Таблетки не помогут

В аптеке стоял запах хлорки и картонных коробок. Ни один другой запах не задерживался в этом месте — антисептики и кварцевые лампы выжигали всё, даже случайные дуновения духов с чьего-то шарфа. Женщина положила на пластиковую тарелку две упаковки: «Эстростат, 5 мг» и «Циклосан, 20 мг». — Мне вот эти, пожалуйста. Провизорша — полная, с бледными глазами и влажной складкой на шее — поджала губы, сканируя штрих-коды. У нее был вид человека, который знает о вас всё, глядя на содержимое корзины. — Пять восемьсот сорок, — сказала она без интонации. — Циклосан только при предъявлении документа и отметки в базе. У вас были прорывы в этом квартале? — Нет, — сухо ответила женщина, доставая паспорт. — Плановая замена. Провизорша хмыкнула, бросив короткий взгляд на её запястья — тонкие, с проступающей голубизной вен. Она знала, что с такой убойной дозировкой живут только те, кто не хочет чувствовать вообще ничего. Просто для приличия глянула разворот паспорта и кивнула, пододвигая коробочки. — Прикладывайте карту.

***

Мария держала путь на свою «любимую» работу — в среднеобразовательную школу номер три города Калуги. Каблуки отбивали дробь по мокрому асфальту. Октябрь не щадил: мучил землю то внезапными грозами, то ярким, но совершенно ледяным солнцем, от которого не было никакого проку. Она наспех пихнула обе коробки и чек в свою стандартную коричневую сумку, быстро глянула по сторонам и перешла дорогу. Слава богу, успевает к первому уроку. Опоздание означало бы лицезреть сверкающие пятки восьмиклассников и лишиться хоть какой-то премии. В коридоре Мария наткнулась на пару коллег, холодно поздоровалась и стала пробираться на второй этаж сквозь «ароматных» подростков. В своем кабинете она не так давно осталась одна: Лариса Сергеевна оставила пост второго завуча и выбрала дачу. Стол ее пока пустовал, да и не стояла к Калуге очередь из желающих оказаться заточенными в этой норе, где ежедневно надо долбиться с расписаниями, заявлениями, отчетами и прочими катастрофами местного масштаба. Только Марии это и было в радость. Таблетки таблетками, а отвлечь себя работой — обязательно. Без этого она бы давно загналась и легла умирать, растеряв последнюю надежду на счастье. «Тридцать восемь лет, а ты умирать собралась...» — подумала она про себя, стягивая влажное пальто и вешая его в шкаф. Вспомнила про таблетки, запила вчерашним остывшим чаем из кружки и второпях принялась готовиться к уроку.

***

Уроки у детей старше двенадцати лет вести было ну очень тяжело. Эти неугомонные отпрыски глазами раздевали не то что девочек и мальчиков — даже уборщиц! Очень жаль, что не всем достались внимательные родители, которые учили бы детей банальным правилам этого мира и этой лжеравной иерархии. Кому-то давали подавители хотя бы в пик течки и гона, на кого-то было плевать. И вот эти «кто-то» охотились друг на друга с азартом голодных щенков. Многие учителя только и успевали, что разнимать сцепившихся агрессоров или пассивных желающих, которым, кажется, сам факт потасовки был приятнее исхода. Каждый чертов день в этом месте проходил одинаково уже почти двадцать лет для Марии Генриховны. Головная боль была ежедневная, но кто бы сомневался. Она-то, в отличие от этих подростков, травила себя подавителями те же двадцать лет, чтобы никто ни сном, ни духом. А всё ради чего? А ни для чего. Мария потеряла смысл этих размышлений: всё равно никому, кроме Араика, она не нужна. Да и ему она, если честно, не нужна. Чуть ли не каждый день нудит об этом проклятом бесплодии и не хочет принимать правду. А начнешь утверждать правду — разозлится, тарелку-другую расколотит. Ну и не раздражает его Маша от греха подальше. Ходит себе на работу, сидит в школе как крот допоздна, приходит только ночевать. «Почему не уйдешь от него, если он сто процентов не твой?» — как-то раз спросила бывшая вторая завуч. А к кому уходить? У этого бета-дебила с пониженным тестостероном хоть деньги есть, а у Маши — ни-ни. И жить в хорошей обеспеченности она привыкла. Так что это всяко лучше, чем перебиваться хлебом с водой, отдавая кусок зарплаты за съемную однушку. Тем более, если рядом нет того самого, с которым можно наплевать на все трудности.

***

С внутренними ощущениями в последние месяцев шесть стало похуже, Мария это заметила, хоть и гнала от себя. Ежедневную дозу «Эстростата» она увеличила до 10 мг в сутки, а «Циклосан» теперь пила не один, а два раза за цикл. В резистентность женщина не верила. Ну как это: двадцать лет глотать лекарства, и вдруг перестают помогать? Бред полный. И тенденция вдобавок странная: дома самочувствие в норме, а вот в школе — хуже. Хотя раньше на толпы учеников и весь педсостав она реагировала спокойно. Привыкла к запахам, к поведению, убедилась, что все поверили в ее вранье. Сегодня педсовет затянулся на полтора часа, и под конец Мария изнемогала от удушающе густого воздуха, раздражения, и искала глазами, кто вообще мог это вызвать. Наткнулась разве что на пристальный взгляд серо-голубых глаз, сверлящих ее с усмешкой. Маша тихо цокнула языком. Эта новая коллега, уже полгода как ведущая театральный кружок, задолбала ее своими идиотскими шутками и поеданием мозга. Месяца три Маша от нее бегает: отказывается одобрять сценарии на школьные мероприятия, не отвечает прямо на вопросы, сворачивает в другой коридор при виде этого ходячего недоразумения. — Так, товарищи, давайте заканчивать, — устало подытожила Валерия Максимовна, директор школы и великий решала всех проблем этого учебного заведения. — У кого-то остались вопросы? — Нет, — почти хором ответили педагоги. — Есть, — прервала этот хор своим наглым голосом Татьяна Викторовна. Та худручка, сидит напротив завуча и взгляд не отводит. — Мария Генриховна, а вы не забыли, случайно, что хотели на этом собрании поднять вопрос об отведении для меня кабинета? — Я?! — Да, вы. Я вижу, что вы всё собрание не проявляли никакого интереса к обсуждаемым темам, но как-то некрасиво с вашей стороны: сначала пообещать, а потом проигнорировать. — А вы меня в курс дела не введете, Татьяна Викторовна? — встряла директриса, одним жестом усаживая всех вставших обратно. — Валерия Максимовна, я уже полгода ошиваюсь в маленькой подсобке. А у меня сценариев много и декораций всяких, туда уже ничего не помещается. «Да что ж она в меня вцепилась, как гиена? Ходит за мной, никак не отвянет. Как будто я что-то ей сделала.» — Мария сжала в руке манжету блузки и закусила губу, недовольно переводя взгляд на директрису. — Мария Генриховна, — Валерия Максимовна вздохнула. — У меня в этом и следующем месяце проверки сплошные и мероприятия. Разберетесь с этим сами? Я вам полностью доверяю. Не подводите наше школьное искусство. Благодаря Татьяне Викторовне мы уже пару кубков на конкурсах завоевали. Отблагодарите хоть местечком. — Я подумаю, Валерия Максимовна. Извините, мне пора отчет доделывать. Мария встала первой — так резко, что стул чуть не откинулся на метр, — и быстро вышла из кабинета, надеясь скорее достичь своего укрытия и выпить таблетку. Третью за сегодня. Только она успела сглотнуть пилюлю, как дверь в кабинет распахнулась и ворвалась Татьяна Викторовна. Мария подавилась — то ли таблеткой, то ли ударившим в нос запахом: терпким, сильным, с табаком и мятой. От неожиданности перехватило горло. — Уважаемая Мария Генриховна! Сколько можно от меня бегать? — Татьяна Викторовна, я попрошу вас удалиться. Сегодня не до вас. Пожалуйста. Вы меня только раздражаете. — В смысле — вашу естественную потребность? Её я раздражаю? — Да что вы ко мне прицепились?! — Мария кинула блистер на стол и только тогда осознала, какую глупость совершила. Таня посмотрела на блистер внимательно, прищурилась. А затем шагнула вперед и, приблизившись почти вплотную, прорычала: — Вы меня тоже раздражаете. С головы до ног. Думаете, что никто и никогда не догадается, что вы овца в волчьей шкуре? Ошибаетесь. — взгляд Тани пробежался по омежьему телу напротив. Она нервно сглотнула и подавила какой-то свой порыв. — Вон, — только и смогла шепотом ответить завуч, затаив дыхание. — Вон из кабинета. — Да как скажете, — с той же издевкой, что и раньше, бросила Таня и отступила на пару шагов. — И если на следующей неделе я не получу себе кабинет, я пойду к директору снова. Мне это надоело. Она выскочила в коридор, хлопнув дверью, и оставила за собой этот проклятый шлейф, от которого у Марии тут же закружилась голова и заныло где-то внутри. Глубоко. Там, где уже много лет было тихо. — А мне-то как надоело... — проскулила она себе под нос и опустилась на стул, стараясь успокоиться. Хочется от этого бежать. А оно тянет. И не отпускает.

