Не бьется

Больше всего Евгению Юрьевичу нравилось, что Вербицкий в гостиной снимал пиджак. Не дожидаясь конца игры, едва даже дождавшись ее начала, будто в нем постоянно топила мощная паровая станция. Действие это он совершал без ребячества — аккуратно сворачивал пиджак и вешал на спинку стула, — но и без лишнего смущения. Смущение Вербицкому в принципе не было присуще, он состоял из смеси гравия и ледовой крошки. Дамы побаивались его. Да и остальной кружок, за исключением нескольких близких товарищей, считал уж больно норовистым и надменным. Евгений Юрьевич же правильно различал в этой надменности скуку, хотя к близким товарищам не принадлежал. Более того, за целый год жизни Хоффманских вечеров Вербицкий и Кретов едва ли трижды обменялись взглядами. Александр Саввич, без пиджака, всегда играл в шахматы в дальнем зале. Евгений Юрьевич же предпочитал бридж, что, впрочем, давало ему отличную смотровую площадку на Александра Саввича, сбоку, через пролет — он ни разу не был замечен. Смотреть на Вербицкого было приятно вовсе не из-за пиджака. Вернее, не из-за отсутствия на нем пиджака, хотя и в таком виде Александру Саввичу было что предложить зрителю. Кретов любил его скуку, отстраненное выражение лица, блуждающий по верхушкам голов взор. Его снисхождение к посредственности, с которой свыкся. Вербицкий словно бы перестал ожидать чудес от мира, смирился с его глупцами, поборниками популярных идей, малодушными властями предержащими, но смирился без злобы. В этом Кретов различал редкое благородство и с удовольствием рассматривал Александра Саввича за игрой, или когда тот шел ледоколом по гостиной, холодной аурой раздвигая толпу. О своей непопулярности Вербицкий не сожалел, наоборот, это приносило некоторое облегчение — отпадала необходимость светских бесед. Создавшейся обстановкой он был вполне доволен и бывал у Хоффманов постоянно. — Ну, ферзю лупи! Чего ты ждешь? — раздался крик от шахматного стола, и Кретов поднял голову. Виньшин заглядывал на доску из-за спины второго игрока, махал рукой. Этот игрок обернулся и что-то сдержанно прокомментировал, вероятно, что после отданного ферзя Вербицкий пойдет ладьей или конем, и это будет последний ход партии. Александр Саввич не уделил Виньшину никакого внимания, продолжая смотреть на доску, опираясь виском на указательный палец. Виньшин был знатный паяц и буян, но даже очевидное раздражение в свой адрес его не обижало. Как обычно, уличенный в ерунде, он выхватил из вазочки горсть земляных орехов, подбросил вверх один, потом другой, и словил их по очереди ртом. В его представлении, это был умопомрачительный трюк. Затем Виньшин, охладевая к игре морально, решил охладиться и материально, и приблизился к подносу с оранжадом, только что вплывшим в зал в прелестной ледяной дымке. Партия была тут же закончена (видимо, неубитый ферзь равно усугубил), и спустя минут пять Вербицкий попрощался со своими и направился к выходу. Евгений Юрьевич дождался конца своей игры и лениво прогулялся в парадную, надеясь, что еще, может быть, успеет бросить взгляд на Александра Саввича в прихожей, в цилиндре и перчатках, но того нигде не было видно, и лакеев не было — наверное, как раз сажают его в экипаж. Тогда Кретов прошел через коридор и толкнул дверь в туалет. Он все-таки увидел Вербицкого, в цилиндре и перчатках, и зрелище это было бы и вправду захватывающим (каштановые завитки из-под полей, строгость белой кисти), если бы Александр Саввич не сидел верхом на бьющемся в судорогах Виньшине и не сжимал строгой белой кистью его горло. Впрочем, захватывающе оно было и так. Несколько мгновений Кретов стоял с раскрытым ртом, потом плотно закрыл за собой дверь. К этому времени Виньшин издал последний стон и затих, Вербицкий поднялся, отступил от трупа на шаг и встряхнул рукой, только что бывшей на горле погибшего. — Гадство, — проговорил он с досадой. Распростертый Виньшин словно бы возникал каждую секунду снова и снова и выбивал себя на сетчатке Кретова, отсчитывая время. На пятой секунде Евгений Юрьевич оторвал взгляд от тела и поместил его на Вербицкого. Тот возвышался рядом, с прежним холодным лицом, ничего не объясняя и не пытаясь никак действовать. Кретов отворил дверь, отступил на шаг и выглянул в коридор. — Лакеев нет. Идите скорее! Александр Саввич тоже оторвал взгляд от Виньшина и колко, ледовито бросил его в Кретова. — Идите же, — повторил тот, — я ничего о вас не скажу! Евгений Юрьевич ухватил Вербицкого за локоть и вытолкал в коридор. Тот не стал спорить, дал темп и вскоре вышел за дверь. Отсчитав шестьдесят секунд, Кретов позвал лакеев и сообщил им о найденном в туалете Виньшине. *** Расследование установило, что Виньшин