был мрачен, однако не источал ауру безысходности, в которой практически купался два месяца до этого, из чего Эван сделал вывод, что разговор с Вальбургой всё же пошёл на пользу и Сириусу, и всей остальной семье. Регулус больше не смотрел на брата волком, что самое главное, так что собой Эван был доволен. В его комнате лежал конверт с уже знакомым почерком, Андромеда нигде не указывала имён, лишь сообщила, что если их договор в силе, ждать его она будет там же, столько же времени, после дня, когда они впервые поговорили «Об Этом». Эван прикинул время, ругнулся и, за неимением лучшей перспективы, крайне настойчиво попросил Верену прыгнуть с ним в Лондон. Та была удивлена, однако согласилась, лишь предупредила, что не сможет просто сидеть и ждать, когда он закончит, поскольку была занята и ребёнком, и ещё какими-то своими делами. Эван, заранее на всё согласный, клятвенно заверил, что будет ждать её в читальном зале к вечеру, и метнулся собираться. Что из себя представляло крестничество в том виде, в котором понимали его маги, празднующие и Йоль, и Рождество одновременно, он понятия не имел. Андромеда с последней встречи изменилась ещё сильнее, похудела, немного даже побледнела, срезала волосы почти по плечи, но улыбалась так искренне, что Эван даже сбился на секунду с шага. Никогда на его памяти эта заносчивая, чванливая девчонка, верившая, что весь остальной мир – не больше чем грязь под ногтями, никому не улыбалась настолько широко и открыто. Вот что материнство и бедность с людьми делает? Поразительный эффект. Озвучивать свои мысли он, впрочем, не стал, опасаясь за своё здоровье и благополучие, вместо этого лишь порывисто обнял Андромеду. Так они и аппарировали. Домик у Тонксов был небольшой, одноэтажный, зато с цветочным садиком и грядками, на которых явно росли не просто суповые травы. Эдвард — просто Тед, я настаиваю, — был улыбчивым парнем, тоже немного уставшим, с мешками под глазами, но до безобразия счастливым. Ещё немного, и Эван бы действительно поверил, что счастье не в деньгах и мировом спокойствии, а в детях. Тот самый обозначенный деть, мирно лежавший на руках отца, при появлении матери радостно забулькал. Андромеда сразу же взяла его на руки и принялась укачивать, что-то негромко воркуя. Эван пожал наконец свободную руку Теда, а затем ткнул в пухлую щёчку. — Значит, он... — Она, — поправил всё ещё улыбающийся Тед. В его глазах было столько нежности, направленной на жену и ребёнка, что Эвану даже стало немного неловко за своё скептическое отношение. Ну не был он таким уж семейным человеком, осудите его. — Она? — только переспросил Эван и повернулся обратно к Андромеде, изогнув брови. — Наверное, целитель просто ошибся, — несколько сконфуженно пояснила та, а после вдруг заволновалась. — Но это же ничего не меняет, верно? Да, это девочка, но если ты... — Всё в порядке, — несколько недоумённо ответил Эван, вновь приподняв брови. — Хорош бы я был, откажись от своей племянницы... — Некоторым не мешало... — Видишь, Анди, я же говорил. Парень хороший. Андромеда мне много о тебе рассказывала, — перебив неуверенное бормотание, Тед вдруг хлопнул его по плечу, продолжая улыбаться. Такая неприкрытая доброжелательность и открытость от совершенно постороннего, по сути, человека, сбивала Эвана с толку. Неужели он действительно так сильно привык жить среди этих снулых рыбин, что теперь любое яркое выражение эмоций было ему дико? — С-спасибо, — выдавил Эван, немного криво улыбнувшись в ответ, и поспешил перевести тему. — Тогда как её зовут? — Нимфадора, — ответил снова Тед, да с таким трепетом в голове, что его всего перетряхнуло. Ребёнок же, словно реагируя на своё имя, невнятно захныкал. — Я уложу её спать, — тут же спохватилась Андромеда, клюнула мужа в щёку и ушла в другую комнату. Тед ещё о чём-то болтал, кажется, не особо нуждаясь в собеседнике, Эван же пребывал в какой-то прострации до того момента, как вернулась Андромеда. В голове несколько плохо укладывалось, что любовь в семье может быть и такая открытая, полная нежности, а не взаимовыгоды и расчёта. В первой жизни у него и отца-то не было, редкие «друзья семьи» задерживались максимум на месяц. В этой жизни были Феликс с Ивонн, не любившие, на деле, ни себя, ни других, Вальбурга и Орион, строившие брак скорее на уважении и выгоде рода. Треверсы и Макс с Вереной были скорее счастливым исключением династических браков, однако их отношения тоже начинались лишь после того, как родители договаривались о союзе. Андромеда, стараясь не шуметь, жестом позвала его куда-то вглубь дома, как оказалось – в подвал. Крохотная комнатушка, в которой отсутствовала даже проводка, с трудом вмещала в себя стол, на котором был воздвигнут такой же крохотный, не совсем импровизированный, но и явно не профессиональный алтарь. Эван поколебался лишь секунду, прежде чем позволить взять у себя немного крови. Андромеда затянула под нос какую-то литанию и