***

— А вы уверены в ее статусе? Алин. Может, она наёбывает всех? Я не пойму просто, чего она такая нервная вечно ходит. Она всегда такой была? — Так я тоже работаю тут всего год, откуда ж я знаю? Сень. Сеня, не спи, ты чё, снотворного сегодня напился? — Алина, молодая англичанка с блондинистыми волосами и нежным запахом малины и ванили, потрепала по голове информатика, приехавшего к ним из Питера по контракту. — А-а? Вы про Абгарян? Да, она бета. Вроде все знают. Своеобразная тётка, интроверт на максималках, я бы сказал. Таня задумчиво кивнула, отпивая кофе за десять рублей из столовой. Что-то тут было нечисто. Неловко ходить и спрашивать у всех, чуют ли они от Генриховны то же, что и она сама. И если та заглатывает эти таблетки, то почему Таня вообще что-то чувствует? Придется извести бедную даму, узнать всё самой, иначе шишка в штанах никогда не сможет успокоиться. — Да забей ты на нее. Беты — это беты, чё с них взять? Ни заботы, ни страсти. Пустышки неинтересные. Небось муж не ублажает. — А муж у нее тоже из этих? — с интересом спросила Таня. — Ну да. Серым мышам лучше друг с другом тереться. — Ну это да... Так, всё, у меня репетиция через пять минут. Побежала. Передайте Гараниной, что в понедельник у меня генеральная, чтобы актовый не закрывали. И Таня ушла, всё еще загруженная этими идиотскими мыслями. Найти свою пару — главная цель таких, как она. Ебать они горазды кого угодно, хоть дыру в дереве, а повязать — это ответственность, которую не возьмешь на себя абы с кем. Таня была воспитана самым благородным из всех альф, которых она знала. Ее отец, нынче пенсионер, навязывал дочери самые правильные ценности: не брать без спроса, не драться из-за настроения, быть внимательной, осознанной и неторопливой. Истинная любовь придет сама, и это ни с чем не спутаешь — таков закон природы. И вот сейчас стало интересно: это оно? Или всё-таки можно спутать? «Херня какая-то это, а не истинная любовь», — думала она и не могла найти верный ответ. Упрямство было единственной преградой, из-за которой звонок папе был отложен. — «Бесит, блять. Сама всё узнаю». И с нетерпением она стала ждать понедельника. Хотя нетерпение это больше относилось к спектаклю — тому, который она успела полюбить в постановке.

***

Уже с самого раннего утра, когда Мария проснулась вся в поту — простыня липла к бедрам, а подушка сбилась в ком, — она поняла: день будет дерьмовый. А Араик уже уехал, на том спасибо. Привычная рутина в виде скудного завтрака и таблеток была соблюдена. Одежда официальная надета. Лицо подкрашено ровно настолько, чтобы не выдать очевидное. Оставалось только молиться, что врач-гинеколог был неправ, когда ругал Марию за то, что в таком возрасте она всё еще одна — в самом глубоком смысле этого слова. «Организм омеги не рассчитан на вечное подавление, — сказал он тогда. — Когда-нибудь он потребует свое. И лучше бы вам к этому моменту иметь рядом альфу». Расслабило лишь то, что сегодня у нее не было уроков. Можно весь день сидеть в кабинете и заниматься бумажными делами, которые она в последние месяцы конкретно так забросила. Никто не войдет, никто не потревожит. Всё бы ничего, но к концу дня, когда почти все разошлись по домам, ноги стали ватными, не желающими двигаться никуда, кроме одного-единственного направления. В актовый зал. Эта чертовщина ей не нравилась вовсе, но таблетки будто растворились в крови без следа, и всё перестало иметь смысл. Кроме постепенно поднимающейся температуры, дрожи в конечностях и глухой, нарастающей боли внизу живота. Не резкой, а тянущей — такой, от которой хочется свернуться клубком и скулить. Она бездумно дошагала до зала. Внутри было тихо — значит, дети разбежались. Но дверь открыта, и где-то там, в полумраке, кто-то есть. — Да что же ты за скунс такой... — выдохнула Мария и привалилась к стене в самой густой тени, сбоку от сцены. Прикрыла глаза. Сама же подсознательно искала, шла на запах, который триггерит. Таня была там, складывала декорации в угол. Двигалась спокойно, размеренно, не замечая гостьи. Мария хотела рвануть прочь, убраться отсюда как можно скорее, но туфли будто прилипли к полу, а спина приросла к стене. Голова кружилась всё сильнее, дыхание участилось, на висках выступила испарина. А потом воздух изменился. Жасмин и увядшая роза — сладко, до рези в носу, до спазма где-то под ложечкой. Запах, который она глушила двадцать лет, вдруг стал таким объемным и сильным, что его, наверное, можно было потрогать руками. И Таня, конечно, его почувствовала. Она замерла на полушаге, спина напряглась, плечи развернулись, ноздри дрогнули. Медленно, будто выслеживая добычу, она повернула голову в сторону тени. Мария видела, как изменилось ее лицо: сначала неверие, потом — шок, а следом что-то совсем темное, голодное. Альфа взяла след, и альфа не понимала, почему ее пара стоит здесь — раскрытая, дрожащая, на грани прорыва, — а не зовет на помощь. — Мария Генриховна... — голос Тани прозвучал низко, почти хрипло. Она шагнула ближе, и ее собственный запах — табак, мята, крепкий кофе — обрушился на Марию плотной волной. — Вы... что же вы... Она не договорила. Просто подошла, протянула руку и осторожно коснулась лба завуча. Ладонь легла на горячую, влажную кожу. И Мария, сама от себя не ожидая, подалась навстречу этому прикосновению, зажмурившись до искр в глазах. — Чёрт, — выдохнула Таня. — У вас течка.

