Не дотронуться до тебя

Успокоение пришло не тогда, когда Наруто этого захотел, и не тогда, когда это решил врач. Успокоение пришло вместе с уколом — коротким, почти безболезненным уколом в плечо, который сделала медсестра с лицом человека, уставшего от чужих страданий больше, чем от собственных. Игла вошла в дельтовидную мышцу быстро, профессионально, поршень шприца опустился плавно, и в вену — нет, не в вену, в мышцу — хлынул раствор, который через минуту начал растворять реальность. Наруто боролся с этим. Он всегда боролся с лекарствами — с тем, как они замедляют мысли, как делают края предметов мягкими, ватными, как превращают острый, режущий мир в засахаренный кисель. Он стискивал челюсти, впивался ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себе ясность сознания. Но химия была сильнее. Химия всегда сильнее, когда её вводят внутримышечно, в дозировке, рассчитанной на взрослого мужчину с весом под семьдесят пять килограммов и с историей психозов, растянувшейся на годы. Он помнил, как санитары — двое, в белых халатах поверх синих форменных костюмов — помогли ему дойти до кровати. Ноги стали чужими, ватными, они подгибались в коленях, как будто суставы заменили на старые шарниры. Кто-то — вероятно, та же медсестра — поправила подушку, накрыла его одеялом, этим грубым, казённым одеялом в сине-белую клетку, которое пахло порошком и больничным сквозняком. Наруто хотел сказать «отвалите», но язык во рту стал слишком большим, слишком мокрым, слишком бесполезным. Вместо слов получилось невнятное мычание. Потолок с трещинами снова поплыл перед глазами. Люминесцентную лампу выключили — остался только ночник, тусклый, оранжеватый, врезанный в стену под самым потолком, чтобы пациенты не спотыкались, если встанут ночью. Его мягкий свет растёкся по палате как мёд — густой, тягучий, он не разгонял темноту, а лишь придавал ей форму, позволял разглядеть границы вещей. Где-то в коридоре продолжал своё бесконечное пение женский голос — колыбельная на незнакомом языке, монотонная, как звук дождя по железной крыше. Кто-то раскачивался на кровати — тук-тук, тук-тук. Кто-то плакал — без надрыва, без истерики, просто слёзы текли по щекам, и их никто не вытирал, потому что у каждого здесь хватало своих слёз. Наруто закрыл глаза. В провале между явью и сном снова мелькнула спина. Прямая. Напряжённая. Брюнет в дымке жёлтого света. Он снова потянулся, снова не дотянулся, и на этот раз даже не расстроился. Только подумал: я найду тебя. Обязательно. Как только выберусь из этого места. И провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, похожий на глубокий тёмный колодец, на дне которого не было ничего, кроме гула собственной крови в ушах. Проснулся он от звука открываемой двери. Это был не резкий звук — дверь в психиатрическом отделении открывалась с мягким, почти неслышным шипением, потому что все углы здесь были скруглены, а петли смазаны специальной силиконовой смазкой, чтобы пациенты не пугались лишних шумов. Но Наруто спал чутко — вернее, он не спал по-настоящему уже много лет. Его сон был похож на замерзающую реку: сверху тонкая корка льда, под которой всё ещё течёт чёрная, холодная вода, готовая прорваться в любую секунду. — Узумаки, — женский голос, незнакомый. — Подъём. Завтрак через полчаса. Умывание — в туалетной комнате. Ваши тапочки под кроватью. Наруто приоткрыл один глаз. Свет был уже не ночным, а дневным — тем самым, безжалостно-белым, от которого болит голова, если смотреть прямо. Кто-то включил центральную лампу. Или, может быть, её вообще никогда не выключали, а ночник просто горел параллельно. Он не помнил. Он ничего не помнил после укола. — Слышишь? — голос стал требовательнее. — Ага, — прохрипел Наруто. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Он сел на кровати, и мир качнулся, но не сильно — лекарство ещё не до конца выветрилось из крови, но уже не давило свинцовой тяжестью на веки. Медсестра — другая, не вчерашняя, молодая, с туго стянутыми в пучок светлыми волосами — кивнула и вышла, не закрывая дверь. Это было правилом: двери палат не запирались изнутри, но и не закрывались плотно. Всегда оставалась щель, в которую мог заглянуть санитар, чтобы убедиться, что пациент ещё жив. Не забота — контроль. Или забота через контроль. В этом месте грань стиралась так часто, что никто уже не помнил, где она проходила изначально. Наруто спустил ноги с кровати. Тапочки — синие, резиновые, с казённой надписью «больница №3», выдавленной на подошве — действительно стояли под койкой, аккуратно, пятками к стене. Он сунул в них ноги — резина была холодной и скользкой, как кожа мёртвой рыбы. Пижама за ночь сбилась, задралась, обнажив живот. Наруто одёрнул ткань, провёл ладонью по лицу. Щетина стала ещё жёстче. Волосы — спутанные, он не мыл их уже несколько дней — падали на глаза. Туалетная комната располагалась в конце коридора. Наруто вышел из палаты и впервые за этот раз, или за этот заезд, как он про себя называл, увидел отделение целиком. Коридор был длинным, бесконечным, как коридор в дешёвом фильме ужасов — но без намёка на пафос. Никаких мигающих ламп и скрипучих половиц. Всё было слишком реальным, слишком приземлённым, чтобы пугать. Стены — выкрашенные в тот же двухцветный формат: болотно-зелёный низ, молочно-белый верх. Пол — серый, кафельный, с мелкими чёрными точками, которые на первый взгляд казались грязью, но на самом деле были частью рисунка — противоскользящее покрытие. Вдоль стен — перила на высоте пояса, металлические, холодные, для тех, у кого кружится голова от лекарств или от жизни. Двери палат — одинаковые, светлые, с номером, написанным чёрной краской. 1. 2. 3. Наруто знал, что его палата — номер 4. Он не помнил, откуда это знал — может быть, прочитал на браслете, может быть, запомнил с прошлых разов. Он проходил мимо палаты номер 3 и краем глаза заглянул внутрь — дверь была приоткрыта, как и все. На койке сидел мужчина лет сорока, лысый, с татуировкой на шее — иероглиф, который Наруто не разобрал. Мужчина раскачивался вперёд-назад, вперед-назад, и губы его шевелились без звука. Наруто отвернулся. Туалетная комната оказалась такой же спартанской, как и всё остальное. Четыре кабинки без дверей — только ширмы из белого пластика, которые не закрывают полностью, оставляя щель в десять сантиметров от пола и пятнадцать сверху. Четыре раковины из нержавейки, четыре куска жидкого мыла в дозаторах, четыре бумажных полотенца — нет, не полотенца, а рулоны грубой серой бумаги, как в общественных туалетах на вокзалах. Зеркало — огромное, во всю стену, но из небьющегося материала, мутное, с разводами, которые никто не вытирал. Наруто глянул в него мельком: смуглое лицо, растрёпанные волосы, шрамы на щеке, которые он получил в четырнадцать лет в драке за место под солнцем. Или не за место. За кого-то. Он уже не помнил. Воды было много — из крана лилась не холодная, а ледяная, и Наруто с наслаждением подставил под струю запястья. Холод отрезвлял, прогонял остатки лекарственного тумана. Он умылся, прополоскал рот — зубной щётки ему пока не выдали, и во рту остался противный, кисловатый привкус вчерашнего укола и ночного дыхания. Затем, смочив пальцы, попытался пригладить волосы, но они тут же встали дыбом, как всегда. — Выглядишь паршиво, — сказал кто-то за спиной. Наруто обернулся. В дверном проёме туалетной комнаты стоял человек, которого он не сразу узнал. Худой, с кожей цвета старого пергамента, но волосы — яркие, огненно-рыжие, как осенние листья в самом пике горения, — были коротко острижены и торчали беспорядочными колючками. Над левой бровью — тонкий, но глубокий шрам, вытянутый вертикально и образующий чёткий иероглиф, будто кто-то выжег это слово на коже навечно. Красные круги вокруг зелёных глаз — не от недосыпа, а от чего-то более стойкого, въевшегося в кожу, как перманентный маркер. На нём была такая же синяя пижама, как и на Наруто, но на два размера больше — она висела на плечах, как на вешалке. В руке он держал пластиковый стаканчик с водой. — Гаара, — выдохнул Наруто, и в этом выдохе смешалось удивление, узнавание и