скончался от удушья, а следы на его горле дали понять: удушился он не самостоятельно. Никто пока еще не был задержан, свет бурлил, и Евгений Юрьевич, вдоволь наотвечавшись на вопросы следователей и товарищей, сидел дома. Был вечер седьмого дня, когда Егор отворил дверь и принес визитку Вербицкого. Приглашенный в гостиную, Александр Саввич первым делом насадил хозяина на ледяную иглу взгляда. Кретов гостеприимно указал на противостоящее кресло у небольшого столика, за которым сам читал под люстрой и тремя свечами. Гость расположился, держась прямо, однако без вызова. — Я до сих пор не получил от вас никакого письма, — сухо проговорил он. Евгений Юрьевич медленно закрыл “Критику практического разума” и отодвинул в сторону. — Какого рода известий вы ожидали, Александр Саввич? — Очевидно, названной суммы. Кретов осмотрел манжеты своей рубашки, вздохнул и осыпал лицо гостя короткими беглыми взорами: темные кудри, отдающие медью в электрическом свете, прямой нос, мягкий подбородок и скулы — в сущности, очень нежное лицо, странно даже, что его хозяин смог придать ему такую холодность и резкость. — Вы, значит, приняли меня за мерзавца? — Кем еще может быть человек, покрывающий убийство? Кретов взял паузу. Потом спокойно ответил: — Вашим товарищем. — Товарищем? — усмехнулся Вербицкий. — Мы с вами и словом не перемолвились. Конечно, я видел вас у Хоффманов, но ведь этого еще не достаточно для сокрытия преступления. Значит, вы чего-то хотите. Скажите прямо. — Знаю, Александр Саввич, в это трудно поверить… — Кретов поднялся, подошел к камину и поворошил треснувшие поленья. — Но мне этого оказалось вполне достаточно. Я наблюдал за вами с удовольствием, заметил вас на первом же вашем визите у Хоффманов, по-моему, вы очень выделяетесь из толпы. И ваши характерные черты я тоже увидел. Вашу твердость и милосердие в этой твердости, неспособность льстить, выдержку в споре, вашу скуку, которая мне особенно дорога, потому что, мне кажется, я хорошо понимаю ее. Вербицкий смягчился чертами, но осторожности не утратил. — Отчего же вы ни разу не подошли ко мне? Кретов неопределенно взмахнул рукой, возвращаясь назад к дивану. — Как-то не пришлось к делу… У нас с вами разные круги, некому было нас представить. К тому же, ваш образ дает понять, что вы не склонны к контактам, и я уважал ваше право. Александр Саввич задумался. — Все-таки, никак не бьется, Евгений Юрьевич. — Не бьется? — Кретов не удержался и улыбнулся. — Нет… Если бы я увидел своего товарища на месте, как увидели вы… Я бы не отпустил его без расспросов. А вам я даже не товарищ. Вы, быть может, какой-то услуги хотите? — Вы уж в третий раз мою честь задеваете… в моем собственном доме. Еще теперь и товарищем называть отказываетесь. Вербицкий поводил желваками, хотя и заметил несерьезный тон. — Приношу за это извинения… — Во-первых, расспрашивать вас значило бы заставлять оправдываться, а это низко. Во-вторых же, незыблемость и строгость вовсе не подразумевают жестокости, и я не верю, что вас могла обуять вспышка такой злобы. Для себя я списал произошедшее на какой-то необыкновенный случай и решил, что это не мое дело. Александр Саввич долго всматривался в Кретова — острые, темные глаза того не лукавили, он оставался спокоен и рассудителен. Как удивительно, подумал Вербицкий, за все время я ни разу не обратил на него внимания. А ведь как хорошо он себя держит! — Все это звучит отменно, и я должен быть вам признателен. Но не рассчитывайте на мою благодарность. Я ни о чем не просил вас, и потому ничем не обязан. Лицо гостя пошло розовыми пятнами, отчего в самом Евгении Юрьевиче поднялась теплота и кротость. — Я ведь это и не для вас сделал. Мое решение сложилось из убеждений, и сложилось быстро и без сомнения. Я повел себя, как мне представлялось по справедливости. Это мой поступок, и вы не несете за него ни ответственности, ни вины. Раскрасневшийся Вербицкий еще некоторое время взирал на Кретова, пытаясь вобрать смысл всего сказанного и не вполне доверяя этому диковинному человеку, затем поднялся, откланялся и вышел. *** Постепенно вечера у Хоффманов возобновили привычный ритм — никакая смерть не могла противостоять полноте жизни. Спустя две недели разговоры о Виньшине смолкли, хотя время от времени судебный следователь напоминал о себе то одному, то другому. К тому же, погода наконец переломилась на весну, вокруг заблагоухало и зазвенело. Кретов не удивился, однажды увидев в зале Александра Саввича. Причины более не появляться здесь оказывались исключительно сентиментальными. Противоположные аргументы перевешивали, будучи практическими и в большинстве. Внезапная смена привычки могла привлечь внимание следствия. Да