зажгла в каменной чаше огонь, явно магический, потому что дыма от него совершенно не шло. Тед взмахом палочки залечил порез, добавил в чашу свою кровь тоже, а затем вывел его из подвала и усадил за стол, чтобы отпоить чаем и накормить яблочным пирогом собственного приготовления. — Ты умеешь выпекать? — нашёл в себе силы в который раз удивиться Эван. — М-м, ага, — невнятно согласился Тед, вручную мывший посуду. — Анди не очень хороша в готовке, даже с магией, а в доме мы стараемся не колдовать. Это маггловский район, дом мне от бабушки достался, и много электричества, даже у нас вон, холодильник стоит. Ты знаешь, что такое холодильник? — запоздало спохватился он. Эван, уже готовый кивнуть, тоже спохватился и неопределённо промычал, радуясь тому, что его оплошности не было свидетелей. Тед уже явно был готов начать объяснения, что такое холодильник и с чем его едят, но очень вовремя из подвала появилась уставшая, но довольная Андромеда. Тед сразу же неловко обнял её, стараясь не касаться мокрыми руками, и Эван понял, что ещё одного сеанса нежностей он не выдержит. Андромеда сразу же согласилась аппарировать его обратно к библиотеке, но Тед мягко остановил её, напомнил, что после ритуалов нужно отдыхать, и телепортировался с ним сам. Остаток дня, пока Верена не забрала его в поместье, Эван предавался забвению среди книг, посчитав, что впечатлений на сегодня ему было достаточно. Август прошёл под девизом «это не я мандражирую, это ты мандражируешь». Перед смертью, как говорится, не надышишься, но Эван был крайне упорным малым. Книги и прочая учёба были заброшены и забыты, отныне и до конца времён, то есть до сентября, его интересовало абсолютно всё кроме них. Ивонн была крайне ошарашена, когда Эван сам вызвался посетить с ней очередное собрание аристократов. Все близкие знакомые и дальние приятели были хотя бы раз посещены или приглашены в гости. А в последнюю неделю августа он устроил на территории поместья натуральный мини-аквапарк, заставив дедушку пригласить команду строителей-трансфигураторов и несколько часов бегая туда-сюда, руководя процессом. Растранжиренных денег было жаль, но стыда Эван не испытывал. Это, в конце концов, были ресурсы его собственной семьи, и было бы глупо не использовать их, оттянувшись хотя бы напоследок. Вдобавок он всё ещё преследовал цель примелькаться, влезть под кожу всем будущим политическим фигурам и важным людям страны, так что на вечеринку прощания с его «свободой перемещения» было приглашено огромное количество народу. Водных горок маги, конечно, дичились, разве что совсем маленькие дети развлекались на них, но вот бассейны, к которым Эван кое-как объяснил концепт надувных матрасов, а также еда и разные конкурсы народу явно пришлись по душе. Довольный своим коварством Эван садился в поезд уже спокойным, как слон. Купе оказалось набито привычной компанией: Регулус, Барти, Алекто Кэрроу, впрочем, быстро ушедшая к брату, Каспер Булстроуд, с которым они неплохо были знакомы по занятиям танцев, Эрик Дэвис, чей отец работал вместе с Краучем-старшим, и Агапия Боул, чья мать дружила с Ивонн и почему-то считала из-за этого, что Эван должен был сопровождать девчушку во время светских мероприятий. Агапия была приятной в общении, скромной и довольно начитанной, желавшей помогать отцу в бизнесе, так что время от времени Эван действительно был не против с ней потанцевать или просто поболтать о мелочах. Спустя час поездки, когда дети уже перезнакомились между собой и неплохо поладили, в купе заглянула Нарцисса, передала смутившемуся Регулусу небольшую плетёную корзинку с едой, которую он забыл дома, потрепала Эвана по волосам и напомнила, что, раз уж первокурсники едут в отдельном вагоне, очень неплохо будет, если знакомиться они будут не только с соседями по купе. Воодушевившийся Эван тут же объявил великое паломничество. Они прошлись по дюжине купе, здороваясь со знакомыми и узнавая имена остальных поступавших, заглянули даже в купе, где ехали явные будущие гриффиндорцы. Среди них был Кингсли Бруствер, семья которого поколениями служила в Аврорате, и Баффорт Скримджер, чей старший брат уже сейчас делал неплохую карьеру мракоборца. Эван аргументировал тем, что врага надо знать в лицо, а лучше и вовсе усыпить его бдительность, подружившись. Будущие львята удивились визиту не меньше, чем его приятели самому факту того, что согласились по такой глупой причине. Проигнорировано было только два купе, где явно ехали магглорожденные и маггловоспитанные, их было отличить ещё проще, чем членов семей левого крыла и силовиков. Эван вернулся к беднягам позже, уже в одиночку, поулыбался, не называя имени, и всунул малышне сандвичи и кексы, которых Макки ему положила столько, будто планировала кормить целую армию. Армию голодных первоклашек, ага. Приехали они затемно, когда Эван уже успел устать от людей вокруг, немного подремать, заглянуть в купе к Сириусу и Джеймсу, поболтать с