странное, почти запретное облегчение… …Потом была групповая терапия. Это Наруто ненавидел больше всего. Комната для групповой терапии находилась в другом крыле отделения — светлая, с круглыми столами и мягкими стульями — мягкими, но тоже прикрученными к полу. В центре комнаты — белая доска, на которой фломастерами пишут темы для обсуждения. Сегодня там было написано округлым, уверенным почерком: «Как я справляюсь с чувством одиночества?» — Отлично, — сказала психотерапевт, входя в комнату лёгкой, почти не слышной походкой, которую не ожидаешь от женщины её комплекции. Цунаде — так её звали. Полноватая, с короткими пепельно-русыми волосами, собранными в низкий хвост, и с лицом, которое могло быть и добрым, и смертельно опасным — в зависимости от того, переходил ли пациент границы дозволенного. Её карие глаза смотрели внимательно, цепко, как у карточного игрока, который видит все чужие блефы. На белом халате — золотая брошь в виде улитки, единственное украшение, которое она носила. — Сегодня мы поговорим об одиночестве, — продолжала Цунаде, обводя взглядом лица пациентов. Их было восемь — все из разных палат, с разными диагнозами и разными историями. Гаара сидел в углу, сложив руки на коленях. Напротив него — женщина с идеальной укладкой, которая всё ещё носила с собой салфетки и раскладывала их на столе. Её звали Конан, и она была здесь… Наруто не знал. Она казалась слишком нормальной для этого места, но нормальность здесь была худшим признаком болезни. — Кто хочет начать? — спросила Цунаде. Молчание. Все уставились в стол. Кто-то — в окно — зарешёченное, с матовым стеклом — такие же, как в палатах. Кто-то — на свои руки. — Хорошо, — Цунаде не давила. Она скрестила руки на груди и опёрлась бедром о край стола — жест, который говорил: «я никуда не спешу, мы все здесь в одной лодке». — Я начну с вопроса. Что для вас значит одиночество? Это отсутствие людей рядом? Или отсутствие понимания? Может быть, это чувство, что вы — единственный такой на свете? — И то, и другое, — неожиданно сказала Конан. Её голос был звонким, чистым, без намёка на ту хрипоту, что была у многих пациентов. — Я чувствую себя одинокой, даже когда вокруг люди. Особенно когда вокруг люди. Потому что я смотрю на них и понимаю, что они никогда не поймут, что творится у меня в голове. Цунаде кивнула, записывая что-то в свой блокнот. Толстый кожаный, потёртый на углах, с закладкой-лентой.  — Кто ещё? — Я, — сказал мужчина с бинтами на запястьях. Его звали Канкуро. — Одиночество — это когда ты хочешь с кем-то поговорить, но язык не поворачивается. Потому что боишься, что тебя не поймут. Или ещё хуже — поймут слишком хорошо. — Что значит «слишком хорошо»? — спросила Цунаде, чуть наклонив голову. Канкуро замолчал. Его пальцы — с обкусанными до крови ногтями — забарабанили по столу. Тук-тук-тук. — Когда кто-то смотрит на тебя и говорит: «Я знаю, что ты чувствуешь», — это ложь, — наконец выдавил он. — Никто не знает, что чувствую я. Каждый страдает по-своему. В комнате повисла тишина, тяжёлая, как влажное одеяло. Цунаде дописала что-то, потом подняла глаза на Наруто. — Узумаки? Вы хотите что-то сказать? Наруто сидел, сжав челюсти. Он не хотел говорить. Не в этом кругу, не перед этими людьми, не о том, что его мучило. Его одиночество было особенным — оно носило имя, которое он не мог произнести. Оно имело спину, бледную кожу и чернильные волосы. Оно стояло к нему спиной в каждом сне, и он не мог дотянуться. — Нет, — сказал он. — У меня всё нормально. — У вас не может быть всё нормально, — ровно заметила Цунаде. — Иначе вас бы здесь не было. — А может, и было бы, — огрызнулся Наруто. — Может, меня сюда положили по ошибке. — Вы в это верите? Он встретился с ней взглядом. Цунаде не отводила глаз, и в её тёмно-карих зрачках не было ни вызова, ни жалости — только спокойная, тяжёлая уверенность человека, который за свою карьеру слышал эту фразу тысячи раз и каждый раз знал правду. — Не знаю, — сдался Наруто. — Я не знаю, во что я верю. Она кивнула, не записывая. Потом перевела взгляд