и не было в Петербурге больше такого удобного места с уравновешенной публикой, где не требовалось бы непременно блистать, болтать зря и играть в “свет”. Так объяснял себе Евгений Юрьевич, чтобы заглушить поднимающуюся вдохновенную волну. Не все прежние были на месте, иногда в бридж не набиралось четырех, так что в другом конце зала устроили еще одну шахматную доску, и Кретов поигрывал по настроению. Однажды он расставил фигуры, поднял голову и увидел перед собой Вербицкого, двигающего белую пешку на Е4. — Здравствуйте, Евгений Юрьевич, — бросил тот негромко, взгляд — привычно и холодно — на доске. Разыграли одну, черные одержали довольно быструю победу. Перевернули доску, начали вторую. Затянули — Вербицкий стартовал лихо, но застрял, не желая повторно опрокидывать своего короля и безнадежно ища выход. Наконец, набрался смелости и преклонил корону. — Два-ноль у Кретова! — крикнул кто-то из своих столу напротив. — Ну, это еще не считается, — прокомментировал Евгений Юрьевич, снова расставляя. — Как это, не считается! — возмутился Вербицкий. — Это Вы, Александр Саввич, меня еще на зуб брали, проверяя, могу ли я против неожиданных уловок, потому у вас несколько опрометчиво выходило. Двое мужчин ненадолго столкнулись взглядом. Вербицкий все тщился понять, что за человек перед ним. Кретову не было еще сорока, в разговоре его никогда не чувствовалось жесткости, а впечатление от него создавалось самое твердое. То вдруг внезапно озарит его детское, ласковое выражение, пропадающее так же неожиданно, как пришло, теряющееся где-то в промежутке небрежного взгляда на часы или в окно. Александр Саввич и правда вел себя несколько резко, пробуя на зуб, всяко подступаясь к новому знакомому, ожидая от него неприятного выпада. Неделя сменяла неделю, они все молча играли в шахматы, а потом расходились, не сказав и двух слов. Вербицкий хотя бы не терял достоинства — догонял по счету. *** Неприятного выпада так и не последовало. Наступил май, и Александр Саввич нашел себя смущенным и рассеянным, даже у его ледокола несколько обмелел фарватер, и толпа расступалась уже не так широко. Скуку сменило мучительное замешательство. В один из теплых, хмельных от цветения вечеров, Вербицкий ощутил в себе небывалый душевный порыв и, поддавшись ему, почувствовав, что он может как-то разрешить всю неясность, вылетел из дому и взлетел на порог Евгения Юрьевича. Незамедлительно он был впущен в гостиную, где стоял накрытый к чаю стол. Принесли второй прибор. Кретов сразу заметил рассыпавшийся чуб и необычайный, отчаянный блеск в глазах. Сердце его дрогнуло, а рука твердо разлила в две рюмки коньяк. Первую рюмку Вербицкий опрокинул залпом. — Уж два месяца прошло, — резюмировал он. — Значит, вы и правда ничего от меня не хотите. А если хотите, скажите сейчас! “Чтобы вы были, Саша. Чтобы вы были,” — отметил про себя Кретов, а внешне обратился к гостю с молчаливым вниманием. — Тогда я хочу рассказать, что произошло в тот день. Ни одной живой душе я не говорил. Вас не обременит это, скорее, снимет бремя. — Никакого бремени я на себе не чувствую, Александр Саввич. — Все равно. Признаться честно, никому не рассказывал я не из какого-то принципа, а потому просто, что никто бы мне не поверил. Вам же никакой разницы нет — верить мне или не верить, поэтому вы выслушаете меня, — он коротко перевел дух. — Я ведь собрался уже уходить, был одет и ждал экипажа, да никого не было — схватил мороз, и извозчики обычно прибывают к часу разъезда, а я уходил раньше. Вот и решил, прогуляюсь пешком. Зайду только на дорожку… В дверях встретил Виньшина, и пока снимал перчатки в умывальной, он принялся снова болтать, да я не слушал. Мельком только увидал в зеркале, как он балуется, бросает подтаявшие льдинки из пустого бокала с оранжадом и ловит их ртом на манер, как ловил орехи. Он все так же был там, когда я вышел, чего-то трясся, корчился, как он это обычно делает, думал я. Вообще я мало что думал, я привык не обращать на него внимания. Уже умыл руки и даже надел цилиндр и перчатки, и вдруг услышал, как он сзади меня рухнул на пол. Я обернулся и сразу понял, что он задыхается, находится уже на последней грани. Сообразив, что он подавился льдом, я попробовал сперва надавить на грудь, прикидывая, что, с его-то объемами, следует применить весь мой вес, так что я несколько раз нажал коленями, но все безуспешно. Тогда я попробовал сдвинуть застрявший кусок в горле, на чем вы, собственно, меня и застали. Он внезапно умолк, и стало слышно, как тикают каминные часы. Евгений Юрьевич слушал с все углубляющейся скорбной межбровной ямкой, и это выражение застыло на нем, пока он не собрался с духом и не выговорил: — Очень