Вырезанные сцены: Ганнибал, первый сезон

Эта «вырезанная сцена» происходит после того, как Уилл оказывается в приемной Ганнибала, потеряв более трех часов времени. Ганнибал говорит, что вид человеческого тотемного столба на пляже в Графтоне, штат Вирджиния, вызвал у него диссоциацию в качестве психологического защитного механизма. Он спрашивает, почему Уилл не бросил работу консультанта ФБР, когда Джек давал ему шанс, учитывая, что они оба знают, какой вред она наносит психике Уилла. На этом этапе вполне возможно, что Ганнибал знает, что у Уилла энцефалит, и понимает, что именно он является причиной провалов во времени (возможно, в дополнение к его работе). Но в любом случае он жаждет обвинить Джека (вбивая клин между ним и Уиллом) и отчитывать Уилла за то, что тот не увольняется, даже если это спасает жизни. Сцена заканчивается словами Ганнибала: «Я не хочу, чтобы ты проснулся и увидел тотем, созданный тобой». Далее предполагается, что Уилл ушел после окончания разговора. Несколько дней спустя Уилл снова отключается во время занятия. Он приходит в себя, когда читает лекцию в пустом зале, и приходит Алана, впервые после поцелуя оставаясь с ним наедине. Она признается, что испытывает к нему чувства, но не будет ничего предпринимать, потому что он «нестабилен». Эта сцена происходит на следующий день.

***

Вокруг не было ни звука, кроме шума волн. Уилл находился в морозной смеси тумана и снега, окидывая взглядом пустынный, но безмятежный простор зимнего пляжа. Он стоял на вершине дюны, босые ступни утопали в пучках влажной, полузамерзшей травы, упорно прораставшей на вершине. Солнце в небе было неясным, далеким, невыразительным существом. Мимо вяло пролетали снежинки. Уилл не чувствовал холода, лишь ужасную боль одиночества, которая казалась неизбежной, как смертельная рана — боль, которая со временем будет только острее, пока не наступит благословенный конец страданий. Вдоль пляжа, преодолевая волны и вопреки холоду, шли две женские фигуры. Они лениво прогуливались, словно наслаждаясь, поднимая брызги или останавливаясь, чтобы полюбоваться своими пальцами ног в песке. Он слышал их смех, доносившийся с порывами ветра. Уилл бросился бежать, пытаясь догнать их. Это была Алана Блум, а рядом с ней шла Эбигейл Хоббс. Они заметили его и начали удаляться быстрее, их лица стали серьезными. — Подождите! — крикнул Уилл, пытаясь бежать быстрее. Но песок был глубоким, тяжелым и мокрым, засасывающим его по щиколотки. — Ты убил моего отца, — мрачно сказала Эбигейл. — Ты нестабилен, — добавила Алана с извиняющейся улыбкой. Они повернулись к нему спиной и исчезли в тумане. — Подождите, — взмолился он, его грудная клетка сжалась, сокрушенная их отсутствием. Он сдался и остановился. Он осознал, что его собаки здесь, и в груди вспыхнуло тепло. Они игриво мчались по пляжу, каждая выбирала себе место для копания. Его стая копала и копала, разбрасывая песок во все стороны. Его охватил ледяной ужас, когда он понял, что именно делают собаки. Все они копали могилы. И когда они заканчивали, каждая из них падала замертво в вырытую яму, песок сам собой засыпал их. Их больше нет. Он переживет их. И даже если он умрет сейчас, сегодня, ни одна из них не проживет дольше восьми или девяти лет, максимум. А когда их не станет, кто будет помнить его? Могилы снова открывались. Он отчасти надеялся, что собаки вылезут оттуда живыми и невредимыми, и одновременно боялся увидеть, как они, словно упыри, вырываются из земли — гниющие, воскрешенные. Появившиеся трупы были не собаками — это были люди в разной степени разложения, с синюшной плотью, покрытой песком, и пустыми глазами. Тела выбирались наружу, а затем, словно на невидимых нитях марионетки, поднимались в молочно-серое небо. Уилл наблюдал, как невидимые нити разрывали их на части, превращая в куски. — Покой в разрозненных кусках, — пробормотал он, словно литанию над волнами. Парящие куски выстроились в башню, указывая на разрушение не хуже, чем