Нарциссой и Офелией о всякой ерунде и стать натурщиком для увлёкшейся рисованием Пандоры. Хогсмид в свете разноцветных огоньков весь сиял и переливался, над станцией парило множество огоньков, будто в шоу дронов, складываясь в огромную надпись «Добро пожаловать в Хогвартс! Успехов в учёбе!», а в коридорах поезда и на перроне то и дело возникали пробки из людей. Дождавшись, пока основной поток учеников схлынет, староста школы, семикурсник Амос Диггори, повёл их гуськом в сторону от карет. — Романовых в подвал так же вели, — вздохнул Эван, искренне опечаленный тем, что шутки его никто не поймёт. Хотя бы по той причине, что переворота в семнадцатом году не было, согласно учебникам истории. — Первокурсники! Первачки! Ну-к подите сюда! — зычным басом перекрыл весь шум говорящий камень высотой с двухэтажный автобус. При приближении это оказалась, конечно, не ожившая скала, а просто Хагрид, но шедшая рядом с ним девочка, одна из магглорожденных, успела испуганно пискнуть. — Не волнуйся, он только выглядит страшно. Хагрид добряк и простофиля, — шепнул украдкой Эван, а затем поспешил нагнать шедшего почти в самом начале Регулуса. — Попробовал бы мозги свои так позвать, — пробурчал Регулус при его появлении, отряхивая мантию. — Не могли что ли освещение нормальное сделать… Шедшие вокруг дети согласно зашептались. Идя почти в конце колонны, Эван видел, как те не раз и не два запинались в темноте. Все фонари остались на железнодорожной станции, а свет от палочки Диггори охватывал всего метр радиуса. — Lumos multum, — шепнул Эван, вытянув палочку из наруча. Вокруг него появилось с десяток крохотных, довольно слабых светлячков, но даже с таким уровнем чар идти стало заметно проще. — Спасибо, — улыбнулась Агапия, запнувшаяся за несколько секунд до этого и устоявшая на ногах только благодаря ухватившему её за локоть Робу Иствуду, будущему рейвенкловцу и любителю астрономии, как он сам сказал при знакомстве. — Как поживаешь, Хагрид? — радостно спросил Диггори, подойдя наконец ближе к полувеликану. — О, Амос, всё ж получил значок, а? — в ответ Хагрид хлопнул его по плечу, отчего бедняга Диггори немного присел. — Всё, значица, я их забираю. Ты давай, беги к каретам, пока все не уехали. А вы, малята, за мной. Возражений ни у кого не нашлось, хотя судя по лицам, многие предпочли бы сбежать к каретам вслед за Диггори. К лодкам они дошли уже в тишине, уставшие после дальней дороги дети медленно начинали клевать носами, несмотря на холод и не самые пригодные для сна условия. Агапию пришлось ловить во второй раз уже самостоятельно, для большей безопасности Эван усадил её рядом с собой, чтобы в случае чего оперативно схватить за шкирку. Выплыв на середину озера, их маленькой флотилии наконец удалось нормально разглядеть Хогвартс. Тёмный, подсвеченный только слабым светом факелов, огромный замок невольно внушал трепет и восторг своей массивной многогранностью. Множество башенок и шпилей, воздушных мостов, при свете дня это наверняка смотрелось ещё лучше, чем при едва проглядывавшейся из-за облаков луне. Эван кое-как перелез через бортик лодки, когда плавание закончилось и они наконец оказались в крохотной бухте. Терра Инкогнита оказалась такой же промозглой, как и земля на другом берегу. Придержав сначала Регулуса, затем Агапию, а после ещё какую-то девочку, имени которой не запомнил, он наконец повернулся к замку и с видом знаменитого полководца повел свой детский сад к огромным ступеням. — Спасибо, Хагрид, ты можешь идти, — с довольно сильным шотландским акцентом произнесла женщина в строгой, наглухо закрытой под горло мантией и с черной шляпой на голове. Спустя пару секунд Эван опознал в ней Минерву МакГонагалл, но только потому, что знал от Сириуса, что та должна была их встретить. На актрису, игравшую в фильме, эта МакГонагалл не походила совершенно, хотя бы из-за возраста. Больше тридцати лет по внешнему виду Эван бы ей не дал, но тут, возможно, дело было в том, что в фильмах МакГонагалл сильно старила и сама актриса, и тридцать лет преподавания, и две гражданские войны. Их построили по парам, хотя логичнее было бы сделать просто одну шеренгу в алфавитном порядке, и провели через огромный холл. Шла МакГонагалл быстро, но Эван всё же успел разглядеть такие же огромные песочные часы в четырех экземплярах и заранее устать от любви магов к гигантизму. Двигаться по замку, даже с его выносливостью, будет мукой, особенно если добираться из подземелий на какую-нибудь Астрономию. Распахнув не иначе как магией две всё такие же гигантские двери, МакГонагалл повела их между столами, где уже сидели остальные ученики, достала свиток и негромко откашлялась. Тут же стало значительно тише, все разговоры упали до шелестящих перешептываний. МакГонагалл откашлялась снова, дожидаясь полной тишины, и развернула свиток. — Блэк, Регулус, — прозвучало сразу же. Весь зал замер. Остановились движения, не слышно было шорохов ткани, даже