жаль дурака Виньшина, и жаль вас — привел же Бог такое пережить. Но совести вашей не в чем вас упрекнуть, Александр Саввич. — Что ж, вашей, как видите, тоже, — хрипло ответил Вербицкий. — Я никогда не сомневался в этом. Оба выпили, не чокаясь. Ища невинный повод поскорей сменить тему, Вербицкий окинул взглядом гостиную. — Вы что же, один тут живете? — Я и Егор, — Евгений Юрьевич кивнул на как раз вошедшего старика лакея, несущего ветчину и сыры. — Спасибо тебе. Вербицкий с удивлением отметил теплый, почти семейный, не господский тон, тоже взглянул на Егора и тихо поблагодарил, когда получил на тарелку хлеб. — Где же ваша семья? — В Красном Селе. — Как, нарос ли уже после пожара лес? — Не знаю, Александр Саввич, я не был там уж лет двадцать. Вербицкий изумленно замер, неся ложку через стол, и спешно раздумывал, дозволено ли спросить, или лучше промолчать. Вроде бы невежливо промолчать. Евгений Юрьевич сам пришел на выручку. — После одной моей юношеской провинности семья меня отвергла и отослала жить в Петербург. С тех пор, в общем, я совсем привык и чувствую себя здесь хорошо. Наследства меня не лишили, — добавил он, указывая свободной рукой на обстановку. Александр Саввич жевал, внимательно глядя на Кретова, его совершенно спокойное, благостное лицо и чистые глаза. Очень хотелось узнать об этом человеке что-то серьезное. Может быть, поведав свою тайну, он теперь имеет право и на чужую. — Расскажите мне, Евгений Юрьевич, — тихо попросил Вербицкий. — О провинности? — весело улыбнулся Кретов, взглядывая на гостя между взмахами масляного ножа по хлебу, однако тут же его веселье сошло. — В пятнадцать лет я влюбился в соседского мальчика, сына другого помещика. Родители узнали об этом, поднялся шум, меня заперли сначала в доме, потом оформили в кадетский корпус. — Он укусил и прожевал кусок, затем добавил: — Не сказать, чтобы это как-то на меня повлияло. Александр Саввич уже не жевал, его захмелевший взгляд скатился с лица Кретова вниз на надкусанный бутерброд, некоторое время осмысливал там бытие, затем, гораздо медленнее, поднялся назад. — А что стало с другим мальчиком? Кретов вытер рот салфеткой. — Его нашли повешенным на следующий день. Вербицкий накрыл рот рукой, смазывая вырвавшееся восклицание, выроненная ложечка зазвенела по полу. Ожив, он разлил в рюмки коньяк — снова выпили. — Расскажите теперь вы, Александр Саввич. Как вы любили? — дружелюбно спросил Кретов. Гость глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — Один раз любил. Мы на лето всегда ездили в Швейцарию, семья держала альпийский домик. Приезжали мы и мамина родня, немцы. У мамы была двоюродная сестра. Соня. Фройляйн Краузе. Ей было тридцать, а мне семнадцать, и я четыре года никого кроме нее не любил и света не видел, только она не подозревала об этом. Потом она вышла замуж, и я перестал ездить. Помолчали. Поговорили о книгах, новых трамваях, заголовках в газетах. Сквозь хмель, во время спада беседы, Вербицкий иногда возвращался мыслью к рассказу Кретова, вглядывался в новый, открывшийся ему образ, и пытался представить, каково это, быть таким человеком. Сам Александр Саввич не успел как-то отнестись к факту, да и вовсе не был уверен, что это факт, но пьяное любопытство находило на него, и несколько раз он даже представил, как Евгений Юрьевич целует какого-нибудь мужчину, а потом, случайно и очень коротко, что этот второй мужчина — Вербицкий. Этот эпизод, длящийся, быть может, только один кадр, внезапно пронзил своей ясностью, и не потому, что вдруг открылось нечто новое, или что сам Вербицкий оказался каким-то образом причастен. Но именно реальностью сцены, реальностью жизни, каким-то возможным порядком вещей, которого Александр Саввич раньше не знал. Все это, однако, было так странно и так нежданно, что расплывшееся сознание комкало и прятало новость в какую-то чепуху, за границу сиюминутного восприятия. Наконец Вербицкий поднялся, покачнулся и нашел рукой плечо Кретова. — Что-то я переоценил себя в отношении твоего коньяка, Евгений Юрич… не обессудь, я поеду. — Я выйду с вами, у нас извозчики стоят как раз за углом. Вас, может быть, проводить? — Да нет, там уж я сам, мне недалеко. Я рад, что сегодня пришел к вам, — Вербицкий заглянул в лицо Кретову и с нажимом пощупал его рукав. — Приходите завтра к Хоффманам. Придете? — Приду, — улыбнулся Евгений Юрьевич, крикнул извозчика и скоро усадил гостя в экипаж. *** Александр Саввич долго оставался в постели, не вышел к завтраку. В распахнутое окно лились зелень и птичий свист. Еще до вчерашнего вечера было видно, что Кретов за последние месяцы объемно вступил в его жизнь, и внимание Вербицкого следовало за ним неустанно. Внешне