***

Мария Генриховна годами глушила свою природу препаратами. Это как строить дамбу на реке: вода копится, копится, копится. А когда дамбу прорывает — не просто течь дает, а сносит всё к чертовой матери. Появление истинного партнера сработало как динамит. Это была не «течка, начавшаяся чуть раньше». Это была катастрофа, запустившая цепную реакцию. Синдром отмены подавителей — Эстростата и Циклосана — ощущался особенно остро. В инструкциях про такое пишут мелким шрифтом в разделе «крайняя осторожность», но Мария не читала инструкций уже много лет. Она просто глотала таблетки и убеждала себя, что главного человека в ее жизни не существует. И теперь тело, забывшее, как проходить течку естественно, взбунтовалось разом. Это был не просто жар и не просто желание. Ее колотило крупной дрожью, тремор пробирал до костей, сердце колотилось где-то в горле, тахикардия сжимала грудь тисками. Спазмы в животе накатывали волнами — один гасил предыдущий, не давая ни секунды передышки. Рассудок плыл, терял берега, и контроль над телом утекал, как песок сквозь пальцы. Это ни черта не было эротично. Это было страшно. И Таня это заметила. Гипертермия усилилась: градусы поднимались, угрожая судорогами и отказом органов. Мария уже не могла сопротивляться ничему — ни своему телу, ни этому запаху, ни руке, что легла на ее лоб. Она неосознанно жалась к альфе, вдыхала полные легкие с трудом, будто воздух стал густым и горячим. Инстинктивный ужас смерти накрывал с головой — темный, безликий, липкий. Она впадала в острую диссоциацию: чувство, что она рассыпается, исчезает, расползается по швам. И она не знала, как попросить о помощи словами, потому что слов больше не было. Один ее внешний вид — дрожащая, бледная, с расширенными зрачками и искусанными губами — говорил сам за себя громче любого крика. Но Таня стояла недвижимо не по своей воле. Учуяв завуча в таком состоянии, она впала не в обычный гон, а в «защитный». Мария спровоцировала не чистую похоть — в глазах Тани не было животного голода. Там плескалась слепая ярость на любого, кто приблизится, и неконтролируемая потребность закрыть, согреть, закрепить связь здесь и сейчас. У Тани мгновенно включился режим реагирования на угрозу паре — древний, как сам этот мир, инстинкт. И она его не сдерживала. А Мария, в свою очередь, не бросается на Таню. Из последних сил, из самого дна своего рассыпающегося сознания, она пытается сохранить лицо. Но тело предает ее с потрохами. Ноги подкашиваются, она цепляется пальцами за дверной косяк так, что костяшки белеют, и дышит как загнанный зверь: рвано, поверхностно, с присвистом. В ужасе она воюет с неистовым желанием вцепиться в эту альфу, источающую ответные феромоны. Всосаться в шею. Просто уткнуться носом в яремную впадинку и дышать, дышать, дышать, потому что ну невозможно уже отводить взгляд. От этой чертовой родинки на щеке. От небрежных каштаново-русых кудрей, обрамляющих четкий, острый овал лица — как лезвие, честное слово. От голубых глаз, которые успели потемнеть на полтона, как небо перед грозой. От напряженных, мягких губ — искусанных, оказывается, тоже, значит, Таня справляется не так хорошо, как хочет показать. И от рук — те пока медлят, зависают в воздухе, решают: можно ли уже помочь или еще спугнут. А потом выбора не остается. Воздух между ними сгущается до состояния киселя, и Таня, слава всем богам, не кидается целовать. Она всё еще держит свою защитническую позицию, хоть это и стоит ей титанических усилий. Подхватывает Марию крепко, уверенно, одной рукой под лопатки, второй под колени, и ощущает жар, идущий сквозь влажную ткань блузки. Ее собственное тело откликается мгновенно: рутка простреливает снизу вверх, от паха до горла, заставляя мышцы каменеть, а дыхание сбиваться. У Тани тоже дрожат руки, но она держит контроль. Потому что иначе нельзя. Иначе всё, чему учил отец, псу под хвост. Она опускает Марию на ближайший устойчивый стул — не на сцену же класть, в самом деле, — и присаживается рядом на корточки. Ее глаза теперь смотрят немного снизу. И пауза длится секунды три, не больше, но в этом безмолвии помещается целая вечность. — Мария Генриховна, — голос у Тани низкий, с хрипотцой, но без паники, без суеты. Как у врача, который уже принял решение за пациента и теперь ждет только формального согласия. — Вы меня не выносите. Я знаю. Но сейчас у вас только два выхода. Первый: «скорая», протокол насильственного купирования, уколы, на три месяца в казенный стационар. Анализы, датчики, общая палата. Второй: я. Домой. Ко мне. Лично я за свой протокол, но без спроса я вас не трону. Пока сами не разрешите. Выбор за вами. Мария с трудом сглатывает вязкую, горьковатую слюну и хмурится, как на совещаниях, когда цифры в отчетах не сходились. Ей дают выбор. Осознанный, озвученный вслух, без давления и без угрозы. И это — откровенный шок. За двадцать лет брака Араик ни разу не спрашивал, чего она хочет. А тут какая-то худручка, которую она три месяца динамила с кабинетом, сидит перед ней на корточках и всерьез ждет ответа. И Мария, ненавидя свою слабость каждой клеточкой, выбирает Таню. Впервые случилось так, что тело не желает слушаться. Это страшно и тошнотворно — ощущать себя пассажиром в собственной шкуре. И выхода иного нет. Потому что если ее запрут в стационаре, организм будет изнывать даже под огромной дозой подавителей и блокаторов. Из-за того, что впервые за почти сорок лет случилось просветление. Истинный партнер — не фигура речи и не романтическая выдумка. Это биологический триггер, включающий все системы разом. И отключить его уже не получится. Никакими таблетками. Никакими уколами. Только ею. — К вам, — шепчет она одними губами, и звук выходит сдавленным, почти детским. — Только... Таня... я не... я не знаю, как... — Я знаю, — перебивает Таня мягко, но твердо. Впервые без издевки. — Я всё знаю. Доверьтесь мне. Просто доверьтесь. И Мария, зажмурившись до цветных кругов под веками, кивает.