мухи не летали. Хотя, какие мухи в этом климате? Регулус ощутимо напрягся, плечи его закаменели, а лицо сделалось нежно-зеленого оттенка. Эван мягко пихнул его вперёд. — Всё будет хорошо, Реджи, давай. Покажи им, — шепнул он. Регулус двинулся к табурету какой-то деревянной походкой, но спину держал. Глаза у него, правда, были всё ещё испуганные в тот момент, когда они пересеклись взглядами. Затем края шляпы почти полностью скрыли его лицо. Где-то минуту Шляпа и Регулус совещались, в зале ощутимо росло напряжение, но наконец Шляпа выкрикнула «Слизерин!». Обозначенный факультет сразу же захлопал, остальные будто бы выдохнули, и распределение пошло своим ходом дальше. Роб действительно попал на Рейвенкло, Агапия распределилась в Хаффлпафф, чему явно была рада, туда же последовала где-то половина магглорожденных. Другая половина предсказуемо ушла в Гриффиндор, только одна девочка, та самая, которую он ловил у лодок, попала к орлам. Барти, шедший почти сразу после Регулуса, тоже оказался у них, чему Эван был ни капли не удивлён. Очередь становилась всё меньше, хоть и довольно медленно, на каждого из полусотни человек Шляпа тратила где-то от минуты до трёх, редко парой минут больше. Впрочем, пара человек, например, Алекто, распределились спустя секунд пятнадцать, чем впоследствии невероятно гордились, хотя Эван мог бы сказать, что такое быстрое распределение говорило скорее о скудности и однобокости характера человека, чем о его порядочности как последователя заветов определенного Основателя. По итогу его очередь наступила одновременно слишком быстро и слишком медленно. Для Гриффиндора он был излишне труслив и тщеславен, для Рейвенкло - слишком корыстным в своем новаторстве и любопытстве, для Хаффлпаффа он не считал семьёй даже свою семью. Когда Шляпа крикнула «Слизерин», кажется, не оценив вопроса о частоте стирки, он просто встал и пошёл к зелёным флагам. Регулус и Нарцисса улыбались ярче прочих. Хогвартский пир был действительно пиром. Первое, второе, мясо и гарниры, пять видов макарон, несколько каш в подливе и без, сардельки, сырные и колбасные тарелки, тушеные, жареные и сырые овощи, салаты, хлеб из трёх разных сортов муки, лепешки. В последний раз Эван ел часов в пять вечера, и еда явно давно успела перевариться под воздействием стресса, так что, когда глаза перестали разбегаться, он назвал себя самым счастливым человеком в мире и принялся за еду. Через минут сорок, когда все вроде как закончили с едой, Эван стал самым несчастным человеком. Про то, что после еды следовали десерты, он совершенно забыл, а место в желудке имело свойство заканчиваться. Путь до подземелий он не запомнил, всю приветственную речь старост бессовестно дремал с открытыми глазами и, кажется, отключился, как только сел на кровать, даже не раздеваясь. Проснулся Эван, впрочем, в пижаме и под одеялом, так что, возможно, ещё какие-то вещи перед сном всё же успел сделать. В голове от усталости и недосыпа царил сумбур. Речь Слизнорта он тоже успешно продремал, окончательно проснувшись уже в Большом зале, почти уткнувшись носом в заботливо придвинутую Нарциссой кружку с чаем. Первую неделю были только ознакомительные уроки, всего четыре часа в день, остальное время старосты всех четырёх факультетов попеременно водили их по замку, уча ориентироваться и показывая разные полезные предметы вроде больших часов с кукушкой, всегда знавшей расписание. Учитывая постоянно перемещающиеся лестницы, ходящие друг к другу в гости портреты и ведущие в никуда двери, всё это было очень кстати. Да и в целом Эван был приятно удивлён, что с ними возились столько времени, пусть это и было весьма оправдано. Кто-то из детей забыл об именных нашивках на одежде, кто-то умудрялся оставлять вещи в классах и гостиных, один магглорожденный бедняга, не то сирота, не то просто из бедняков, мучился несварением из-за непривычной, слишком жирной и сытной еды. Видимо, против десяти лет плохого питания ничего не мог сделать даже волшебный желудок. Всех менее проблемных детей старосты обычно просто оставляли в библиотеке, пока занимались решением насущных вопросов, и Эвана это полностью устраивало. Библиотека Хогвартса была огромна, даже больше, чем магический раздел национальной, и здесь необходимость гигантизма он понимал и одобрял. Несметное количество трудов по самым разным темам, оригиналы и копии. Английский, немецкий, французский, греческий, латынь и ещё порядка полусотни живых, полуживых и совсем не живых языков. Исследования, учебники, справочники, газетные подшивки, сборники писем, стихов и легенд, рабочие журналы магов прошлого и настоящего. Впервые увидев всё это разнообразие, Эван постоял с минуту, поднял челюсть с пола и осторожно закрыл рот Барти, впавшего в настоящий экстаз. Трансфигурация по первости была довольно скучна, помимо попыток превратить спички в иголки, с которыми большинство чистокровных, кажется, не справлялось просто потому, что