на Гаару. — Гаара? Вы молчите сегодня. Хотите поделиться? Гаара поднял голову. Свет люминесцентных ламп упал на его рыжие волосы, и они вспыхнули медным заревом. Шрам в виде иероглифа над левой бровью казался чёрным, как трещина в фарфоре. Его лицо было непроницаемым — ни боли, ни облегчения, только ровная поверхность, как у озера в полный штиль. — Одиночество, — сказал он тихо, — это когда ты привыкаешь к тому, что никто не придёт. Не потому, что ты никому не нужен. А потому, что ты сам перестал верить, что кто-то может прийти. Это было сказано так просто, так буднично, что у Наруто что-то кольнуло в груди. Он посмотрел на Гаару, и впервые за долгое время ему захотелось не драться, не бежать, не кричать. Ему захотелось просто посидеть рядом с этим огненно-рыжим человеком с выжженным на коже словом «любовь» и помолчать. — Спасибо, Гаара, — сказала Цунаде. — Это очень ценное замечание. Оно того стоит. *** Два часа — с четырнадцати до шестнадцати — когда пациенты могли делать то, что хотели, в пределах отделения. Можно было читать книги из маленькой библиотеки. Стеклянный шкаф в холле, полка с детективами и любовными романами, пара научно-популярных брошюр о здоровом образе жизни. Можно было рисовать — бумага и цветные карандаши выдавались под присмотром медсестры. Можно было просто сидеть и смотреть в стену — многие выбирали именно это. Наруто выбрал прогулку. Не на улице — на улицу выпускали редко, раз в три дня, во внутренний дворик, затянутый сверху сеткой, чтобы никто не мог перелезть через забор. Но сегодня была не улица. Сегодня Наруто просто бродил по коридорам отделения, заложив руки за спину, как арестант, и считал шаги. Кафельные плитки. Их было примерно триста от его палаты до туалетной комнаты, и двести от туалетной до столовой. Он запоминал эти цифры, потому что они были единственными, которые имели смысл в этом месте. Наруто зашёл в холл — самую большую комнату отделения, с потёртыми диванами синего цвета, телевизором на высокой подвеске, чтобы нельзя было разбить экран, и огромным окном — тоже зарешеченным и матовым, но пропускавшим хотя бы немного серого дневного света. На диване сидел Гаара — один, разувшись, подобрав под себя ноги, его рыжие волосы тускло горели под люминесцентными лампами, как затухающие угли. Он читал книгу — тонкую, в мягкой обложке, с потрёпанным корешком. Наруто подошёл и сел рядом. — Что читаешь? — «Маленького принца», — ответил Гаара, не поднимая головы. Палец провёл по строчке, останавливаясь на каждой фразе. Шрам над бровью при движении кожи чуть изгибался, делая иероглиф то похожим на застывшую каплю, то на птицу в полёте. — Давали в библиотеке. Говорят, помогает. — Помогает? — Пока нет. Но я ещё не дочитал. Наруто прислонился головой к спинке дивана и уставился в потолок. Боковым зрением он видел, как Гаара переворачивает страницы — тонкими, почти прозрачными пальцами, без единого кольца. Только старый, побелевший шрам от ожога на тыльной стороне правой кисти — напоминание о чём-то, о чём Гаара никогда не рассказывал. — Гаара, — сказал он после долгой паузы. — Мм? — Ты говорил, что пытался покончить с собой. Из-за депрессии. — Да. — А если бы ты знал, что есть кто-то, кто ждёт тебя снаружи? Кто-то, кому ты нужен? Это бы что-то изменило? Гаара закрыл книгу, положив палец между страниц, чтобы не потерять место. Он повернул голову к Наруто, и на его бледном, измождённом лице, обрамлённом рыжими колючками, появилось что-то вроде задумчивости. Зелёные глаза смотрели тяжело, как камни на дне реки. — Ты о ком-то конкретном? Наруто сжал зубы. Опять этот вопрос. Опять эта опасная близость к правде. Он не мог сказать. Не здесь. Не Гааре — Гаара бы понял, но именно это и было страшно. Потому что если Гаара поймёт, если он посмотрит на Наруто и скажет «я знаю, о ком ты», то это сделает чувство реальным. А реальное чувство можно потерять. Можно разрушить. Можно забыть под действием лекарств. — Нет, — соврал Наруто. — Просто интересно. Гаара смотрел на него ещё несколько секунд — тем внимательным, почти