***

Не более чем через пятнадцать минут на школьную территорию въезжает такси. Таня, ни на секунду не выпуская Марию из рук, стаскивает с себя куртку — кожаную, подбитую шерстью, пропахшую ею насквозь, — и заворачивает омегу, как в кокон. Только после этого усаживает ее на заднее сиденье и пристраивается рядом, складывая на коленях бежевое шерстяное пальто. Произошел оперативный обмен вещами — быстрый, молчаливый, инстинктивный. И это сработало: запах от куртки немного гасит острую панику уязвимой женщины. Не убирает полностью, но хотя бы притупляет острые края. В машине пахнет хвойным ароматизатором, подвешенным к зеркалу заднего вида, дешевым и навязчивым. Мария морщится и посильнее вжимается носом в шерсть под кожаной наружностью куртки. Впервые она позволяет феромонам другого человека просто быть рядом. Не глушит, не отстраняется, а просто дышит. Таня рядом совсем не спокойна. Она потеет, дышит тяжело, и в висках у нее стучит: «возьми-возьми-возьми». Мантра, от которой не избавиться. Но она гладит Марию по колену — медленно, размеренно, почти механически, — и рычит на водителя, когда тот слишком громко включает радио. — Сделайте потише, пожалуйста, — это «пожалуйста» звучит как приказ. Водитель косится в зеркало заднего вида, видит выражение лица пассажирки и без лишних слов выключает приемник совсем.

***

Третий этаж. Ни лифта, ни передышки. Таня практически затаскивает изможденную Марию наверх — та едва переставляет ноги, цепляясь за перила и за альфу одновременно, — и напряженной рукой открывает дверь со второго раза. С первого пальцы соскальзывают с ключа. Квартира встречает их тишиной, темнотой и концентрированным запахом одинокой альфы. Он висит в воздухе плотным облаком и Мария начинает задыхаться. Слишком много его. Слишком густо. Но Таня не раздумывает ни секунды. Она распахивает пару окон, позволяя октябрьскому холодному воздуху ворваться внутрь и разрезать феромонную плотность, и тут же срывает с кровати свое одеяло. Следом из шкафа летят старые свитера, мягкие пледы, даже какая-то вязаная кофта, которую она, кажется, не надевала годами. Всё это она сгребает на диван и сооружает подобие гнезда. Неумело — видно, что опыта в таких делах у нее нет, — но старательно. Запах травок и кофейных зерен обволакивает пространство, и импровизированная пещера становится безопасной. Она укладывает туда Марию, поддаваясь инстинкту целиком и полностью. Руки действуют быстрее головы. Таня в курсе, что такое «тепловой удар», опять же, спасибо папе, который когда-то давно, в другой жизни, проводил для маленькой дочери ликбез по альфа-протоколу. Она приносит стакан с холодной водой и маленькую шоколадку — быстрый сахар, быстрая энергия, первое, что нужно обессилевшему организму. Но не лезет. Ни в коем случае не нависает, не вторгается в пространство гнезда без приглашения. Просто ставит воду и шоколадку на журнальный столик рядом с диваном и отступает на шаг. И продолжает контролировать гон через «не могу». Мария видит всё. Видит, как Таню трясет — мелкая дрожь в пальцах, которую та пытается скрыть, сжимая кулаки. Видит, как она уходит в ванную и включает ледяную воду, как умывается — раз, другой, третий, — фыркает и дышит сквозь стиснутые зубы. Слышит этот звук сквозь неплотно прикрытую дверь. И это зрелище — высокая, сильная женщина, которая могла бы взять всё, что хочет, прямо сейчас, но вместо этого загоняет себя под отрезвляющую воду, — вызывает в Марии странную, горячую смесь удивления и восхищения. Это и есть проявление невероятной силы альфы. Взять свой рут под контроль ради безопасности омеги. Не потому что так надо, а потому что по-другому нельзя. Мария прикрывает глаза, кутается в чужой свитер с высоким горлом и впервые за этот бесконечный вечер делает глубокий вдох. Почти спокойный. Но только почти.

***

Таня походила вокруг да около, буквально: от окна к кухне, от кухни к ванной, обратно к дивану, устала смотреть и переживать эти ублюдские вспышки жара, которые скручивали внутренности каждые пять минут, и наконец решила: пора как-нибудь всё это обсудить. Иначе можно сойти с ума вдвоем, но по отдельности. Она опустилась прямо на пол, скрестив ноги и сложив руки на коленях, и теперь слегка покачивалась туда-сюда, как маятник. Диалог получался урывками, нервными, короткими. Они будто на ощупь шли друг к другу в темноте, боясь наткнуться на что-то острое. — Почему ты... ты же можешь... — Маша глубоко вздохнула, прежде чем что-то произнести, и на этом ее речевой аппарат отказался грамотно выкладывать мысли. Слова путались, как нитки в плохо смотанном клубке. Она сделала глоток чая, который Таня успела заварить, пока она лежала в «гнезде», и опустила взгляд. — Потому что вы... — Таня осеклась, мотнула головой и поправила сама себя: — Да что уж. Потому что ты, Маша, не просто какая-то там омега. У меня перед глазами с того дня, как я вошла в эту школу, твоя аристократичная физиономия стоит. Колышется, как мираж. Я не хочу, чтобы ты меня запомнила как «Таня-которая-воспользовалась». Мария моргнула до боли в веках. В голове крутилось: общаться на «вы» в такой ситуации — самое бесполезное, что можно придумать. Они уже давно перешли черту формальностей, просто обе делали вид, что еще можно отползти назад. Нельзя. И она с истерическим смешком ответила наконец: — Я двадцать лет не была той, кем являюсь на самом деле. Я не знаю, как это — быть... собой. Не знаю, что делать, Тань. — Я тоже не знаю, — Таня выдохнула шумно, с каким-то даже облегчением. — Я ни разу... не было, в общем, вот этого чувства огромного и сложного до тебя. Только ты. Повисла такая пауза, в какой можно наконец расслышать не только свой пульс. Мария медленно убрала от себя плед, посмотрела по сторонам, оценивая безопасность оставшимся рассудком и тем странным, новым чутьем, которое, оказывается, никуда не делось после блокаторов. Просто спало, а теперь проснулось. И перевела цепкий, потемневший взгляд на Таню. — Как это называется? Соулмейты? — У подростков, что ли, модное слово услышала? — Таня хмыкнула, но уголок губ все-таки дернулся вверх. Привычная ирония никуда не делась, просто стала мягче. — Не огрызайся, — Мария смотрела серьезно, и голос у нее был слабый, но без мольбы. — Мне очень плохо. И очень неловко. Но если ты — моя пара... значит, так надо. Значит, это не случайность. И она вдруг протянула к Тане руку — ладонью вверх, с чуть подрагивающими пальцами, на кончиках которых уже покалывало от предвкушения. От близости. От того самого зова, который больше не получалось игнорировать. — Повяжи меня. Таня перестала раскачиваться. Замерла. Посмотрела на протянутую руку — тонкую, с проступающими голубыми нитками вен, с веснушками на костяшках, — и медленно, будто все еще спрашивая разрешения, накрыла ее своей ладонью. Очень теплой. И чуть шершавой. — Ты понимаешь, что обратно дороги не будет? — спросила она тихо, без давления. Просто чтобы быть честной до конца. — Узел, метка, всё. Ты станешь моей, а я — твоей. И это навсегда. Ты этого хочешь? Именно этого? Мария сглотнула, только не от страха, а от переизбытка. От того, что ее спросили снова, второй раз за вечер. И она ответила так, как не отвечала никому и никогда: — Именно этого. Я хочу тебя. И не хочу обратно к нему.