понятия не имели, что такое спички и иголки, они изучали построение формул, разбирали, в каких случаях было достаточно использовать только формулу, а в каких слов было недостаточно и требовалась помощь ритуальных фигур для удержания материи в нужном состоянии. Много теории, мало практики, но из-за новизны было всё равно интересно. На Чарах они тоже изучали теорию, учились классифицировать заклинания и раскладывать их на составляющие. Магглорожденным и тем из волшебного мира, кто не слишком уверенно держал в руке палочку профессор Флитвик настоятельно рекомендовал делать разнообразные зарядки для рук, остальным это было чем-то вроде полезного совета. Одна Гербология началась с практики, сразу в теплицах, а конспекты профессор Спраут оставляла как домашнее задание. На Зельях в основном заучивали способы подготовки ингредиентов и их совместимость, потому Эван большую часть времени только делал вид, что читает учебник, окопавшись на галёрке. Совсем уж выть от скуки, конечно, не хотелось, Гораций Слизнорт был действительно хорошим преподавателем и рассказывал темы гораздо более красочно, чем та же МакГонагалл, приводил примеры из своего опыта или рассказов знакомых, пояснял, почему всё работает именно так, как работает. Но весь проходимый материал Эваном был изучен ещё лет в восемь, как он сам и предрекал, поэтому, если пара была только теоретической и зелья они варить не собирались, занимался он чем угодно, но не учёбой. Профессор Слизнорт, разумеется, был в курсе, но, кажется, не слишком возражал, потому уверенно занимал первое место в топе любимых учителей. Астрономия и История магии представляли собой ровно то, что следовало из названия, потому тоже были несколько скучны, но первые полгода занятия по ним были потоковыми, так что Эван развлекался, каждый раз садясь рядом с новым человеком, игнорируя только магглорожденных к своему внутреннему расстройству. Но учитывая, что в потоке было пятьдесят восемь учеников, поговорить ему всё ещё было с кем. Невольные участники его развлечения косились, но не роптали, а Эван запоминал чужие привычки и пристрастия, так что был в сплошном плюсе. Упрощённая версия ритуалистики для начальных курсов, разделённая на мужское и женское направление, была довольно занятна. Профессор Голдштейн, ранее преподававший в Мюнхене, но уехавший в тридцатых годах из-за репрессий евреев, с едва заметным немецким акцентом рассказывал о приметах и обычаях разных народов мира, о том, как принято было защищать себя в древние времена. Обереги от злых сил или на удачу и здоровье, защитные знаки и руны, кельтские узлы, следование хорошим приметам и попытки исправить плохие, всё это считалось ритуалистикой в повседневных её проявлениях и изучалось, чтобы делать жизнь магов безопаснее. Что-то вроде магического ОБЖ, только если в обычной школе на этих уроках зачем-то учили разбирать автоматы, здесь учили автомат и разбирать, и собирать, на старших курсах – ещё и применять так, чтобы работало. Конечно, от прямого столкновения, к примеру, с опасной живностью это вряд ли спасало, но если заметить и верно истолковать приметы вроде перевернувшейся ложки и одинокой вороны на дереве, такой неприятной встречи можно было и вовсе избежать. Помимо обычных уроков существовали различные факультативы, кружки и клубы, видимо, чтобы детишки не сходили с ума от скуки, девять месяцев в году проводя в замке без развлечений кроме квиддичных матчей. Почти к каждой после учебной деятельности можно было присоединиться уже с первого курса, например к любителям игры в плюй-камни или в общество литераторов, но некоторые для вступления требовали приглашения лично от преподавателя, отвечавшего за их деятельность, или от кого-то, кто уже находился в клубе, как это было с закрытым сестринством девушек Слизерина. Те из первокурсников, кто плохо писал пером или был слаб в математике, в обязательном порядке занимались в кружке каллиграфии и счёта, который вела профессор Вектор. Полёты в расписании были дважды в месяц, по субботам, и тоже, как ни странно, представляли собой весьма унылое зрелище. Первокурсников учили правильно падать с метлы, вовремя распознавать, что метла была неисправна или проклята, а ещё – правильно дышать, потому что насыщенность кислорода зависела от высоты. Можно было, конечно, использовать чары головного пузыря, как при нырянии, но если в воде от этого просто незначительно проседало качество зрения, в полёте, когда была важна четкость и скорость реакции, это могло быть критической помехой. В самом конце урока желающим разрешалось сделать круг по стадиону под надзором мадам Хуч, сразу ловившей тех, кто хотел «погонять», а летать в таких условиях, как утверждал Сириус, было ещё хуже, чем не летать совсем. Самым загадочным предметом первые две недели была Защита, которой в расписании просто не было, потому что преподаватель где-то задерживался. Ходили слухи, что в этом году дисциплину