рентгеновским взглядом, который он, казалось, направлял не на лицо, а прямо в черепную коробку, туда, где прятались мысли. Потом его взгляд скользнул куда-то в сторону, на матовое окно, и он произнёс: — Ты плохо врёшь. Но я не буду спрашивать. Если захочешь рассказать — расскажешь. Он снова открыл книгу и продолжил читать. Наруто остался сидеть рядом, глядя на серый прямоугольник окна. В этом сером свете рыжие волосы Гаары казались единственным цветным пятном во всём отделении — маленьким костром, который никак не мог погаснуть. Столовая находилась в конце коридора, за двустворчатыми дверями с круглыми окошками на уровне глаз — такие ставят в больницах, чтобы персонал мог заглянуть внутрь, не открывая дверь. Когда Гаара толкнул створку, Наруто увидел комнату, которая могла бы быть школьной столовой, если бы школу построили в аду. Длинные пластиковые столы, вмонтированные в пол, чтобы их нельзя было перевернуть. Табуретки — тоже прикрученные, с закруглёнными углами. Пластиковые подносы — голубые, с выемками для тарелок, и пластиковые ложки — без вилок, без ножей, только ложки. Потому что вилкой можно пораниться, ножом — навредить другим, а ложкой — разве что выковырять себе глаз, но для этого надо очень постараться, а пациенты в этом отделении редко так стараются. В столовой уже было человек пятнадцать. Кто-то сидел в одиночестве, уткнувшись взглядом в одну точку на стене. Кто-то, наоборот, говорил без остановки — обращался то ли к соседу, то ли к голосу в своей голове. Женщина лет шестидесяти с идеальной укладкой — откуда у неё в психушке укладка? — аккуратно раскладывала салфетки перед собой, по одной, выравнивая их под линейку. Мужчина с бинтами на запястьях жевал воздух — медленно, методично, имитируя движения челюстей, хотя перед ним стояла полная тарелка овсянки. За раздаточной стойкой — такой же нержавеющей, как раковины в туалете — стояла толстая женщина в белом колпаке и разливала по тарелкам жидкую кашу. Пахло овсянкой, кипячёным молоком и чем-то ещё — возможно, хлебом, но хлебом из той категории, которую пекут в промышленных масштабах, нарезают ломтями толщиной в палец и упаковывают в целлофан, где он может лежать неделями, не плесневея. Гаара взял поднос, протянул такой же Наруто. Они молча встали в очередь. Впереди стоял высокий мужчина с длинными черными волосами, которые он заплёл в косу — аккуратно, с ленточкой, как у школьницы. Он обернулся и посмотрел на Наруто долгим, изучающим взглядом, в котором не было ничего, кроме пустоты. Потом отвернулся и взял свою порцию. — Кто это? — шёпотом спросил Наруто. — Орочимару, — так же тихо ответил Гаара. — Он здесь уже… не помню. Месяца три, наверное. Говорят, он учёный, и у него был инсульт. Или не инсульт. Он почти не говорит с другими. — А с тобой говорит? — Иногда. Спрашивает, не хочу ли я узнать, что такое бессмертие. Я отказываюсь. Наруто хмыкнул — не потому, что было смешно, а потому, что абсурд происходящего вдруг стал таким плотным, что его можно было резать ложкой. Учёный с косой, спрашивающий пациента с депрессией о бессмертии. Добро пожаловать в психушку. Они взяли подносы. Каша — жидкая, сероватая, пахнущая клейстером. Кусок хлеба — серый, с мелкими порами, похожий на губку. Маленький квадратик масла в фольге — такого маленького, что его хватило бы только на один уголок хлеба. Стакан чая — без заварки, просто кипяток, в котором плавают несколько чаинок, как редкие звёзды в ночном небе. — Садись, — Гаара указал на свободный стол в углу, подальше от женщины с салфетками и мужчины, жующего воздух. — Ничего, что мы обедаем на два часа позже? — Ничего. Я хорошо себя веду, а ты только заехал. Хоть и третий раз. Или какой там уже.  