любая карта в колоде Райдера-Уэйта. Тотем был завершен. И это было делом всей жизни человека. Это годы планирования, подготовки, мужества и изобретательности. Памятник олицетворял эти отнятые жизни, да, а также волновой эффект этих смертей на людей в жизни жертв. Их наследием стали горе, пустота, слезы — архитектор нанес незаживающие раны, и за это его всегда будут помнить, даже если его имя будет утрачено. Уилл дрожал в тени тотема. Это было ужасно — кошмар из Ветхого Завета. И это было прекрасно. А у Уилла не было такого тотема, никогда не будет. Никогда? Возможно, он мог бы создать свой собственный. С Эбигейл на вершине, его жемчужиной. Уилл резко сел в постели, тяжело дыша. Собаки проснулись на полу у камина. Бастер заскулил, а Уинстон встал, ожидая команды, что он может покинуть свою лежанку. Уилл проигнорировал их, все еще видя кошмар: хотя глаза были открыты, его сознание было разделено в своего рода двойном видении. Постепенно его мозг догнал тело, и взгляд теперь был сосредоточен только на физическом мире. Или так он предполагал. Возможно, это было не так. Он мог спать, или ходить во сне, или находиться в каком-то сумеречном царстве, где время не значило ничего, кроме того, что он вот-вот потеряет его, проснувшись где-то в другом месте больным и дезориентированным. Часы показывали 5:54 утра. Дом и окружающая его местность все еще были окутаны зимней ночной тьмой — новолуние поглощало любой свет, который мог бы упасть на снег на земле. Уилл разглядел чей-то едва заметный силуэт на гладкой поверхности циферблата электронных часов и на мгновение его охватило полнейшее замешательство. Это был не он. Это был призрак. Это был мертвец с трупной кожей и почерневшими глазами. Он уставился на силуэт. Он двигался, когда двигался Уилл. Он дышал, когда дышал Уилл. Наконец, ему пришлось смириться с тем, что это его отражение. «Я не мертв. Не мертв». Он был весь мокрый от пота. Снова. Когда дыхание Уилла выровнялось, он откинулся на кровать, морщась от сырости простыней. Проклятье. Никакого желания снова заниматься стиркой. Однако мысль об этой обыденной задаче оказывала заземляющий эффект. Уилл снова сел, свесил ноги с кровати и похлопал себя по бедру. Собаки вскочили со своих лежанок и подошли. Он гладил и чесал уши всех, одной за другой, отгоняя остатки кошмара, которые упорно цеплялись за него. Причин снова засыпать нет. Скоро рассветет, а меньше всего Уиллу хотелось снова видеть этот сон. Он выпустил собак, принял душ, поменял постельное белье и сварил кофе. К тому времени, как он оделся и налил первую чашку, уже поднималось солнце. Единственным преимуществом раннего подъема в выходной был вид на восход. Накинув куртку и натянув шапку, Уилл надел перчатки и подхватил кружку, прежде направиться на улицу с собаками. Небо было изумительно чистым, вовсе не таким, как в мрачной атмосфере сна, а рассвет был розово-золотым, лучи света на горизонте были нерешительными и нежными. Уилл шел через поле рядом со своим домом, по расчищенной им тропинке к небольшому пойменному озеру. Оно было частично замерзшим, но открытые участки отражали рассвет таким образом, что казалось, будто солнечный свет скапливается между участками льда. Он стоял и пил кофе размеренными глотками, морщась, когда жидкость падала в пустой желудок, пытаясь найти хоть крупицу того сладкого и безмятежного покоя. Солнечный свет на озере. Играющие собаки. Влажная земля. Кофе. Его ноги в ботинках. Вдох, выдох. Уинстон принес ему палку, и Уилл бросил ее, несколько собак соревновались в том, кто быстрее ее догонит. Макс и Уинстон схватили по одному концу, но маленький Бастер был так полон решимости победить, что вцепился в середину. Большие собаки подняли палку, и Бастер на несколько мгновений повис на ней, прежде чем упасть. Уилл рассмеялся. Звук эхом разнесся по спокойной воде озера, касаясь льда слышимым, хотя и мимолетным, теплом. Сзади донесся едва слышный хруст снега. Уилл обернулся, шаря рукой по