неброский — никакой сажени в плечах или тяжелого чела, — говорящий всегда спокойно и мягко, Евгений Юрьевич обладал удивительным стержнем. Но наблюдал за ним Александр Саввич все же с непростым чувством, вглядываясь, как в бездну. Никак не удавалось вынуть его из темноты и рассмотреть как следует. Давешние откровения, полагал Вербицкий, должны были этому поспособствовать. Он поворачивал перед внутренним взором фигуру Евгения Юрьевича, присовокупляя новые обстоятельства, наблюдая, сделался ли тот теперь более ясным, приблизился ли или отдалился. Но из фигуры била такая энергия, что было трудно определить расстояние. Вербицкий точно знал, что сам он не отступил ни на шаг. Может быть, произошло это из ошеломления, ведь он еще до конца не постиг, как такое может быть. Вот перед ним Кретов, за карточным столом, в присутствии мужчин, и никогда по нему нельзя было предположить, что в нем живет необычное тяготение. По манерам и привычкам он ничем не отличался от остальных, разве что, не ударял за дамами. Впрочем, я и сам не ударяю, подумал Вербицкий. Может быть, все это вздор. История же почти из детства. Хотя зачем же он добавил вдруг это “никак не повлияло”? По чести, о таком следовало бы предупредить в самом начале дружбы, что Кретов и сделал, весьма деликатным ходом. И сам Вербицкий был уверен: никаких непристойностей в его сторону никогда не последует, не от такого человека. Не от того, кто сразу обозначил берега. Александр Саввич не боялся потому ни нелепых прикосновений, ни намеков, ни, если хорошенько подумать, склонности как таковой в Кретове. Но самого Кретова он боялся. Страх этот Вербицкий разграничивал и следил за ним. Вечером у Хоффманов, когда Александр Саввич пошел пригласить друга к своим, он намеренно опустил ладонь на плечо в твидовом пиджаке, сжал его. — Евгений Юрьевич, хочу представить вас моим знакомым здесь, не соизволите ли, после окончания партии? Кретов повернулся, поднял голову, благодушно ответил. В этом антураже, в гостиной, среди дюжины мужчин, в табачном дыму — он был абсолютно естественен, вплетался в канву, не возвышаясь и не перетягивая ткани, и это было Вербицкому удивительно. Он попробовал взглянуть на Кретова глазами женщины, и увидел приятного, симпатичного мужчину. Потом взглянул снова своими глазами и увидел существо, которое должно бы прожигать место, на котором стоит, воздух, которым дышит. Александр Саввич почувствовал, как колени его дрогнули. И объяснил себе — не потому прожигать, что он не склонен к дамам, а потому, что в нем живет неописуемая сила духа, и слова, какие он складывает, всегда выходят литыми из свинца. Как будто характер Кретова, его человеческая воля, набрали такую гравитацию, что теперь он, как Юпитер, размазывает приближающихся по своей орбите. К личному это, повторял Вербицкий, не имеет никакого отношения. Потому, подводя Кретова в свой кружок и представляя, он опустил вытянутую руку теперь уже на оба плеча, приобнимая Евгения Юрьевича, а потом прокатил ладонь вниз, к пояснице, как бы продвигая его вперед. Прошу любить и жаловать. Ничто не заискрило под его рукой. Обычное тепло твидовой ткани, обычное движение. Кретов знакомился с каждым, был тактичен и остроумен. Под ним блестел паркет, без какого-либо следа ожога. *** За неделю до июня Евгений Юрьевич зашел к Хоффманам, и тут же друзья Вербицкого взволнованно окружили его. Александра Саввича увез судебный следователь, прямиком из дому. Кретов не остался, сразу вернулся к себе. Дома он провел несколько мучительных, тягостных часов. Все, казалось, уже утряслось, и вдруг Сашу забрали. Впрочем, может быть, пустяковый допрос, что-нибудь несерьезное… Отягчало положение то, что Кретов был бы неспособен ничем доказать своего молчания. А в Александре Саввиче временами проступало нечто отчаянное, непредсказуемое, и Кретов всегда чутко замечал этот волчий, горячий взгляд. Потерять его было так легко. Евгений Юрьевич вынес в гостиную коньяк, налил в рюмку. Сам же он ничего бесчестного не совершил. Что ж поделаешь… В одиннадцать постучали. Не дожидаясь Егора, Кретов сам выскочил открыть, впустил растрепанного, разгоряченного Вербицкого. — Соскочил с трамвая и пробежал через рынок, думаю, даже если б следили, никого к вам не притащил. Евгений Юрьевич молча налил гостю воды. — Нашли мои следы в умывальне, теперь сравнили по сапогам. Мурыжили долго, но по существу не могут за меня крепко взяться. Я ведь и сам говорил, что был там. Ну, натоптал необычно, к этому пытались придраться… — он спохватился и вдруг взглянул прямо на Кретова. — Скажу вам сразу, что ни на секунду не подумал, будто вы причастны. В груди у Кретова полегчало. — На вашем месте