По эту сторону ожидания

Oh, 'cause I keep diggin' myself down deeper

I won't stop 'til I get where you are

I keep running, I keep running, I keep running

Halsey — Graveyard

* * *

Марк нервничает, и Иво легко это замечает. Они знакомы слишком давно и связаны слишком тесно, чтобы не читать друг друга. Годы, проведенные рядом, общие цели и дело крепко сплели их жизни, и обычно Марка это ничуть не тревожит. Сегодня редкое исключение. Иво пьет чай — до Марка доносится непривычный копченый аромат, но он не настолько разбирается в чаях, чтобы определить сорт. Он внимательно слушает отчет, затем кивает на кресло напротив. — Ты сегодня едешь? — без предисловий спрашивает он. — Во сколько? — После четырех, — неохотно отвечает Марк, почти падая в кресло. — Все документы готовы, заберу ее домой. — Так сразу, без встречи? — Иво удивленно приподнимает бровь. — Я и так знаю ее… мы оба ее знаем. — Марк говорит это после паузы. Потому что они оба следили за судьбой этой девочки, пусть и издалека. Это единственный ребенок Марка. Дочь, которой у него не должно было быть. Дочь, которая должна была родиться у Летиции. Иногда по ночам он думал об этом, слушая ровное дыхание жены — не подозревая, что творится у нее в голове, — и представлял их жизнь с ребенком в этой просторной, слишком правильной квартире. Они хотели детей. Он, как ему казалось, даже больше, чем она. Но не получалось. Теперь Марк почти рад, что Летиция так ни разу и не забеременела. Единый уберег, не иначе. Или он просто еще не знает о своей жене всего — и она принимала контрацептивы тайком. В своем браке он был уверен. В нем не было ярких чувств, да, но он был надежным и спокойным. Она выглядела довольной, он возвращался домой без тяжести. Они не были пылкими любовниками, но и не стали чужими. Просто муж и жена, которым хватало приязни, чтобы жить вместе и делить постель без внутреннего сопротивления. И все же, возможно, это было иллюзией. Когда он допрашивал Летицию, он боялся, что она выплеснет ему в лицо годы накопленного недовольства. Но нет. Она вела себя достойно и спокойно, приняв поражение с удивительной выдержкой. Не насмешничала, не умоляла, не читала моралей — отвечала сухо и по делу. И лишь в самом конце, когда им предстояло расстаться навсегда, она на мгновение схватила его за руку. Сжала изящными пальцами, теми самыми, что так часто цеплялись за его плечи во время секса. — Мне жаль, что так вышло, — тихо произнесла она и коснулась губами его щеки. Марк знал, что провожать ее на казнь будет больно. Он знал, что видеть ее повешенной будет еще больнее. Она тоже это знала. — Не приходи, хорошо? Ты не обязан. А мне будет легче, если мой муж запомнит меня живой. В этот момент Марк понял, что так и не узнал Летицию. Потому что не ожидал от нее доброты. На казнь он не пришел, но потом проследил, чтобы тело ее похоронили рядом с родителями. Этого она заслужила, даже несмотря на все, что натворила. — Марк? — голос Иво вырывает его из воспоминаний. — Едешь один? Уверен, что стоит? — А кого мне взять с собой? Приора? — Марк качает головой и трет виски. — Или Стоуна? — Бери Рид, — шутит Иво с совершенно серьезным лицом, но тень улыбки залегает в уголках губ. Посторонний бы не заметил, но Марк не посторонний. — Вы же подружились. Так трогательно друг за друга переживали. Марк хмуро смотрит на Иво, борясь с желанием по-детски чем-нибудь в него швырнуть. Не пристало им, взрослым мужчинам, так себя вести, тем более в кабинете приора, когда за дверью полно народу, пусть этот народ и состоит сплошь из доверенных и приближенных лиц. — Знаешь, это ты сам можешь таскать с собой Рид сколько хочешь, мне ее компания не нужна. — Зря ты так. Она прекрасно умеет снимать напряжение. — Ты понимаешь, как это звучит? — ухмыляется Марк, не в силах удержаться, чтобы не подловить Иво на оговорке. — При ней такое не скажи, не посмотрит, что ты приор, и зарядит промеж глаз. — Я имел в виду ее очаровательную непосредственность, с которой вот уже который месяц борется Гектор, идиот, — закатывает глаза Иво. — Но Лу правда может и… зарядить. — А потом тебя отравит ее парень. Ты видел его глаза? Иво невольно бросает взгляд на ящик стола. Марк вспоминает, что это ведь Лу нашла где-то для него лекарство, и легко предполагает, что сделала она это через своего парня. Марк все еще недоволен, что Иво согласился на такую авантюру. Это сейчас они не сомневаются в Рид, а тогда… — Кстати, дал бы ей отпуск, — вспоминает Марк, что хотел сказать Иво. — Я про Рид. — А что такое? — У нее нервы скоро сдадут. Не забывай, что, в отличие от Стоуна, у нее ни опыта, ни подготовки толком не было перед всем случившимся. — Я предлагал, но она отказалась. — А ты не предлагай, — Марк поднимается на ноги и одергивает ворот рубашки. — Предлагает он… перед фактом поставь. Уж за это она точно тебе не