решили попросту упразднить, кто-то делал ставки о причине задержки, но толковой информации ни у кого не было, так что первый урок с профессором Руфордом Эван ждал с довольно непривычным для себя энтузиазмом и жаждой новизны. Обо всех остальных профессорах он уже давно знал от старших или по памяти прошлого мира, о новом преподавателе было известно только имя. На третью неделю профессор действительно появился, но у первокурсников пара с ним была только в пятницу, так что прежде, чем идти на урок, все успели наслушаться впечатлений более старших учеников. Мнения, конечно, разделились: для кого-то в преподавании было слишком много теории, кто-то в целом не оценил учебную программу и цели курса, некоторые слизеринцы фыркали, потому что преподаватель был, во-первых, полукровкой, а во-вторых – не то бывшим работником ДМП, не то временно отстранённым от дел штабистом мракоборцев. В общем, явно не тем, кто уважал их постулаты. Лично Эван по чужим словам составил мнение, что волшебником и борцом с преступностью Сиван Руфорд был хорошим, можно даже сказать, отличным, но вот в его преподавательских навыках стоило усомниться, потому как раньше тот к отрасли образования никакого интереса не проявлял и в учительской деятельности замечен не был. В общем, пятницу Эван действительно ждал. Хотелось уже своими глазами взглянуть на этого странного мага. — Вы все - волшебники, — начал профессор Руфорд, когда перешептывания смолкли, и дети, наконец рассевшись по местам, были готовы внимать. — И, конечно же, у вас всех есть волшебная палочка, благодаря которой вы творите волшбу. Поднимите руку те, кто знает хотя бы одно заклинание, хотя бы в теории. Вся аудитория, разумеется, подняла руки, даже магглорожденные студенты. В теории каждый из них знал как минимум четыре заклинания: одно по урокам Чар, ещё два – по лекциям Трансфигурации, последнее – из практических занятий по Гербологии. Другой вопрос, конечно, как хорошо их могли применять, но Эван сомневался, что профессор был заинтересован в наглядной демонстрации. — Чудесно, очень рад, можете опустить руки, — кивнул профессор Руфорд, хотя особой радости в его голосе не услышала бы и летучая мышь. Действительно не став просить кого-то опозориться перед всем классом, то есть, разумеется, продемонстрировать какое-то колдовство, он прищурился, окидывая пытливым взглядом аудиторию. — Теперь поднимите руку те, кто знает какое-то боевое заклинание. И я не имею в виду сглазы вроде удлинения зубов или ватноножного. Они действительно могут сильно помешать в бою, но умелому магу создадут лишь временное неудобство. Я говорю именно о заклинаниях, способных нанести другому человеку существенный физический урон. Рук поднялось заметно меньше, из всей аудитории лишь четверть учеников обладали нужными знаниями, остальные лишь неуверенно переглядывались, вряд ли понимая, к чему ведет преподаватель. Эван, конечно, был в числе первых, но понимал не больше, чем вторые, так что урок в принципе обещал быть интересным. По крайней мере, лучше, чем практически все уроки в хронологии оригинального повествования, как он смел надеяться. — Что ж, большего я не ожидал, — профессор Руфорд кивнул, прошёлся взад-вперед на свободном от столов участке кабинета, а затем махнул палочкой, и лежавший в желобке под доской мел сам поднялся в воздух. Была ли это разновидность чар, используемых на Прытко-пишущих перьях? Мелок крупными, немного витиеватыми буквами вывел на доске «меры защиты». Это, пожалуй, было довольно логичной темой для первой лекции у таких малышей. Разобрать какие-то базовые понятия, которые не опираются на определенную разновидность тёмных существ. — Сегодняшнюю лекцию мы посвятим способам, которыми вы можете обезопасить себя, — вторя его мыслям, сообщил профессор, дождавшись, пока мел закончит писать. — Те, кто не поднял руки во второй раз. Предположим, что ваши сокурсники действительно знают боевое заклинание и способны разобраться с нападающим, безупречно его применив с первой попытки. А что будете делать вы? С пару минут царила тишина. Дети вновь неуверенно переглядывались, Эван же, избавленный от необходимости размышлять над ответом, получил возможность рассмотреть учебный класс получше. Кабинет не отличался особой задекорированностью, пусть и было видно, что за ту неделю, что профессор Руфорд провёл в школе, он постарался украсить голые каменные стены. Украшениями, правда, это было назвать сложно, довольно внушительную часть свободного пространства занимали плакаты с разнообразной нечистью в разном состоянии целостности. Чего только стоил схематично изображённый оборотень, которого насквозь пронзал мечом средневековый рыцарь. Или довольно графичный рисунок чьих-то внутренностей с подписями, например, какой из органов использовался в зельеварении. Были, конечно, и более информативные изображения, вроде различий русалок в разных водоёмах мира, но они как-то терялись на фоне