это было непросто. — Вы мой друг! — вспыхнул Вербицкий. Уселись. — Если все же возьмутся, Александр Саввич, я дам показания за вас. Скажу, что видел, как вы пытались помочь, и объясним, почему не рассказали сразу. Вербицкий фыркнул, щеки его мгновенно заалели. — Вот уж! Еще вас втягивать, врать заставлять, — он накрыл лицо ладонью. — Ну ведь это то, что в самом деле было, — улыбнулся Кретов. — А-ах… Ужом вьюсь, стыдно смотреть на себя. Чувствую себя подлецом… — Вы не подлец, Александр Саввич, вы хотели человеку жизнь спасти. Сердце у вас благородное. Вербицкий поднял голову и горько усмехнулся. — Не знаю я… откуда ж узнать? Я ничего особенного еще не совершил. — Не нужно совершать ничего особенного. Это и так видно. В том, как вы ферзя отдаете, как пустой бокал на место ставите. Как на дерзости не отвечаете. — Нет, Евгений Юрьевич… Вы меня полюбили просто, вот и хотите вступиться. Я вам запрещаю за меня показания давать, не хочу чтобы вас это касалось. Кретов поднялся, обозначая паузу, кликнул лакея. — Услужи, Егорушка, раздобудь нам чего горячего на ужин. Знаю, час поздний… Егор поклонился и вышел. Евгений Юрьевич поднял упавшую перчатку Вербицкого и положил на стул, прошелся вдоль камина. — Не полагайте, Александр Саввич, будто мои стремления обусловлены чистым благородством. Эгоизма в них достаточно. Посмотрите вокруг, разве не обмельчал народ? Знаю, что оттого и ваша скука. Трудно встретить достойных, а хочется. Хочется смотреть на смелых, красивых внутри людей. Вы и сами знаете. Собираешь их, как самородки, да за всю жизнь сколько наберется? Вот я и вас, как самородок, — он обернулся на Вербицкого, — не хочу в омут пускать, хочу при себе оставить. Александр Саввич смотрел серьезно. — Благородство относительно, — продолжил Кретов. — Лучше приложить все усилия, чтобы вам не оказаться в тюрьме, чем из благородства оказаться там и лишиться возможности нести свет в мир… — Простите, Евгений Юрьевич, — перебил Вербицкий, проведя ладонью по лицу, — я отвлекся и вас не слушал… — Я вас огорчил своей ремаркой об эгоизме? — Нет, не это… Меня напугало, как вы говорили про самородки. Кретов вернулся к дивану, внимательно посмотрел на гостя. — Нет, Александр Саввич, это не так происходит, как вы подумали. Я не охочусь за ними, не разыскиваю. Я живу свою обычную жизнь, и вижу то же, что видите вы вокруг. А потом вдруг появляется диамант, и блеск его видится с расстояния. Восходит, как звезда на небосводе, и сияет, и моя вина только в том, что я этот свет различить могу. Сердцу ничего не остается тогда, кроме как полюбить, и я за него не стыжусь, а радуюсь, потому что жизнь наша слишком коротка, и подобные удачи редки. Вербицкий несколько побледнел. — Звучит почти как признание… Евгений Юрьевич улыбнулся. — Да, в самом деле! Только, в свете того, что вы обо мне знаете, следует уточнить, в чем я признаюсь. В том, что я вам радуюсь, и радость эта светлая. И когда появляется такая звезда, ее, как чудо божье, хочется беречь и способствовать ей. — Но вы же… — Вербицкий налил себе коньяку, позвякивая бутылкой о бокал, и хлопнул рюмку, — с вашим прошлым… у вас же и другой взгляд на вещи присутствует. Кретов улыбнулся пошире, от воротничка на его шее поднимался жар. — О, будьте уверены. Только этот взгляд мало имеет отношение к тому, о чем я сейчас толкую. — То есть… — лицо Вербицкого не просто пошло пятнами, а запунцевалось сплошь. — Как вот мужчины мечтают о девицах перед сном, без этого... Кажется, в виске Кретова что-то щелкнуло, да и сам Вербицкий вдруг понял, какие слова произнес. — Вы спрашиваете, мечтаю ли я о вас перед сном? — с широкой, застывшей улыбкой уточнил Евгений Юрьевич. — Мечтаю, Александр Саввич. Только с чего бы этому касаться нашего разговора? Вы и сами с тем же успехом можете обо мне помечтать, — Вербицкий сию же минуту нечаянно помечтал, — Но это останется вашим личным делом. Меловой Александр Саввич хотел теперь непременно добраться до сути. — Но ведь… когда я сравниваю со мной и Соней… быть рядом — это же не только радость, но и муки? — Я такой же человек, как и все. Но пока в сердце моем происходит вихрь, вокруг, Александр Саввич, происходит жизнь. И когда я тут, с вами, я все лишнее убираю вот сюда, — он показал на грудь, — и это мне не мешает. Потому что радость моя гораздо, гораздо больше моих печалей, и я не буду ей рисковать. Это легко. Как вы не стали рисковать благополучием Сони. Вербицкий изумленно и в страхе разглядывал Кретова. — С Соней, я все же надеялся… Кретов перебил: — Вы же не полагаете, что я всерьез считаю, будто у меня есть надежда? Мне совершенно ясно, в каких пределах могут развиваться наши отношения, а что исключено. Поэтому