зарядит. — Пошел? — Да. Мне еще надо дела закончить и успеть к пяти в приют. Не хочу опоздать из-за пробки. Иво кивает ему и просит позвонить, когда девочка будет уже дома. Марк кивает, но на пороге оборачивается. — Люси. Надо привыкать так ее называть. Надо привыкать к тому, что это не смазанная фотография в документах Марка, спрятанная среди ненужных бумаг в шкафу у него в кабинете — единственное возможное допущение — и не безликий человек, с которым он делит половину ДНК. Это его дочь, их с Джейн. Марк знает, что девочка умная и спокойная: у нее хорошая успеваемость в школе, есть спортивные достижения, а еще она поет. Он читал отчеты, которые передавал ему Иво, и помнит каждый почти наизусть. У Люси аллергия на орехи и непереносимость лактозы. В семь лет она лежала в инфекционном отделении с отравлением, в двенадцать ей удалили аппендицит, а в тринадцать — вынуждены были отстричь длинную косу, которая загорелась из-за неудачного проявления псионических способностей одного из воспитанников интерната. На конкурсе Люси пела «Salve Regina» и заняла второе место, а до этого первое с «Veni, veni, Emmanuel». Марк понятия не имел, нравятся ли ей на самом деле такие песни или это было лишь ради того, чтобы понравиться жюри. К интернату он подъезжает в половину пятого и еще пятнадцать минут просто сидит в машине, глядя в одну точку. В новой квартире, куда он переехал после казни Летиции, уже обустроена комната для Люси. Пока немного безликая, чтобы девочка сама могла добавить в нее краски, но со всем, что может ей понадобиться в первые дни. Рядом — хорошая школа, парк и развлекательный центр. Хороший район, где живут приличные люди. Он надеется, что новый дом ей понравится. Он надеется, что и сам ей понравится. Марк делает глубокий вдох, выходит из машины и заставляет себя подняться по ступеням крыльца. Он не трус, чтобы давать задний ход. Только не сейчас, когда все уже решено. Если он это сделает, то Джейн, наверное, восстанет из пепла и убьет его. Марк помнит характер своей любовницы — не возлюбленной, как ему кажется, иначе потерять ее было бы куда больнее, — но женщины, которая со временем могла бы ею стать, — и ее жертву ради Люси. Он не вправе подвести ее. Директор встречает его вежливой улыбкой и рукопожатием, воспитательница — сдержанным кивком. Они рассказывают о Люси, пока идут по коридору к комнате ожидания, где находится девочка. Марк почти не слушает: он и так все знает, а когда они заходят в просторное помещение, голоса окончательно превращаются в белый шум. Люси оборачивается и вежливо улыбается, но взгляд у нее такой же настороженный, как у Джейн. Ей четырнадцать лет — она уже не ребенок, чтобы слепо радоваться удочерению, но еще и не взрослая, чтобы ждать от мира только плохого. Марк рассматривает ее, отмечая, что она похожа и на него, и на Джейн: материнские глаза и брови, его нос и губы. Люси чем-то напоминает ему даже не мать, а его собственную мать — будто он смотрит на фотографии, где та еще школьница, только что окончившая обучение. — Здравствуйте, месье, — говорит Люси, когда они остаются одни. — Это же вы решили меня забрать? — Ты видишь здесь кого-то еще? — Марк слегка наклоняет голову. Девочка повторяет его жест, но, скорее всего, неосознанно. — Нет. Но я не видела своего приемного отца, так что вы вполне можете оказаться и водителем. — Тебе сказали, кто станет твоим отцом? — Месье Марк Жонсьер. — Не искала мои фотографии в сети? — Искала, но на них вы выглядите по-другому, — Люси чуть улыбается. — Можно вопрос? — Разумеется. Она смотрит на него несколько долгих мгновений, затем сцепляет руки в замок и хмурит брови. — Зачем вам понадобился ребенок? — Всегда хотел стать отцом, — почти честно отвечает Марк. — Но с бывшей женой у меня не сложилось… во всех смыслах. Заводить семью только ради этого я не хочу. Мне уже сорок, и совершать новые ошибки несолидно. — Поэтому решили взять подрощенного? — Ты говоришь так, будто ты щенок… Но да. Что мне делать с младенцем? Люси задумчиво кивает. Ее плечи немного расслабляются, а улыбка становится более искренней. — Вы странный. — Мне это уже говорили. — Можно я пока не буду называть вас отцом? — Конечно. Ты меня даже не знаешь. — Я умею печь. Вы любите булочки с корицей? — Очень, — врет Марк. На самом деле он терпеть не может сладкое. — Я вам испеку. Марк кивает, стараясь понять, как себя вести дальше. Может быть, ему и стоило взять с собой Рид. Она бы уже что-нибудь сморозила в этот момент и разрядила ситуацию. — Я тебя забираю сегодня. — Знаю. Я готова. — Прощаться ни с кем не будешь? — Уже со всеми попрощалась, — она тянется к сумке, которую Марк раньше даже не заметил. — Давай я. В одну руку Марк берет сумку Люси — легкую, вещей у нее немного, — а в другой вдруг оказывается узкая ладонь дочери. Его дочери. Марк чуть крепче сжимает ее и невольно улыбается.