Наруто сел. Табуретка была неудобной — слишком низкой, так что локти приходилось поднимать выше, чем надо. Он взял ложку, помешал кашу. Она была безвкусной — ни соли, ни сахара. Больничная диета. — Как жизнь, Наруто? — спросил Гаара, когда они оба начали есть. Вопрос прозвучал так буднично, как будто они встретились в кафе на перерыве, а не в отделении для пациентов с тяжёлыми психическими расстройствами. — Нормально, — ответил Наруто, прожевав ложку каши. Она не шла в горло, приходилось заталкивать усилием воли. — Не понимаю, зачем меня здесь держат. Гаара поднял на него взгляд. Его глаза — зелёные, с желтоватым отливом, как у кошки — смотрели спокойно, без намёка на удивление или осуждение. — Тут таких много, — сказал он после паузы. — Никто не понимает, зачем он здесь. — Но ты понимаешь? — Наруто отодвинул тарелку. Есть больше не хотелось. Вернее, хотелось, но не эту кашу. Он хотел мисо рамен — горячий, наваристый бульон, кусочки свинины, зелёный лук, лапша, упругая и скользкая. Но мисо рамен не было. Был клейстер в тарелке. — Я понимаю, почему я здесь, — Гаара отломил кусочек хлеба и аккуратно намазал на него масло — тем крошечным квадратиком, экономя каждую миллиграммовку. — У меня диагностирована рекуррентная депрессия, тяжёлый эпизод с психотическими симптомами. Меня положили, потому что я перестал есть и начал слышать голоса. И потому что я… пытался кое-что сделать с собой. — Он замолчал, потом добавил, не меняя тона: — У тебя, наверное, что-то похожее. Или непохожее. Мне не говорили. Наруто уставился в свою тарелку. Каша остывала, покрываясь плёнкой, как только что застывший бетон. — У меня нет депрессии, — сказал он глухо. — И голосов я не слышу. — А что у тебя? — Я не знаю. — Это была ложь, и Гаара, кажется, это понял. Но он не стал давить. Он просто продолжил есть свой хлеб, маленькими, аккуратными кусочками, как мышь, которая грызёт сухарь, зная, что больше еды не будет. Наруто помолчал, потом спросил то, что мучило его с того момента, как он увидел Гаару: — Когда нам выдадут телефоны? Он старался, чтобы голос звучал равнодушно, но дрожь всё равно просочилась — в конце фразы, там, где вопрос переходил в мольбу. Гаара дожевал хлеб, вытер губы бумажной салфеткой — серой, грубой, как и та, что была в туалете, и только потом ответил: — Сегодня не выдадут. Жди до завтра. Или до послезавтра. — Но мне нужен телефон, — Наруто почувствовал, как в груди снова закипает знакомая злость — та самая, которая вчера чуть не привела к вызову санитаров. — Ты не понимаешь, Гаара. Мне нужен он. — Понимаю. — В голосе Гаары не было насмешки. Он был абсолютно серьёзен. — Мне тоже был нужен. Когда я только попал сюда, я думал, что умру без телефона. Без возможности написать… кому-то. Или просто проверить, есть ли сообщения. — Он сжал ложку в кулаке — ложка была пластиковая, и под давлением пальцев она чуть прогнулась, но не сломалась. — Телефоны выдают, когда врачи решат, что ты стабилен. Не раньше. Если будешь требовать, будешь злиться — отодвинут выдачу на неделю. Они не любят, когда пациенты демонстрируют зависимость от гаджетов. Считают, что это мешает терапии. Ты тут числишься два года, а ведешь себя так, словно в первый раз.  — Да какая к чёрту терапия, — выдохнул Наруто, отодвигая поднос. — Они просто не хотят, чтобы я связался с внешним миром. Боятся, что я расскажу, как тут всё… — он не договорил. — Не кипятись, — тихо сказал Гаара. — Это бесполезно. Они не враги. Просто… у них своя логика. Тебе придётся подчиниться, если ты хочешь отсюда выйти. — А ты хочешь? — Наруто посмотрел Гааре прямо в глаза. Гаара ответил не сразу. Он смотрел куда-то сквозь Наруто, на стену за его спиной, где было нарисовано — нет, не нарисовано, а напечатано на пластиковом стенде — расписание дня на неделю. 7:30 — подъём. 8:00 — завтрак. 9:00 — утренний осмотр. 10:00 — групповая терапия. 12:00 — обед. 14:00 — личное время. 16:00 — полдник. 17:00 — вечерние процедуры. 