я вас никогда не оскорблю, будьте покойны. Вербицкий опустил лицо в ладони, потом выпрямился и растерянно окинул взглядом стол перед собой. — Налейте воды, Евгений Юрьевич… лучше мне больше не пить. Кретов беззвучно вдохнул, выдохнул, взял графин и осторожно налил в бокал. Вербицкий выпил все. — Извините, Евгений Юрьевич. Я виноват перед вами. — Это я поставил вас в нелегкое положение. — Нет, — Вербицкий прямо посмотрел в глаза. — Ничего такого вы не делали. С минуту каждый размышлял про себя, затем снова заговорил Александр Саввич: — Выходит, вы можете вот так просто, одно сюда, другое туда — рассортировать по ящикам? — Не просто, Саша… Но деваться некуда. Всему этому я учился под гнетом обстоятельств. А тут уж — либо отращивай волю, либо будь раздавлен. Беззвучно вошел Егор с подносом и расставил на столе тарелки. Вербицкий поднял ложку. — Неловко, Евгений Юрьич, после такого разговора сразу есть садиться, но я голоден как черт… Кретов по-доброму засмеялся. — Кушайте спокойно, Александр Саввич, вы ведь с утра ничего не ели. Цвет постепенно возвратился к Вербицкому. Наскоро опустошив тарелку, он подлил себе и Евгению Юрьевичу воды. Кретов задумчиво наблюдал за ним. — Поезжайте-ка вы на свой геологический съезд пораньше. Берите билеты прямо завтра. За две недели, к вашему возвращению что-нибудь у них да прояснится. Иначе будут вызывать каждый день. Подписку с вас брали? — Нет. — Поезжайте, Александр Саввич. — Уеду — чего доброго, снова за вас примутся. — Я ведь тоже через неделю еду в Ялту, на пленэры. Поезжайте, очень прошу вас. Вербицкий с минуту вертел в руке салфетку. — Хорошо, поеду, — он поднялся. — Зайду теперь предупредить своих, и стану собираться. Кретов проводил гостя в коридор. — Прощайте, Евгений Юрьевич! Напишу вам по приезде в Берлин. Вербицкий хотел было протянуть руку, замешкался, заглянул в лицо. — Можно мне вас обнять? Кретов замер в полу-позе, с вытянутым в руке цилиндром, и пока искал слова, на него уже обрушилась горячая громада и сдавила плечи. — Будьте здоровы, Евгений Юрьевич. Напишу вам сразу по приезде! — гость забрал цилиндр, развернулся и скатился по ступенькам на улицу. *** Письма Вербицкий не написал ни по приезде, ни на следующий день, ни через неделю. В конце мая, дней десять спустя, в газетах появилось известие, что следствие по их делу за недостаточностью улик прекращено. Первого июня Кретов приехал в Ялту и стал выходить с мольбертом в поля, стараясь удержать свой внутренний мир в состоянии более-менее управляемом. Вдохновения не было. Попытки сознания ухватиться за ниточку и раскрутить все случившееся он пресекал, потому что знал — кончится досадой, и он будет обзывать себя дураком за несдержанность. Маки клонились под ветром, а вода постоянно пачкалась от кистей. Он писал недалеко от тропы, и одним утром услышал, что кто-то медленно приближается через поле. Обернувшись, узнал Вербицкого. Сначала не поверил глазам. Потом понял — ну да, остановился же в “Олеандре”, где и все. Отыскать легко. — Александр Саввич! — с несколько натужной бодростью поприветствовал он. — Как поживаете? Но Вербицкий не ответил. Молча дошагал, уставился в лицо Кретову совершенно новым, лихорадочным взглядом, осмотрел его точно и холодно, выждал. — Вы не получали моего письма? — заключил он. Кретову потребовалось время, чтобы собраться с силами, пережить потрясение. — Нет, Александр Саввич. Вы куда отправляли? — К вам в Петербург. Третьего дня… значит, скоро будет. Ничего далее не объясняя, Вербицкий развернулся на пятках и зашагал назад. Кретов хотел было задержать, расспросить его, но по всему было видно, Александр Саввич не желает продолжения разговора. Зачем же подошел? А, письмо… Егор переправлял почту аккуратно. Кретов свернул мольберт, сложил принадлежности и вернулся в гостиницу. В самом деле, на журнальном столике в номере лежала свежая почта. В ней — переправленный из Берлина конверт. Не садясь, Кретов разорвал уголок и развернул два неплотно исписанных листа. Многоуважаемый Евгений Юрьевич. Письмо это я пишу уж как две недели. Вы полагаете, я забыл о Вас и не думаю, а между тем я не могу ни о чем другом и думать. Все в огне, и я стал как помешанный. Ведомо ли Вам, что Вы — не человек? Вы — гора. Вырастаете, и из-за Вас ничего другого не видно, за Вами — нет ничего. Прощаясь с Вами, я еще наивно надеялся, что смогу Вас объяснить себе, разложить по порядку, мне только нужно для этого время. Но чем больше уходит времени, тем мне невыносимее. Мне нужно, мне необходимо… — на этом месте я бросал, потому что слова, какими я объяснял, оказывались фальшивыми. Наиболее близкое, что мне удалось подобрать, и чем я теперь закончу, — мне