боку в поисках своего табельного оружия, охваченный паникой. Он не взял пистолет — сознательно запер на выходные и спрятал в прачечной. Если у него были провалы во времени, то последнее, что ему было нужно, это быть вооруженным. К счастью, это был не Тобиас Бадж, вернувшийся, чтобы закончить начатое. Мозг Уилла знал, что Бадж мертв, но сердце все еще не могло принять это. Нет, его посетителем был тот самый человек, который убил Тобиаса Баджа, когда Уилл не смог этого сделать. — Здравствуй, Уилл, — Ганнибал осторожно подошел к берегу озера, пробираясь по утоптанному снегу в своих блестящих туфлях. Собаки бросились к нему, но, услышав свист Уилла, резко остановились, плюхнувшись на землю, но продолжая яростно вилять хвостами. Боже, в этом освещении он был охрененно красив. Уилл тут же отвел взгляд, поворачиваясь обратно к озеру и поднося кружку к губам, чтобы скрыть выражение лица. Ганнибал подошел к нему, и они встали плечом к плечу, их дыхание срывалось с губ отдельными облачками, которые смешивались, а затем рассеивались. Уилл не знал, что сказать. В последний раз он видел Ганнибала той ночью, когда потерял более четырех часов времени, каким-то образом отключившись посреди места преступления. Чего Ганнибал не знал, так это того, что это повторилось вчера. В один момент Уилл читал лекцию перед обедом. В следующий — он обнаружил себя говорящим перед пустым залом около пяти часов вечера, вырванный из раздумий приходом Аланы. Его желудок сжался от глотка кофе, когда он подумал о том, что она ему сказала. В разуме Уилла проносились мысли обо всем, что он должен был сказать или сделать в тот момент, чтобы все сложилось иначе, или чтобы избежать такой смущающей уязвимости перед ней. — Я поговорил с Джеком, — тихо сказал Уилл, выливая остатки кофе на снег у своих ног. — Он… никак не показал, что я вел себя как-то иначе, чем обычно, в тот день на пляже. Судя по всему, я просто делал свою работу, — он издал мрачный смешок, не отрывая взгляда от рассвета, который менял цвет с розового на оттенок золотистого шампанского. — Я поверить в это не мог, поэтому спросил Беверли Катц… она тоже ничего не заметила. Немного отстраненный, сказала она, но это казалось нормальным, учитывая, что мы стояли перед двенадцатифутовым обелиском, сделанным из человеческих тел. — Конструкция, которой мы обязаны древним египтянам, которые называли ее техену, — сказал Ганнибал, следя взглядом за вороном, летящим с одного берега озера на другой. — Воплощение луча солнечного света, — он кивнул в сторону лучей рассвета, которые тянулись между деревьями и простирались по небольшому озеру. — Я на секунду забыл, насколько ты точен в словах, — Уилл повернулся и пошел по тропинке обратно. Ганнибал последовал за ним, и Уилл сказал через плечо: — Это скорее тотем, одновременно символический и буквальный. Памятник наследию убийцы, делу всей его жизни. Они сошли с тропинки и вышли на открытое поле, теперь уже идя бок о бок, в то время как собаки почтительно трусили позади. — Я пришел сюда не для того, чтобы говорить о тотеме, Уилл, — сказал Ганнибал, когда Уилл посмотрел на него краем глаза. — Хорошо, потому что у меня сегодня выходной, — Уиллу эти слова показались резкими, отталкивающими, и ему было жаль, но не знал, как это исправить. — Я проснулся сегодня утром очень рано и захотел узнать, как у тебя дела. Уилл выдохнул и улыбнулся — слабо, но искренне. — Хочешь кофе? Не уверен, что ты посчитаешь его приемлемым. У меня нет таких… приспособлений, как тот химический набор на твоей кухне. — Да, с удовольствием. Но сперва: я принес кое-что для твоих собак, — они добрались до дома. Ганнибал подошел к Bentley и достал из пассажирского сиденья белый бумажный пакет. Лицо Уилла озарилось улыбкой, когда Ганнибал открыл сверток и показал ему несколько блестящих сосисок. — Надеюсь, они хорошо себя вели и заслужили угощение, — сказал Ганнибал, когда собаки начали лаять, подрагивая от волнения, учуяв запах