***

Наступившая далее тишина принесла тягучее и большое успокоение, ведь два человека наконец перестали врать друг другу и себе. И когда Таня поднялась с пола, всё вокруг будто замедлилось: свет от торшера стал мягче, запахи — ярче, а расстояние между ними перестало быть расстоянием вовсе. Мария сидела на краю дивана, всё еще закутанная в чужой свитер, и смотрела снизу вверх. Таня стояла перед ней — высокая, напряженная, — и ждала. Она уже получила «да», но всё равно медлила. Из уважения к той, которую свяжет на всю жизнь. — Можно? — спросила она хрипло, берясь за край свитера. Мария кивнула и подняла руки, позволяя стянуть с себя чужую вещь. Затем полетела блузка — строгая, застегнутая под горло, которую она носила в школе, как броню. Теперь броня была не нужна и пуговицы поддавались одна за другой, а Таня не отрывала от нее жадных, но осторожных, изучающих глаз. Когда ткань упала на пол, она выдохнула, и этот выдох получился сдавленным, будто ей врезали под дых. Таня хотела сказать ей что-то, но все комплименты смешались в один тугой ком и полетели куда-то в пах. Мария сидела перед ней в одном белье — простом, бежевом, без кружев, — но даже так, с искусанными губами и растрепанными волосами, она выглядела как ожившая картина. Ключицы, плечи, тонкая талия, веснушки, рассыпанные по груди. И запах — жасмин, роза, — бьющий прямо в солнечное сплетение. — Я старая и тощая, — нервно усмехнулась Мария, прикрывая грудь руками по привычке. — Извини, что без парадного выхода. — Замолчи, — попросила Таня и опустилась перед ней на колени. — Ты красивая. Просто красивая. Я тебе потом докажу это подробно, а пока просто поверь на слово. Мария замерла. Внутри у нее боролись два чувства: привычный стыд и что-то новое, горячее, растекающееся от низа живота к груди. Она опустила руки. И впервые за много лет позволила себе быть увиденной.

***

А вот такого она еще никогда не видела... Таня встала, отступила на полшага и одним движением стянула через голову свою футболку. Мария смотрела и не могла оторваться. У Тани было сильное, подтянутое тело: не перекачанное, но с рельефом, который проступал при каждом движении. Небольшая грудь, темно-розовые соски, изящные родинки на ребрах и ключицах, которые Мария раньше замечала краем глаза и тут же отводила взгляд. А потом Таня расстегнула джинсы, и Мария перестала дышать. Она знала теорию. Знала анатомию альфа-женщин, читала когда-то, еще в юности, пока не запретила себе даже думать об этом. Но одно дело — медицинские иллюстрации, и совсем другое — живая женщина перед ней, возбужденная и больше не скрывающая этого. Когда Таня сняла белье, Мария издала тихий, сорванный звук. Он поднимался будто изнутри — плавно, изящно, иначе не скажешь. Фаллос женщины отличался от мужского так же, как мраморная статуя отличается от булыжника. Светлый, продолговатый, с идеально гладкой кожей, под которой не проступало ни одной грубой вены. В спокойном состоянии он был компактным, почти скрытым в складках, но сейчас, наливаясь возбуждением, выпрямлялся и твердел, превращаясь в нечто, что хотелось назвать произведением искусства. Головка — обтекаемая, соразмерная стволу, без резкого расширения. У основания уже угадывалось легкое утолщение — будущий узел, пока еще спящий, но готовый пробудиться. И цвет — теплый, сливочный, с легким перламутровым отливом в свете торшера. — Можно? — теперь спросила уже Мария, и голос ее дрогнул. Таня, закусив губу, кивнула. Мария протянула руку медленно, как в воду входила, и коснулась кончиками пальцев. Провела по горячему, бархатистому на ощупь стволу, и услышала, как Таня шумно втянула воздух. Кожа под пальцами была шелковой, гладкой, без единого изъяна. Мария обхватила его ладонью — пальцев хватило в самый раз, — и провела вверх, к головке. С кончика уже выступила смазка: полупрозрачная, перламутровая, с тем же самым терпким, сладковатым из-за эрекции запахом, только концентрированным, оседающим на языке даже без прикосновения губ. — Такой... аккуратный, — прошептала она, проводя большим пальцем по головке и собирая выступившую влагу. — Даже не верится, что это вообще может... — Маша, — голос у Тани сорвался в стон, — если ты будешь его нахваливать, я кончу раньше, чем ты до рта донесешь. Мария подняла на нее удивленный взгляд и вместо ответа провела еще раз. Медленнее. С нажимом. И почувствовала, как внутри у нее самой всё сжимается от желания, как белье становится влажным, а запах жасмина в комнате сгущается до одури. Маша наклонилась. Сначала просто прижалась губами к головке. Провела языком — осторожно, как пробуют незнакомое блюдо. На вкус он был... ее парой. Таким же, как и запах, только оседающим на языке чуть солоноватой сладостью. Она обхватила губами лишь самую верхушку и втянула неглубоко. Просто чтобы ощутить. Таня издала звук — что-то среднее между стоном и рычанием, — и ее рука легла на затылок Марии, но не давила. Просто держала и была рядом. Мария отстранилась через несколько секунд, облизав губы и переводя дыхание. Щеки у нее горели, но в глазах не было ни капли стыда. — Сносно, — сказала она просто. — Маша, — выдохнула Таня, — ты меня доконаешь. — Это взаимно, — усмехнулась Мария. Глаза у нее уже блестели. Таня накрыла ее руку своей и мягко отвела. — Теперь моя очередь. Ложись.