подобного колорита. Ещё были постаменты, преимущественно в задней части аудитории, на которых лежали какие-то черепа, покрытые рунами, и разная мелочевка, так явно кричащая «на мне лежит проклятие», что Эван был совершенно уверен — это бутафория. — Я з-запущу в него заклинанием для удаления волос? — немного заикаясь, произнесла в итоге какая-то девочка, имя которой он не мог вспомнить. — Меня мама н-научила. Эван вздрогнул, отвлекаясь от созерцания, и невольно приподнял бровь. Не то чтобы он ждал какого-то определённого ответа, но это, пожалуй, всё же было ново. Её сосед по парте хихикнул, отчего несчастная девочка залилась краской, однако профессор смерил весельчака строгим взглядом, вынуждая смолкнуть, а затем кивнул. — Очень хорошо, пять баллов Рейвенкло за смелость и изобретательность, мисс... — Дирборн, сэр, Майтли Дирборн, — явно приободрившись, ответила та. — Твой старший брат, Карадок Дирборн... Седьмой курс, Гриффиндор, верно? Далеко пойдет малец, — вдруг сказал профессор Руфорд, подойдя к столу. — Спасибо, сэр, — вновь смутившись, ответила, точно, Майтли и плюхнулась обратно на стул, сразу же получая поздравления за заработанные баллы. Профессор кивнул и сделал пометку в журнале, после чего вновь махнул палочкой, чтобы мел вывел на доске, под заголовком и чуть левее, «использовать фантазию». По аудитории пронесся шорох пергамента и скрип перьев, кто-то решил начать вести конспект, Эван же на всё это дело пока что взирал весьма скептически. Вряд ли, когда на тебя попрёт какая-то страхолюдина, в голову придёт первым делом такое мудрёное заклинание, а если и придёт, кто сказал, что есть время его выговорить? — Итак, мисс Дирборн высказала неплохую теорию, пусть в силу неопытности и не учла, что существуют тёмные твари, у которых полностью отсутствует волосяной покров. Например, инфери, ожившие мертвецы, не имеют ни бровей, ни ресниц, а даже если бы и имели, чары не оказали бы на них никакого эффекта, потому как боли инфери не чувствуют, — дождавшись, пока всё внимание вновь будет сконцентрировано на нём, продолжил профессор. — Зато против какого-нибудь оборотня это действительно может сработать. — Извините, сэр, — Эван всё же поднял руку, едва заметно морщась, когда все головы тут же повернулись в его сторону. — Я не думаю, что при столкновении с кем-то вроде оборотня у меня будет время вспоминать эти чары, а затем накладывать их. У косметических заклинаний обычно довольно сложный жест из-за тонкости манипуляции. Если на меня будет бежать оборотень… — Ваше имя, молодой человек? — поняв, что он не собирается продолжать, позволяя сокурсникам додумать фразу самим, уточнил профессор Руфорд. — Эван Розье, сэр, — поднявшись, чтобы ответить, Эван слегка поклонился, а затем вернулся на место. — Очень верное замечание, мистер Розье, два балла Слизерину, — профессор кивнул и позволил себе небольшую улыбку, приятно преобразившую лицо, опять сделал пометку в журнале, а затем сфокусировался вновь на всём классе. — В таком случае, скажем, вас решает атаковать не оборотень, а... стая пикси. У них, конечно, есть какое-то количество волос, и они не столь смертельны и быстры, как оборотни, но пока вы будете колдовать, пикси десять раз успеют до вас добраться и выхватить палочку. К тому же, чары, предложенные мисс Дирборн, воздействуют на небольшой участок кожи, если мы говорим о действительно тонких манипуляциях, верно я понимаю? Майтли, родители которой явно были любителями преданий бриттов, кивнула. — Не больше пары дюймов, сэр. Хотя если плохо контролировать заклинание или думать о чем-то другом, можно хватить лишку... И жест правда очень сложный, я несколько дней его разучивала. — Замечательно. То есть заклинание по площади ударить не сможет, а действительно прицелиться времени не будет. В таком случае, кто мне скажет, как он будет действовать в этой ситуации? — обратился ко всему классу профессор Руфорд, и тут словно бы прорвало плотину. Дети наперебой предлагали варианты, осмелев и стремясь отличиться. Кто-то решил, что ослепит их очень ярким Люмосом, кто-то наколдовал бы струю воды, чтобы сбить всю стаю, ещё одна девочка с Рейвенкло с самым невинным видом предложила оторвать их крылья заклинанием для ощипывания птиц, отчего всех передёрнуло. Профессор, кажется, поняв, что этот фонтан креатива пора бы остановить, выдал каждому отвечавшему по баллу и жестом призвал всех к молчанию. — Хорошо, вижу, что с фантазией у вас проблем нет. Но давайте представим, что на вас напала не стая пикси, а тёмный волшебник. Конечно, в его отношении всё ещё можно попытаться использовать всё то, что вы предложили. Но обычно самым первым заклинанием, если противник не стремится вас убить, будет Экспеллиармус. Кто-то может сказать мне, что это за заклинание? — уточнил он у разом притихших учеников. Ну да, злой колдун, какой-нибудь некрос или хаосит – это вам не сфинкс начхал, пришибёт и не заметит, если вы ему