мяса. — Всегда, — они по очереди отрывали сосиски и кормили ими собак. Уилл с некоторой гордостью показал Ганнибалу все трюки и команды, которым он их научил. Ганнибал даже рассмеялся вслух, когда Бастер показал свой танцевальный трюк. Уилл оставил стаю играть на улице, чтобы дать себе и Ганнибалу немного уединения в помещении. Вскоре они сняли верхнюю одежду и оказались на кухне, и Уилл наливал две чашки кофе из своей старой, потрепанной кофеварки. Он видел, что пока они сидели за столом, Ганнибал изо всех сил старался не замечать коробки из-под пиццы и контейнеры от быстрорастворимых обедов в мусорном ведре. — Мне не хотелось готовить, — объяснил он. Ганнибал молча отпил кофе. Уилл был рад, что он не сделал такое же лицо, как при дегустации «фирменного красного» в "The Crawdad Hole". — Не хотелось, или не считал безопасным делать это? Уилл со вздохом откинулся назад, положив руки на бедра. — Не считал безопасным, — признался он. — Боялся потерять время, пока кастрюля стоит на плите, — это был не вопрос. Даже глаза не смотрели вопросительно, потому что Ганнибал, должно быть, знал, что это правда. И так и было. Уилл согласно кивнул. — Я также запер свой пистолет. Правда, не знаю, поможет ли это — если я могу водить машину в отключке, то, вероятно, смогу и открыть сейф, — долгое мгновение он не смотрел Ганнибалу в глаза, но по мере того, как тишина затягивалась, он почувствовал себя вынужденным взглянуть на него. Но Ганнибал не смотрел на него, вместо этого изучая открытую коробку из-под обуви, которая стояла на столе между ними, немного не по центру. Уилл вдруг почувствовал себя очень уязвимым, словно сидел спиной к двери в незнакомой комнате. Ганнибал потянулся к коробке, но остановился, не дотронувшись ни до чего. — Можно? «Нет», — хотел сказать Уилл, но вместо этого кивнул. Ловкие пальцы Ганнибала вытащили из кучи вещей в коробке потускневшую серебряную ложку, и он изучил гравировку. — Бо, — прочитал он. — Папина детская ложка, — объяснил Уилл, в то время как Ганнибал положил ее на стол и осторожно достал пожелтевшую карточку с надписью «Начальная школа Вашингтона» и портретом упомянутого президента, выполненным тушью. — Это табель успеваемости моего деда за седьмой класс. — Очень хорошие оценки, — похвалил Ганнибал, аккуратно положив табель на стол рядом с ложкой. Затем последовали военные медали того же деда, а после небольшая картина на холсте без рамы. На ней был изображен идиллический заснеженный город, пара, сидящая в запряженных одной лошадью санях, мчащихся по улице, в то время как зрители наблюдали за ними с тротуара. Уилл намеренно не смотрел на нее. В лицах было что-то пустое, странное, и это всегда вызывало у него ощущение чего-то потустороннего, словно он видел то, чего ему не следовало видеть. — Дженни Френч, — Ганнибал вслух прочитал подпись внизу. — Моя прабабушка. Она нарисовала это в учреждении. После рождения четвертого ребенка она… — Уилл выдохнул, затем отпил кофе, опираясь локтями на стол. — Вероятно, у нее была послеродовая депрессия, но тогда никто этого не понимал. Она провела там год. Иногда… иногда я думаю, может, это была не послеродовая депрессия, а просто… ей нужен был перерыв. — Ты думаешь, ее проблемы генетически обусловлены? — Травма передается из поколения в поколение, — сказал Уилл и на этом замолчал. Затем последовали бабушкины четки, а потом жестяная коробка из-под леденцов Altoids, полная молочных зубов. — Мой отец хранил их все. Знаю, это… странно. — Это твои? Уилл кивнул. Ганнибал слегка улыбнулся, закрывая коробку. — Твой отец играл в зубную фею. — Да. Он не… мы не отмечали многие другие праздники… например, Рождество. Дни рождения. Он не мог себе этого позволить. Но каждый раз, когда у меня выпадал зуб, я находил под подушкой целый доллар. Последней Ганнибал достал стопку фотографий, некоторые из которых пожелтели от времени, и медленно пролистал их. Уилл наблюдал, как его семья проходит через руки Ганнибала: свадебный