нужно как-то постичь Вас. Добраться и прикоснуться к Вашей сути. Если только есть на земле такое средство… любое средство. Помогите мне. АВ Кретов опустил руку с письмом, снова поднял, прикоснулся запястьем к переносице, закрыл глаза. Долго не раздумывая, спустился в фойе и спросил у камер-мейстера, в каком номере остановился господин Вербицкий. На стук Александр Саввич ответил сразу — распахнул дверь так скоро, что поток воздуха всколыхнул его разбитые кудри. Евгений Юрьевич молча вошел, сделал несколько шагов, обернулся. Показал письмо в руке и сунул на столик. В то же мгновение Вербицкого забила такая дрожь, что стало слышно, как постукивают зубы. Стоял он почти не шевелясь, если бы не эта дрожь. Блестящие, широко раскрытые глаза смотрели на Кретова. — Александр Саввич… — бережно выговорил тот, но смолк — вид у Вербицкого был такой, словно он вышел на эшафот. Каштановая завитая прядка мелко дрожала над виском. — Александр Саввич, — снова начал Кретов, выдыхая, понижая голос. — Повернитесь-ка ко мне спиной. Но Вербицкий не то что повернуться, даже моргнуть не смел. Евгений Юрьевич плавно обошел его, приблизился, обхватил и крепко сжал руки в замке на груди. Через этот замок, через плечи и тесно прижатое к спине тело передавалась дрожь, как землетрясение малой магнитуды, и рассеивалась в нем. — Саша… не волнуйтесь. Я вам кое-что скажу. Слушаете? — Кретов нажал посильнее, Вербицкий слабо кивнул. — В таком состоянии, оттуда, где мы с вами оказались, мы никуда отправиться не сможем. Поэтому вы сейчас пройдете в душевые, откроете холодную воду и постоите под ней минуту. Посчитаете до шестидесяти. Потом как следует просушите волосы, оденетесь и сойдете вниз — я буду ждать вас в фойе. Мы двинемся в длинный прогулочный маршрут. Принимаете план? Евгений Юрьевич разжал замок и отпустил Вербицкого, разворачивая его лицом. Белый Александр Саввич еще раз кивнул. Кретов без лишних слов оставил его, вернулся к себе за шляпой и спустился в фойе. Пока ждал, расстегнул сначала одну, потом вторую пуговицу воротника. Солнце заливало в окна, и впервые Евгений Юрьевич вдруг услышал, как шумно стрекочут кузнечики. Александр Саввич сошел посвежевший, пружинящий, хотя и очень бледный. Взглядом с Кретовым он не встречался. До тропы шли молча, подвижным, энергичным темпом. Чуть сбавили в пролеске, в горку. Евгений Юрьевич присмотрелся к своему спутнику — щеки того подрумянились, дыхание выглядело ровным, глубоким. — Как вы, Саша? — Лучше, — он повернул голову и коротко встретился взглядом с Кретовым. — Я размышлял… трудно ли это… Трудно ли это, — после секундного замешательства Вербицкий закончил с нажимом: — взойти на гору. Евгений Юрьевич прошагал полдюжины метров в молчании, глядя в сторону синеватых платанов. — Очень трудно сделать первый шаг. Потом — легко. Легко и прекрасно… Нет ведь, по сути, никакой разницы, Саша, на горе ты или в море. — А те, кто был в море, могут на гору? Кретов нежно улыбнулся. — Таких очень много. Кто-то сходил в горы разок, посмотреть из любопытства, кто-то всю жизнь ездит и в горы, и к морю. Кто-то родился в горах… Среди них тоже есть разные. И те, кто всю жизнь сидит на одной горе — требует, правда, некоторой хитрости в наше время. И те, кто покоряет одну вершину за другой, — Евгений Юрьевич окинул Вербицкого взглядом, — хотя это, кажется, ни ко мне, ни к вам не относится. Но я бы этому разговору, Александр Саввич, не придавал большого весу, потому как, проживая нашу жизнь, принимая в нее других людей, делая то, что нужно и то, что нравится, никто из нас не определяет себя как морского или горного, это лишь маленькая и незначительная деталь. Делает же нас собой другое. Но ваше волнение я понимаю. И могу в любом случае уверить, что у вашей горы, — он весело обернулся на Вербицкого, — безопасный и пологий не только подъем, но и спуск. Александр Саввич широко шагал, глядя под ноги. От полей шляпы на его лицо падала тень и делала защищенный от солнца взгляд зорче. Яркая, июньская трава пылала, от земли поднимался полуденный жар. Позади остались звуки города, и соленый запах моря сменился запахами зелени. С полчаса шли в тишине, иногда помахивая в лицо шляпами. В воздухе кругом жужжало, и какие-то жучки время от времени на лету врезались в грудь. За поворотом тропа распадалась на две. Евгений Юрьевич приостановился, обернулся к Вербицкому. — Куда пожелаете, Александр Саввич? Тот внимательно посмотрел налево, направо, вынул изо рта соломинку. — Я бы лучше в гору… если вы не возражаете. Не дожидаясь ответа, он повернул влево и начал не спеша подниматься, пока наблюдающему за ним Кретову не пришлось вскинуть голову, придерживая рукой шляпу.