***

Маша откинулась назад, в то «гнездо» из свитеров и пледов, и Таня склонилась над ней. Сначала поцеловала в шею, туда, где бился пульс. Затем ниже — ключицы, грудь, живот. Каждое прикосновение губ вызывало дрожь. Она стянула с Марии белье — влажное, уже безнадежно испорченное, — и замерла. — Ты пахнешь... невыносимо, офигеть, — пробормотала она, утыкаясь носом в низ живота. — Я думала, за двадцать лет можно убить запах настоящей омеги. Но ты... пахнешь так, будто все эти годы просто ждала. Меня ждала, да? — на последней фразе Таня хихикнула. Мария всхлипнула — тихо, сквозь зубы. Она не привыкла к таким словам так же, как не привыкла к тому, что на нее смотрят с голодом и нежностью одновременно. И когда Таня опустилась ниже, развела ее бедра и прижалась губами к влажным складкам, она выгнулась дугой. Это не было похоже ни на что из ее прошлого. Араик никогда не делал такого. Да и вообще, делал ли хоть что-то, кроме торопливых, механических движений в темноте? А Таня была внимательной до безумия. Она изучала Машу языком, губами, пальцами, которые скользнули внутрь — сначала один, потом два, — и двигалась в ритме, который заставлял ту забывать собственное имя. Мария стонала, сжимала плед, запутывалась пальцами в темных кудрях и тянула их тупо от невозможности выдержать столько сразу. — Таня... Тань... — она задыхалась, низ живота задрожал. Таня протянула довольное «угу», отозвавшееся вибрацией на клиторе. И Марию накрыло горячей, долгой волной, выкручивающей все суставы разом. Она вскрикнула и обмякла, чувствуя, как по телу разливается вязкое, как мед, тепло.

***

Таня поднялась выше, нависла над ней, и Мария, еще не до конца вернувшаяся в реальность, обхватила ее ногами. Альфа поцеловала ее в губы глубоко, жадно, и направила фаллос. Первое прикосновение к входу заставило обеих замереть. Маша была очень влажной, открытой, но всё равно, момент был слишком важен, чтобы спешить. Таня входила медленно, давая привыкнуть к каждому сантиметру, и смотрела в лицо Марии, отслеживая малейший дискомфорт. — Ты в порядке? — Да... Да, продолжай. Она заполнила ее до конца и на секунду обе замерли, привыкая. Мария чувствовала, как он пульсирует внутри, как идеально подходит, будто природа и правда создала их друг для друга. А потом Таня начала двигаться. Ритм нарастал постепенно, от медленного, почти мучительного, до быстрого и глубокого, когда спинка дивана начала ритмично постукивать о стену. Омега цеплялась за плечи альфы, оставляя на коже царапины. Таня рычала ей в шею что-то неразборчивое — обрывки слов, признаний, молитв. Обе были мокрые от пота, воздух в комнате словно нагрелся, и запахи переплелись так, что уже нельзя было различить, где заканчивается один и начинается другой. И вот в тот момент, когда Мария уже не могла терпеть, когда возбуждение дошло до пика, а тело требовало разрядки, Таня толкнулась последний раз и замерла. Маша почувствовала, как внутри нее начинает раздуваться узел. Не резко, не пугающе, а плавно, как распускающийся бутон. Гладкая сфера, герметично запечатывающая их вместе. Давление на все чувствительные точки сразу, и женщину накрыло второй раз, еще мощнее, еще глубже, одновременно с тем, как Таня, сжав зубы, излилась в нее теплом, которое показалось почти обжигающим. Сцепка была бурной. Они замерли — лоб ко лбу, дыхание смешалось, сердца колотились в унисон. Узел пульсировал внутри, вызывая мелкие, остаточные спазмы удовольствия. Таня дрожала всем телом, и Мария, преодолевая слабость, подняла руку и погладила ее по щеке. — Укуси, — шепнула она. — Я хочу быть твоей. Таня нашла губами место на стыке шеи и плеча, где бился запах жасмина и кофе, и прокусила. Не глубоко, но уверенно. Мария вскрикнула — скорее от освобождения, — и почувствовала, как всё встает на свои места. Как связь замыкается. Как одиночество длиной в двадцать лет отступает и растворяется в запахе альфы. Они лежали так еще долго. Узел спал только минут через пятнадцать, и никто не говорил ни слова, ибо слов не требовалось. Всё уже было сказано — губами, руками, запахами, сердцами. А сон пришел быстро и незаметно унес их, сплетенных, за собой.

***

Утром Мария проснулась первой. Голова лежала на чужом плече, чужая рука обнимала ее поперек живота. В комнате пахло домом. Она повернула голову и увидела, что Таня не спит. Просто смотрит на нее с таким выражением, от которого хотелось плакать и смеяться одновременно. — Ты как? — спросила Таня хрипло. — Как будто заново родилась, — честно ответила Мария и потянулась к ней. Однако не успели они разделить утреннее сладкое приветствие, когда руки уже тянутся, а губы уже помнят, как обе вздрогнули от звонкой симфонии, заигравшей из Машиного телефона где-то на полу. На секунду обе замешкались, но Маша сообразила первой. Глянула на экран, и на лице отразилось негодование вперемешку с явным неудобством. Она прекрасно знала, кто звонит. — Алло? — Доброе утро, Абгарян Мария Генриховна, — пугающе-спокойный голос Араика, постепенно набирающий пассивно-агрессивную форму, был слышен и Тане, которая прижалась плотнее сбоку. — А вы, часом, не заплутали нигде? Ты почему дома не ночевала, Маня? — Потому что... — Маша запнулась, зыркнула на Танино сосредоточенное лицо, на то, как дрогнули ее ноздри, учуяв напряжение, и поджала губы. Решилась: — Я, вероятно, не вернусь домой. И подам на развод в ближайшее время. — Я щас не понял. — Судя по грохнувшей на том конце посуде, Араик опешил знатно. — Понимаешь, Араик, — Маша выдохнула, и Танина ладонь легла ей на поясницу — молча, но ощутимо. — Случилось то, чего я сама не ожидала. Я запечатлелась с альфой. Вчера вечером. И я знаю, что ты сейчас будешь говорить. Но я не намерена это выслушивать. Против природы не попрешь. В конце голос чуть дрогнул. У Тани сложилось впечатление, что раньше Маша не позволяла таких дерзостей в адрес мужа и смелости ей прибавляет только одно: Танина щека с обратной стороны телефона. — Маш, ты ерунду всякую не придумывай. Домой быстро, я сказал. — Нет. Не поеду. — Да что за детский сад?! — взревел мужчина и, кажется, топнул ногой, как пятилетка, у которого отобрали игрушку. — Послушай сюда. Если не явишься, в понедельник приду к тебе в школу, будем там беседовать. Ты поняла? — Ага, ты там нужен, как хуй на ужин! — не удержавшись, воскликнула Таня. — Это кто?! — Конь в пальто, Араик. Езжай в свою командировку, или куда ты там на выходных собирался. Прощай. Маша быстро сбросила вызов и вырубила телефон, брезгливо откидывая его на пол. А затем повернулась к Тане, и в этом взгляде читалось всё сразу: облегчение, страх, благодарность и капелька праведного гнева. — Тань, ты зачем быку красную тряпку показываешь, а? — Ты что! Я давно мечтала его подъебать. — Таня хмыкнула и потянулась, как довольная кошка. — Ты вообще умничка. Я горжусь тобой. — Спасибо. Только если в понедельник он припрется, я предпочту запереться в подсобке от страха. Маша спустила плед на бедра и как бы невзначай закинула ногу на Таню. Движение вышло собственническим, хоть сама она этого еще не осознала. — Издеваешься? — Таня повернула голову и заглянула ей в лицо. — У тебя теперь есть я. Это, знаешь ли, не шутки. Если он перегнет — получит в свой армянский нос. Маша фыркнула и уткнулась лбом в плечо своей альфы. Впервые в жизни угроза «я приду к тебе в школу» вызывала не панику, а странное, щекочущее предвкушение. Потому что в этот раз она была не одна.