портрет бабушки и дедушки, дедушка в форме, фотография отца с выпускного, фотография Уилла и Бо, каждый из которых держит большого сома, и на которой Уиллу не больше десяти. И наконец, фотография его матери, с темными кудрявыми растрепанными волосами, сияющими голубо-зелеными глазами, смеющаяся, обнимающая кого-то в маске Ричарда Никсона. Каждый из них поднял два пальца в знаке мира. — Ты похож на нее, — сказал Ганнибал. — Да. Ганнибал аккуратно положил каждый предмет точно на место в коробке и закрыл крышку, пока Уилл наливал им еще кофе, отчаянно пытаясь перебороть напряжение в теле. — Ты редко на них смотришь, — сказал Ганнибал. — Ни разу с тех пор, как упаковал перед переездом, — ответил Уилл, наблюдая, как из его чашки поднимается пар. — Расскажи мне про чек, который ты оставил на холодильнике. Уилл усмехнулся, поворачиваясь к чеку под магнитом в виде собачьей кости на холодильнике. Звук, который он издал, был мрачным и горьким, как кофе, который они пили. — Ты мне скажи. — Это в приют для животных. На значительную сумму, — Ганнибал снова прикоснулся кончиками пальцев к коробке из-под обуви. — И ты освежаешь в памяти прошлое, размышляя о том, что оставили после себя предыдущие поколения. Подобно серебряным ложкам и травмам, — он мгновение помолчал, прежде чем протянуть руку и дотронуться до ладони Уилла, лежавшей на столе. — Ты размышляешь о своем наследии. — А ты бы не стал? — Уилл встал и подошел к раковине, чтобы ополоснуть чашку. Он увидел свое отражение, искаженное в блестящем хромированном корпусе тостера. Его снова охватило потустороннее чувство, глубоко дестабилизирующее — призрак, мертвец, который двигался, когда двигался он, дышал, когда дышал он. Делал то же самое, что и он, одновременно с тем, как он это делал. Похожий на Гаррета Джейкоба Хоббса. Когда Уилл присмотрелся, он понял, что фигура в отражении и была Хоббсом. Уилл заставил себя отвернуться и посмотреть на Ганнибала, который пристально изучал его темными глазами, одновременно бесстрастными и сочувствующими. — Да, после нападения я пересмотрел свое завещание, — признался Ганнибал. — Обдумал то собрание работ, которое оставлю после себя. При этом я осознал, что чувствую себя неудовлетворенным идеей, что воспоминания обо мне должны существовать только в моей профессиональной деятельности, — он поднялся и присоединился к Уиллу у раковины, поставив туда и свою чашку. Теперь они были очень близко, и Уилл чувствовал себя окутанным им, хотя они даже не прикасались друг к другу. — Это заставляет задуматься об эмоциональном следе биологического стремления к размножению. — Дети, — сказал Уилл, и Ганнибал кивнул. — Возможно, это объясняет твое влечение к Алане Блум, — рассудил Ганнибал, отстраняясь, чтобы посмотреть на приятный зимний вид из заднего окна: лес, снег, играющие собаки. — Ты видишь в ней потенциальную мать, а также ту, за кого можно цепляться ради равновесия и стабильности. — Она не заинтересована в том, чтобы за нее цеплялись, — Уилл положил руки на край раковины и на мгновение подавлено опустил голову, прежде чем поднять ее и потереть лицо. — Она сказала об этом вчера. Брови Ганнибала поднялись — едва заметное движение, которое легко было бы пропустить, если бы Уилл умышленно не подошел, чтобы понаблюдать за изменением выражения лица. — Тогда ты говорил о поцелуе. Или их было несколько, во множественном числе? — Во множественном числе, — ответил Уилл после внезапного напряженного молчания. — Она сказала, что… колеблется между сожалением и несожалением. — Не может принять окончательное решение насчет тебя. В кои-то веки Ганнибал был не совсем прав в своем утверждении, его слова были гораздо менее точными, чем обычно. Что-то отвлекало его, сбивало с толку? — Нет, она приняла решение. Она сказала, что испытывает ко мне чувства, но… я слишком нестабилен, чтобы быть с ней. — Конечно, она оставила такую возможность на случай, если ситуация изменится, — Ганнибал пришел в себя. Уилл