19:00 — ужин. 21:00 — отбой. — Не знаю, — наконец сказал Гаара. — Здесь безопасно. Здесь не надо принимать решений. Не надо выбирать, что надеть, что съесть, с кем поговорить. Всё решают за тебя. Иногда это… облегчение. А иногда — нет. Наруто ничего не ответил. Он снова взял ложку и доел кашу — быстро, не чувствуя вкуса, просто чтобы чем-то занять рот и не говорить больше того, что может навредить. *** В шестнадцать был полдник. Стакан кефира и печенье — два квадратных крекера, сухих и пресных, как картон. Наруто выпил кефир залпом, а печенье положил в карман — на потом, на ночь, когда желудок начнёт сосать от пустоты и лекарств. После полдника — опять время, опять пустота. Кто-то смотрел телевизор — шёл старый советский фильм про любовь, чёрно-белый, с медленными диалогами и крупными планами страдающих глаз. Наруто постоял у экрана пару минут, но не понял ни сюжета, ни смысла. Глаза на экране казались такими же пустыми, как и всё вокруг. В семнадцать — вечерние процедуры. Измерение давления, температуры, пульса. Вопросы: «не болит ли голова?», «не тошнит ли?», «не было ли приступов агрессии?». Раздача вечерних лекарств — маленькие бумажные стаканчики, в которых лежали разноцветные таблетки: белые, розовые, жёлтые. Наруто проглотил их, запивая водой из пластикового стаканчика, и почувствовал, как по телу разливается привычная тяжесть. — Гаара, — окликнул он друга после процедур. Они стояли в коридоре, прислонившись к стене, пока остальные пациенты расходились по палатам. — Мм? — Ты говорил, что телефоны выдают, когда сочтут стабильным. А как понять, что я стабилен? Гаара пожал плечами — худыми, острыми, выпиравшими из-под пижамы. — Когда перестанешь спрашивать про телефон. — Это бред. — Возможно. — Гаара сделал паузу, потом добавил: — Но это работает. Чем спокойнее ты будешь выглядеть, тем быстрее тебе его вернут. Попроси у врача разрешение на звонок. Скажи, что хочешь предупредить родственников, что ты жив и здоров. Или что тебе нужно решить вопрос по работе. Они иногда разрешают один звонок в неделю — под присмотром, из ординаторской. — Ты звонил? — Звонил. Два раза. Один раз — брату. Он не поднял трубку. Второй раз — на работу. Сказали, что моё место уже занято. Гаара произнёс это без горечи, без обиды — просто констатируя факт, как будто речь шла о погоде. Но Наруто увидел, как дрогнули его пальцы — те самые, что сжимали книгу. — Извини, — сказал Наруто. — За что? — Не знаю. За то, что твой брат не поднял трубку. За то, что работа отдала твоё место кому-то другому. За то, что ты здесь. Гаара посмотрел на него — долгим, странным взглядом, в котором было что-то похожее на удивление. Потом уголок его губ чуть приподнялся — не улыбка, но её бледная тень. — Ты странный, Наруто. Ты извиняешься за то, в чём не виноват. В этом, наверное, и есть твоя проблема. — Моя проблема в другом, — буркнул Наруто. — Моя проблема в том, что я не могу забыть. — Может, это не проблема, — тихо сказал Гаара. — Может, это единственное, что тебя держит на плаву. И, не добавив больше ни слова, он развернулся и медленно пошёл в свою палату — туда, где его ждала узкая койка, серое одеяло и тишина, которую не нарушал даже кардиомонитор. Наруто смотрел ему вслед, и в голове звенело: единственное, что тебя держит на плаву. Может быть, Гаара был прав. Может быть, именно эта одержимость — тем брюнетом, что всегда стоит спиной — не давала ему раствориться в больничной серости, не превращала в одного из тех, кто часами смотрит в стену и не может вспомнить, как его зовут. Он вернулся в свою палату, лёг на койку, уставился в потолок с трещинами. За окном стемнело — или не стемнело, матовое стекло не пропускало разницы. Ночник включился автоматически, залив комнату оранжевым мёдом. — Завтра, — прошептал Наруто в пустоту. — Завтра я попрошу телефон. И если не дадут — буду просить каждый день. Я найду тебя, Са… Он не договорил. Имя застряло в горле, как рыбная кость. Слишком острое. Слишком личное. Слишком настоящее. Он закрыл глаза, и в темноте снова возникла спина. Прямая. Бледная кожа. Чернильные волосы. — Я найду тебя, — повторил Наруто, уже засыпая. — Даже если ты не хочешь, чтобы тебя нашли. За стеной кто-то заплакал — тихо, безнадёжно, как плачут только в психиатрических больницах, где никто не придёт утешить, потому что у всех свои слёзы. И этот плач смешался с мерным пиканьем кардиомонитора и далёким голосом женщины, которая всю ночь пела колыбельную на незнакомом языке.