***

Эти выходные слились для них обеих в один непрерывный марафон — жаркий, потный, иногда почти неистовый, иногда нежный до слёз. Течка Маши и гон Тани идеально синхронизировались, как будто их тела вели собственный диалог, не требующий слов. В спальне Таня укладывала Машу на спину и брала медленно, растягивая удовольствие, глядя в глаза и шепча всякие глупости: про веснушки, про то, какая Маша красивая, про то, что она никому её не отдаст. В гостиной, на том диване, где всё началось, Маша оседлала Таню — неуверенно сначала, но быстро поймала ритм и уже скакала сверху, запрокинув голову и стоная в голос, пока Таня сжимала её бёдра и вбивалась снизу. В ванной Таня прижала Машу спиной к холодному кафелю и брала стоя, пока тёплая вода лилась сверху, смешиваясь с потом и смазкой. Маша вскрикивала при каждом толчке, впиваясь ногтями в плечи Тани, и кончила так бурно, что едва не упала. На кухне Маша, готовившая им омлет, вдруг почувствовала знакомую тянущую боль внизу живота и просто повернулась к Тане, которая читала сценарий за столом, и сказала лишь: «Мне нужно». И Таня взяла её прямо там, на кухонном столе, среди тарелок и недорезанных овощей. Несколько дней непрерывного, исступлённого, почти животного секса, замешанного на связи, на запечатлении, на двадцатилетнем голоде Маши и неожиданно обретённом счастье Тани. К сожалению, выходные рано или поздно заканчиваются, и приходится снова надевать деловой костюм и посещать ремесло, независимо от того, что кто-то не натрахался. К утру понедельника пыл поубавился, но для этого в жертву пришлось принести чуть ли не всю ночь, так что к рассвету обе женщины замазали круги под глазами консилером и выхлебали по две чашки крепкого кофе. Таня, зевая, обожгла язык и выругалась сквозь зубы. Маша только хмыкнула, ей ли не знать, каков он, утренний кофе по-боевому. — Маш? А нам как, надо у директора теперь отмечаться? Маша поправила воротник блузки, которую Таня второпях застегнула на ней утром. В прихожей случился очередной затянувшийся поцелуй — такой, когда уже обулись, но почему-то всё еще не вышли, и губы сами нашли друг друга, а время летит к чертям. В итоге блузка была застегнута криво, и теперь Маша исправляла это на ходу, у самых школьных ворот. — В протокол заносят факт запечатления, — ответила она деловым тоном, в котором, впрочем, проскальзывали тёплые нотки. — Это как официальная регистрация пары для альф и омег, насколько я знаю. Брак — это уже для всех, включая бет. Можно зарегистрировать и то, и другое. Но запечатление — это... ну, это как штамп в паспорте, только на уровне феромонов. Все альфы и омеги в радиусе километра поймут, что мы связаны, даже без бумаг. Она на секунду остановилась, глядя на фамильярное здание, в котором проработала больше десяти лет. Всё то же: облупившаяся краска на фасаде, старые тополя у крыльца, турникеты на входе. Но сама Маша чувствовала себя совершенно другой. Будто за эти три дня сбросила старую кожу — та лежала где-то позади, сухая и ненужная, — а новая еще не до конца обсохла, но уже дышала. — Знаешь, — сказала она тихо, — ещё неделю назад я бы скорее умерла, чем вошла сюда без подавителей, с твоей меткой на шее и с тобой за руку. А сейчас мне даже всё равно, что скажут. Пойдём. Сначала к директору, потом на уроки. У меня в десятом классе сегодня лабораторная, так что готовь мне валерьянку. Она улыбнулась Тане — нервно, но решительно — и взяла её за руку. Таня переплела их пальцы и усмехнулась краем рта. — Валерьянку? Мария Генриховна, да после наших выходных вам никакая лабораторная не страшна. Вы теперь женщина запечатленная, внушительная, с личной альфой и с полным правом посылать всех, кто косо посмотрит. — Я запомню это разрешение, — хмыкнула Маша. — Идём, Татьяна Викторовна. Директор ждать не любит.