кивнул, смочив нижнюю губу, наблюдая, как собаки бегают по заднему двору, оставляя следы на снегу. — Она знает, что ничего не изменится. Она просто не хотела причинить мне боль — больше, чем это было необходимо, — Уилл облокотился на кухонную столешницу, скрестив руки, и уставившись на старый линолеумный пол. — Это к лучшему, — храбро, хотя и слабо, сказал он. — Мне… не следует заводить детей. Биологических. Как ты и сказал. Травма катится по наклонной. И кто может с уверенностью сказать, что это у меня не генетическое? Ганнибал отвернулся от окна, подходя ближе, но все еще отказывая Уиллу даже в дружеском прикосновении. — Завтра мы навестим Эбигейл, — сказал он, поглаживая край коробки из-под пиццы. — А сегодня ты разрешишь мне приготовить для тебя еду. Уилл невольно улыбнулся при мысли об этом. — Ты не обязан, — ему казалось, что он должен это сказать. — Чушь. Одевайся. Улыбаясь, Уилл пошел в гостиную, снял куртку с крючка, просунул одну руку в рукав, затем другую, слегка щурясь от яркого утреннего солнца, проникающего сквозь большие окна. Он снова остановился, увидев свое отражение в оконном стекле, и с сжавшимся сердцем наблюдал, как призрак двигается вместе с ним. Дерево во дворе стало тотемом из плоти, взмывающим в яркое, солнечное небо Вирджинии. А потом пришла тьма. Уилл не стоял в гостиной своего дома в Вулф Трап. Он был в постели Ганнибала, на прохладных шелковых простынях, тело Ганнибала растянулось на его, они оба были обнажены. — Как много приятных слов ты сказал, — Ганнибал смотрел на него сверху вниз, его дыхание щекотало губы Уилла, их рты были всего в нескольких дюймах друг от друга. Мысли Уилла метались, в горле поднимался привкус паники. Он снова потерял время. Черт возьми, он снова потерял время, многие часы. Пальцы Ганнибала скользнули по лбу Уилла, откидывая его волосы. Тело Уилла сильно отреагировало на прикосновение, одновременно привлеченное и отвращенное физическими ощущениями, в мгновение ока перейдя из нормального состояния в яростное возбуждение. — Скажи это еще раз. Скажи мне это еще раз, Уилл. Уилл смотрел на него снизу вверх, затаив дыхание. Наконец, он прошептал: — Что я сказал? Ганнибал отстранился и сел на бедра Уилла. — У тебя был провал во времени, — его голос был тихим, но в нем слышалось глубокое разочарование. Уилл почувствовал сокрушительную тяжесть вины, которую он не до конца понимал, не мог до конца понять. Уилл жалобно кивнул. — Мне жаль, — сказал он. Он понятия не имел о масштабе произошедшего, но благодаря эмпатии чувствовал, насколько больно Ганнибалу. Что он сказал? Что он сделал? Как он мог извиняться за то, чего не помнил? Ганнибал двинулся, чтобы встать. — Нам следует остановиться. Уилл схватил его за запястье и сжал так сильно, что Ганнибал издал тихий звук. — Нет, — твердо сказал он. — Уилл… — Нет, — снова настаивал Уилл. — Иди сюда. Поцелуй меня. Я потерял время, но я не боюсь. Я с тобой, а значит, мне не нужно бояться, — он помолчал. — Правда же? Ганнибал прижался к нему, крепко пригвождая к кровати и изголовью своим до странного сильным телом. Как будто Уилл хотел быть где-либо еще. Ганнибал поцеловал его с отчаянным выдохом, почти до крови. Удовольствие, боль, удовольствие, боль. Ганнибал поймал челюсть Уилла большим и указательным пальцами и укусил нижнюю губу, намеренно прокалывая внутреннюю кожу, долгое мгновение сильно всасывая ее, пока сам Уилл грубо проводил пальцами по его волосам. Губы, дыхание, собственная кровь — Уилл осторожно закрыл глаза. За ними была лишь приятная чернота, его обычный ужас был вытеснен безотлагательностью непреодолимого желания, голодной любовью. Ганнибал крепко схватил его за плечо и бедро, и внезапно он оказался на спине, голова у изножья кровати, слегка свисая, вынужденная запрокинуться назад, подбородком вверх, горло уязвимо. Ганнибал оседлал его талию, а руки Уилла вцепились в его бедра. Медленно наклонившись, Ганнибал обхватил его горло одной рукой, поглаживая большим