не нужны для каких-то особых целей. От воспоминаний Эвана даже передёрнуло, а ход мысли наверняка отразился на лице, потому как Регулус на пару секунд ободряюще сжал его ладонь, а затем поднял руку. — Это обезоруживающее, сэр. Оно выдёргивает палочку или то, что я держу в руке вместо неё, и откидывает в сторону того, кто сотворил это заклинание. — Чудесно, два балла Слизерину, мистер Блэк, — кивнул профессор Руфорд, но, к счастью, не стал добавлять ничего про семейные связи. Немного повеселевший Эван только смешливо фыркнул вполголоса — «ага, породу сразу видно, это я один такой захиревший, никто не узнаёт». Впрочем, на других Розье он действительно не очень походил из-за того памятного выброса в детстве, да и других Розье в Хогвартсе просто не было, чтобы проводить сравнительный анализ. Но Регулус, настоящий товарищ, не стал к этому цепляться, а только вздохнул. — Наверняка ему просто Цисси рассказала, — буркнул он немного сконфуженно. — Как и пояснил мистер Блэк, это заклинание может выбить палочку у вас из рук, — тем временем продолжил вещать профессор. — Если вы, как и большинство магов небоевых специальностей, не сумеете вовремя поставить щит и сделать его достаточно сильным, чтобы выдержать атаку очень сильного волшебника... Вы останетесь безоружны. Он ненадолго умолк, позволяя всем осознать сказанное, а затем, удостоверившись, что достиг нужного драматического эффекта, продолжил более тихим, вкрадчивым голосом. Стоило отдать должное, заинтересовать слушателей и вовлечь их в историю профессор Руфорд умел мастерски. Даже не верилось, что такой талант пропадает в застенках силовых структур. — Это возвращает нас к самому началу урока. Вы все – волшебники, разумеется, каждый из вас учит новые заклинания и ежедневно тренируется колдовать. Но забрать палочку, кто ты без неё? — Гений, миллиардер, плейбой, филантроп, — как на духу выдал Эван, постаравшись приглушить свой голос, однако в звенящей тишине, установившейся после вопроса профессора, его слова прозвучали громом средь ясного неба. Регулус, несколько привыкший к его сумасбродности, только тяжело вздохнул, Роб за соседней партой уставился на них выпученными глазами, а по аудитории пошли смешки. Эван сомневался, что эти пуритане вообще были в курсе, кто такие «плейбои», в то, что отсылку кто-то узнал, он не верил вовсе, но признавал, что для других ситуация представлялась комичнее, чем для него самого. — Повторите, мистер Розье, — приподняв брови, уточнил профессор Руфорд. Лицо его было непроницаемо, не получалось сказать, как именно он отреагировал, если отреагировал вообще. — Я сказал, что всё ещё останусь магом, — собрав в кулак всё своё самообладание, как можно более невинно повторил Эван, надеясь, что профессор действительно просто не расслышал сказанное, ведь их разделяли добрые две трети кабинета. На всякий случай он как можно более очаровательно улыбнулся. — И из этого следует..? — протянул тот, жестом намекая продолжить мысль. — Что я всё ещё могу сражаться, не опираясь на помощь палочки в фокусировке энергии, — немного растерявшись, Эван ответил первое, что пришло в голову, продолжая улыбаться и делать вид, что всё так и должно было быть. В конце концов, этот ответ не был ошибочным, пусть и требовал некоторых допущений, но раз уж не этом уроке он вспоминал тот случай, можно было даже пример привести. Профессор Руфорд кивнул и слегка улыбнулся в ответ, хотя был явно не слишком доволен ответом, а после отвернулся к доске. Баллами на этот раз не наградил, пожадничал, видимо, за нарушение дисциплины в классе. Но на баллы Эвану было всё равно, а улыбка действительно превращала профессора из сурового, хмурого мужчины в мужчину пусть всё такого же сурового, но гораздо более симпатичного, так что заочно Эван ему простил вообще всё, кроме поедания котят на завтрак, если вдруг профессор этим увлекался. После занятия он, крайне довольный, вернулся к исследованию библиотеки. Выходные пролетели быстро, а вся последняя неделя сентября прошла как в тумане. Его мозг большую часть времени напоминал желе: Эван двигался, но словно бы по инерции, когда склизкую желейную массу чем-то толкали, а она в ответ подрагивала. Он ел, говорил, делал простенькие домашние задания, больше похожие на конспектирование прошедших лекций. В голове было тяжело и пусто, словно кто-то набил череп ватой, а затем накрыл кастрюлей, отчего даже звук собственного голоса звучал будто бы со стороны, эхом. Бессонница вальяжно помахала ему рукой в вечер четверга, в пятницу Эван отговорился плохим самочувствием и из кровати встал, только чтобы дойти до медкрыла. Видок у него, должно быть, и правда оставлял желать лучшего – мадам Помфри без колебаний выдала разрешение остаться в постели на остаток дня, чему Эван без колебаний последовал. В воскресенье наконец удалось уснуть, но засыпал он с крамольным желанием глаза больше никогда не открывать. Всё это так ужасно утомляло.