***

Когда очередной звонок в течение дня оповестил всех о начале большой двадцатиминутной перемены, Мария наконец закончила беготню по своим очень важным делам и вернулась в кабинет — запыхавшаяся, раздраженная, с горящими от негодования щеками. РАЙОНО устроило ей показательную нервотрепку, и теперь хотелось только одного: тихо сесть, выдохнуть и чтобы никто не трогал ближайшие лет сто. Она даже не сразу заметила, что на столе, стоящем перпендикулярно ее собственному, навалено не менее трех коробок. И из-за них слегка выглядывают до боли знакомые каштаново-русые кудри. — Я что-то не поняла, — сразу с претензией начала Маша и шагнула вперед. — А что происходит? — О, ты пришла. — Таня встала, чудом не уронив одну из коробок, которая опасно накренилась. — Как «что»? Переезд, котенок. — Что... что? Какой еще переезд? Кто разрешил? Где котенок? — Маш, тебе по голове яблоком прилетело? Я к тебе переезжаю. — Таня обвела рукой коробки, будто это всё объясняло. — Всё равно место пустует. Мне продолжать в той подсобке сидеть, как кроту? Тем более мы больше не чужие вроде. А котенок вот — передо мной стоит. Садись уже, я кофе тебе налью. Маша, слегка ошарашенная, прошла к своему месту и опустилась в кресло, еще раз осматривая теперь уже Танино рабочее пространство. Три коробки — видимо, с реквизитом и какими-то папками. Старый ноутбук. Пара книг по сценическому искусству. И кружка с рисунком бутылки и надмисью «Земляничное вино», явно подаренная кем-то из учеников на Восьмое марта. В общем, да, она была не против. Жалко, конечно, терять возможность быть наедине с собой хотя бы на работе. Но с другой стороны — именно с Таней разделить кабинет не жалко. Она кивнула сама себе и отодвинула стопку тетрадей в сторону, ожидая свой кофе. Хотелось, чтобы больше никаких сюрпризов. Чтобы только тишина в этом кабинете и Таня, которая будет и баристой, и массажистом, и целователем макушки — между делом, не отвлекаясь от сценария. Но мечтала Маша недолго. Очередной сюрприз прямо в этот момент распахнул дверь с громким стуком и шагнул через порог. — Разрешите зайти, Мария Генриховна Абгарян, — Араик специально сделал акцент на ее фамилии. Своей фамилии, которую она носила двадцать лет. Захлопнул дверь и сложил руки на груди, отчего куртка натянулась на его широкой спине. — Вот он, на хую намотан, — сразу съязвила Таня, отставляя кружку с молотым кофе в сторону. — Я тебя ждала. — А я забыла про это... — шепнула Маша и кинула взволнованный взгляд на Таню, которая уже встала около ее стола — не загораживая, но и не отступая ни на шаг. — Да? Ну я очень рад. — Араик криво усмехнулся. — Я так понимаю, наткнулся прямо на новую пару? Объявили уже всем, да? Нравится, что на меня как на идиота смотрят? Маша сжала под столом пальцы в кулак так, что костяшки побелели. Но голос, когда она заговорила, прозвучал ровно. Устало, но без дрожи. — Араик, лучше бы ты тут не унижался еще больше. Я не хочу ничего обсуждать. Не хочу объяснять очевидные вещи. Не моя проблема, что ты не можешь это принять. — Ах, не твоя проблема? — он шагнул ближе, и Таня напряглась, как натянутая струна. — Двадцать лет, Маша. Двадцать лет ты сидела у меня на шее. Я тебя кормил, поил, терпел твои заскоки, твое бесплодие... — Рот закрой, — негромко, но очень отчетливо произнесла Таня. — Рот закрой и сделай шаг назад. Сейчас. Араик перевел тяжелый взгляд на Таню, смерил ее с ног до головы, как оценивают бракованный товар на рынке, и криво усмехнулся. — А, так вот ты какая, альфа-спасительница, — он выплюнул слово «альфа» так, будто оно было ругательством. — Ну-ну. И что ты ей дашь, а? Квартиру? Машину? Обеспечишь, как я обеспечивал? Или ты думаешь, она с тобой по любви жить будет? Маша без денег — ноль. Ей комфорт подавай, стабильность, а не вот это вот всё. Вы, альфы, только трахаться и умеете, а как до дела доходит — так и след простыл. — Ты закончил? — Таня даже не шелохнулась. Только желваки на скулах проступили острее. — Нет, не закончил. У тебя хоть дети будут, Маш? Или ты забыла, что врачи сказали? — Он повернулся к ней, и в голосе прорезалась та интонация, от которой Маша двадцать лет сжималась в комок. Снисходительная. Уничтожающая. — Детей у тебя быть не может. Ни от меня, ни от этой. Это природа тебя наказала, понимаешь? За то, что ты — бракованная омега, которая даже течку свою пережить не в состоянии без таблеток. Так что не смеши меня, Маш. Собирай вещи, поехали домой. Маша слушала, и внутри у нее что-то закипало — медленно, градус за градусом, как вода в чайнике перед свистком. Двадцать лет она молчала, проглатывала обиды, ночевала в школе, пила таблетки горстями и убеждала себя, что лучшего не заслуживает. Но сейчас она смотрела на Таню, которая встала между ней и Араиком, как живой щит, и понимала, что это край. Предохранитель сорван. — Я беременна. Слова вылетели сами — без подготовки, без плана, без единой мысли в голове. Просто сорвались с языка, как птица с ветки. И повисли в воздухе. В кабинете стало так тихо, что слышно было, как на первом этаже уборщица двигает шваброй. Араик замер с приоткрытым ртом. Таня медленно, очень медленно повернула голову к Маше. В ее глазах читалось всё сразу: потрясение, неверие, вспыхнувшая искра какого-то совершенно нового, еще не осознанного чувства. И, конечно, понимание, что это, вероятно, просто блеф. — Что ты сказала? — переспросил Араик, и его голос впервые за весь разговор дрогнул. — Беременна, — повторила Маша уже тише, но так же твердо. — То, что ты мне двадцать лет в лицо тыкал моим бесплодием, оказалось твоей проблемой, Араик. Не моей. — Брехня. Не может быть. От нее? Прошло всего... — Неделя, — оборвала его Маша. — Я знаю. Но я точно чувствую. И мне плевать, веришь ты или нет. Араик стоял еще секунду, глядя на нее так, будто увидел впервые. Потом развернулся, рванул дверь и вышел без слов, без финальной угрозы, только опять хлопнул измученной дверью. В кабинете остались только они двое. Маша опустила взгляд на свои руки — они дрожали. Всё тело дрожало, как после долгого бега. Она только что сказала то, о чем сама еще не успела подумать. Не проанализировала, не проверила. Но где-то глубоко внутри — в том месте, которое так долго молчало, а теперь проснулось, — она знала: это правда. — Маш... — голос у Тани был хриплым, почти чужим. Она не двигалась, будто боялась спугнуть момент. — Это сейчас серьезно было? — Я не знаю, — честно ответила Маша, поднимая на нее влажные, растерянные глаза. — Я не знаю, как это возможно так рано. Но как будто я чувствую. Я чувствую, Тань. Вот здесь. Она прижала ладонь к животу — туда, где еще ничего не было видно, но уже что-то изменилось. Что-то неуловимое, крошечное, но настоящее. Таня смотрела на нее еще секунду. А потом опустилась перед ней на колени, прямо как в тот вечер, в актовом зале, и накрыла ее руку своей. — Если это правда... — начала она и замолчала, подбирая слова. — Если это так, то я... Маш, я... — Тань, — перебила Маша, и по ее щеке скатилась одна-единственная, очищающая слеза. — Я очень долго внушала себе, что со мной что-то не так. Что я пустая и бракованная. А оказалось, мне просто нужна была ты. Таня шумно выдохнула и уткнулась лбом в Машины колени. Она, сильная альфа, которая только что готова была вбить Араика в пол за каждое слово, сейчас просто дышала часто-часто, пытаясь справиться с тем, что творилось у нее внутри. А там творилось всё сразу: страх, счастье, недоверие, гордость, желание защищать — такое острое, что сводило челюсть. — Я тебя не отпущу, — глухо сказала она в ткань Машиной юбки. — Ни за что. Никогда. Ты слышишь? — Слышу, — прошептала Маша и запустила пальцы в ее волосы. Теперь эти завитушки были самым родным, что у нее есть.