пальцем трахею. Но затем отпустил. — Ты… — Уверен, — твердо ответил Уилл, проводя рукой по его ключице. — На чем мы остановились? Ганнибал сделал глубокий вдох, словно пытаясь успокоиться. Уилл обнял его, ободряюще поглаживая. — Ты приводишь очень убедительные аргументы, Уилл, — Ганнибал осторожно обхватил горло Уилла рукой, затем провел пальцами другой руки от внутренней стороны локтя Уилла до основания большого пальца, после чего осторожно поднес его запястье к губам. — Будь проклята твоя логика, — прошептал он, нежно целуя ладонь, проводя языком между пальцами Уилла. — О боже, — выдохнул Уилл, вспышка жара поднималась по его шее и расцветала на щеках. Ганнибал вынул палец Уилла изо рта и сказал: — Боже, определенно. Почувствуй это сердцебиение, — он провел большим пальцем по вене на шее Уилла, которая подрагивала от пульса, и поцеловал его — крепко, но нежно, скользя губами по горлу Уилла. — Ты бы хотел меня снова? Уилл кивнул, и Ганнибал перевернул его на живот, прежде чем открыть прикроватную тумбочку, чтобы смазать руку и себя. Ганнибал поцеловал поясницу Уилла, затем начал мягко, но уверенно проникать одним, потом двумя пальцами. Уилл издал тихий звук, характер которого он сам не мог понять. Ганнибал провел там же языком, и Уилл издал внезапный тихий стон, на этот раз гораздо более ясный. — Тебе это нравится? — спросил Ганнибал. — Это очень интимно, — ответил Уилл, глубоко выдохнув. Ганнибал пристроился и осторожно вошел внутрь. Уилл застонал в подушку, и Ганнибал не смог сдержать глубокий вздох удовольствия. Не хотел. Ганнибал распластался на спине Уилла и провел пальцами по его волосам. Уилл не мог подавить чувство глубокой связи, эмоционального и физического проникновения, и он не хотел, чтобы это прекращалось. Он напряг ноги и с возрастающей силой подавался навстречу толчкам Ганнибала, ощущения перекрывали чувство вины и растерянность. Еще одна попытка удержать равновесие. Он опять барахтался в темноте, пытаясь найти хоть какую-нибудь руку, за которую можно ухватиться. В шторм любая гавань хороша, как сказал Ганнибал. Но это не было гаванью, и осознание пришло, когда Ганнибала снова и снова попадал в нужное место. Когда он был потерян, отчаянно нуждаясь в заземлении, именно этого он и хотел. Кого-то, кто был готов рискнуть. Потому что это прекрасное мгновение не обещало ничего хорошего ни одному из них. Это было разрушение, и он хотел этого. Он был уже близок, и Ганнибал, похоже, почувствовал это. Он слез с него и повернул Уилла лицом к себе, выражение его лица было мягким и любящим. Он осторожно поднял одну из ног Уилла и удерживал ее рукой. «Миссионерская поза, — подумал Уилл. — Как будто мы вместе. Как будто это любовь». — Уилл, — с улыбкой прошептал Ганнибал, лаская покрытую щетиной щеку Уилла. — Ты хочешь смотреть на меня, — последнее слово Уилла было искажено вздохом, когда Ганнибал снова вошел в него и накрыл его губы поцелуем. — Я хочу, чтобы ты видел меня, — выдохнул Ганнибал, когда их губы разъединились. Уилл обнял его за шею. В очередном проявлении силы Ганнибал поднял его и крепко прижал спиной к изголовью кровати и стене за ней, поддерживая вес Уилла, не прекращая толчки. Уилл продолжал обнимать Ганнибала за шею, а его голова склонилась вперед, на его плечо. Его губы, будто инстинктивно, нащупали путь к горлу Ганнибала, языком пробуя пот на вкус. И тогда пришла сила глубокого наслаждения, исходящая из места их соединения, охватившая тело Уилла. Он заглушил стон плечом Ганнибала, что, казалось, подтолкнуло к краю и его. Спустя долгое мгновение, когда Уилл чувствовал себя в физическом и эмоциональном раю, они рухнули в объятия друг друга. Через несколько минут Ганнибал отвернулся, улегшись на боку. Уилл прижался к нему сзади, робко обхватив рукой живот Ганнибала. Ганнибал не шевелился и казался застывшим, не реагируя на прикосновение Уилла. Однако вскоре оцепенение исчезло, и Ганнибал взял руку Уилла в свою, прижимая ее к своей груди. — Что последнее ты помнишь? Уилл вздохнул, лбом прижимаясь к спине Ганнибала. — Надеваю куртку, чтобы прийти сюда. — Я не понимаю, почему ты диссоциировался в этот момент, — Уилл не видел лица Ганнибала, но чувствовал боль, проходящую сквозь поры его кожи в месте их соприкосновения. — Я увидел себя в окне. Свое отражение, — сказал Уилл, кончиками пальцев чувствуя биение сердца Ганнибала. — И я видел тотем. Он выглядел… так реально. Я мог видеть глаза, каждый отдельный зуб, их волосы, развевающиеся на ветру. — Всплывающий в памяти образ. Еще одна распространенная реакция на травму, — Ганнибал провел кончиками пальцев по тыльной стороне ладони Уилла, лежавшей на его груди. Уилл поцеловал затылок Ганнибала, его губы были нерешительными, но отчаянными. — Как я уже говорил, я волнуюсь за тебя, Уилл. Я знаю, как важна для тебя твоя работа, и особенно для Джека. Но я бы хотел, чтобы у тебя был другой способ помогать в этих делах, не подвергая себя такому напряжению. — Я не могу прекратить, — слова звучали тихо и выходили, словно скулящие создания, которым не суждено было выжить. — Почему нет? — Ганнибал повернулся к нему лицом, кладя руку ему на щеку. — Я спасаю жизни. Ганнибал, это мое наследие. Ганнибал посмотрел на него, сжав губы в тонкую линию. Казалось, он вот-вот что-то скажет, но не произнес ни слова. Безмолвно он крепко обнял Уилла. Они тихо дышали в темноте. — Жаль, что ты не помнишь этот день, — прошептал Ганнибал ему на ухо. — Почему? — Потому что мы провели его вместе. Уилл почувствовал, как сжалось горло, а по венам разливалось сожаление. — Что я сказал, — спросил он, — прямо перед тем, как очнуться? Что-то… милое? — ответа не последовало. — Ганнибал? — Ганнибал по-прежнему молчал. Уилл сел и посмотрел на него сверху вниз. — Скажи мне, что это было. Я скажу это еще раз, как ты и просил, — умолял он. — Просто скажи мне, что это было. Ганнибал положил одну руку на предплечье Уилла, другая задержалась на его бедре. — Ты сказал, что чувствуешь себя сломленным. Алана заставила тебя почувствовать себя сломленным. А я рассказал тебе о кинцуги, японском искусстве реставрации разбитой керамики с помощью золотых прожилок. Так что в конце концов она становится еще прекраснее, чем прежде. Ее шрамы оживают. На глаза Уилла навернулись слезы. Он как мог постарался сморгнуть их. — А потом ты процитировал Эрнеста Хемингуэя: «Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе». — «Прощай, оружие», — пробормотал Уилл. Хемингуэй был одним из его любимых авторов, наряду с Конрадом и Твеном. — Что я сказал после этого? Или… что ты сказал? На лице Ганнибала мелькнула боль, но он легко улыбнулся, чтобы ее скрыть. — Если ты имел это в виду, однажды ты скажешь мне это снова. — Что это было? — Оставь это, — Ганнибал потянулся к нему, и Уилл уступил, наклоняясь для поцелуя, ладонь Ганнибала лежала на затылке. Уилл откинулся на свое любимое место, уткнувшись под руку Ганнибала, голова прямо под его подбородком, где он мог одним ухом слышать биение его сердца. — Я сказал тебе остальную часть этого отрывка из «Прощай, оружие»? — тихо спросил Уилл после сонного молчания. — Нет, — ответил Ганнибал. — Контекст важен. Хотя он делает цитату еще более отвратительной, — Уилл положил руку на грудь Ганнибала, и Ганнибал накрыл ее своей. — Правда? — «Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе», — процитировал Уилл. — «Но тех, кто не хочет сломиться, он убивает. Он убивает самых добрых, самых нежных и самых храбрых без разбора. Если ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, только без особой спешки». Тишина. Лишь тиканье часов на запястье Ганнибала у головы Уилла. — Я считаю, что контекст делает цитату вдвойне правдивой, — сказал Ганнибал, — и во много раз прекраснее, — он притянул Уилла к себе, и Уилл прижался к нему как можно крепче, окутанный безопасной, приятной темнотой, чувствуя себя пронизанным золотом. — Завтра мы пойдем к Эбигейл, — пообещал Ганнибал.