Vaters Erben

Гори, Фриц. Остаток сеанса Иоахим просидел как парализованный. Серебристый свет с экрана падал на лица его семьи, делая их ещё более чужими. Отец в полутьме казался каменным изваянием древнего бога войны; мать, застывшая с полуулыбкой, — гипсовой маской; Рейнхард — механизмом, которому забыли включить двигатель. Иоахим чувствовал себя единственным живым существом в этой ложе, и это было мучительно, потому что жизнь в нём сейчас проявлялась лишь болью. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике, подрагивали. Он пытался сосредоточиться на монологах Фридриха Великого, на барабанной дроби, на патриотическом пафосе, который должен был воспламенить его арийскую кровь. Но кровь, вопреки всем законам расовой теории, вела себя предательски. Она приливала к щекам, стоило ему вспомнить, как этот француз, Рене, чуть склонил голову набок, разглядывая его. В этом жесте не было ни капли почтительности — только холодное, оценивающее любопытство. Так натуралист разглядывает неизвестный, но потенциально ядовитый вид. Иоахим ненавидел себя за то, что запомнил каждую деталь: родинку над левой бровью, то, как вздувалась венка на запястье, когда Клеман перебирал билеты, тусклый блеск старого серебряного кольца на мизинце. Он ненавидел себя ещё больше за то, что мысленно повторял имя — Рене. Два слога, лёгкие, как выдох. Во Франции это имя было мужским, а в Германии звучало почти как женское — Renée. И это вызывало в нём такую бурю стыда и отвращения к себе, что он до крови прикусил щеку изнутри. — Иоахим, — вдруг раздался шёпот. Даже не шёпот, а шипение, каким подзывают собаку, готовую напрудить на ковёр. Рейнхард наклонился к нему, впервые за вечер удостоив прямым обращением. В темноте его голубые глаза казались двумя дырами в бездну. — Ты дрожишь. Холодно? — Нет, — слишком быстро ответил Иоахим, выпрямляясь сильнее, так, чтоб хрустнули позвонки. — Всё в порядке. Рейнхард не отводил свой взгляд ещё секунду. Затем уголок его рта дёрнулся в знакомом с детства выражении брезгливого превосходства. — Малыш Йо, — произнес он одними губами, почти беззвучно, так, чтобы не услышал отец. — Вечно ты где-то витаешь. Соберись. Ты позоришь форму. Это прозвище — малыш Йо — вонзилось в него тупой иглой. Так его дразнили с тех пор, как он, пятилетний, расплакался над сломанным крылом воробья. Отец тогда расхохотался: «Малыш Йо, ты не Вебер, ты девица в панталонах!» И это прозвище, липкое, унизительное, приклеилось к нему на всю жизнь. Рейнхард использовал его только тогда, когда хотел напомнить Иоахиму его место — в тени, в пыли, у подножия того пьедестала, на котором стоял он, идеальный наследник. Иоахим промолчал. Стиснул зубы. Уставился на экран, где солдаты в мундирах шли в атаку. В висках стучало: позоришь, позоришь, позоришь... Он не знал, что позорит его сейчас не дрожь, а то, что он сын штандартенфюрера СС, мечтает лишь об одном: чтобы фильм закончился, и он мог ещё раз, хоть мельком, увидеть, как этот француз поправляет волосы. Это было не просто предательством идеалов. Это было крушением всего, чем он пытался стать.

***

Ночь опустилась на Париж, как чёрный бархатный занавес. В особняке на рю де ля Помп, некогда принадлежавшем семье Розенбергов (их депортировали в прошлом месяце, и штандартенфюрер Вебер, пользуясь служебным положением, реквизировал дом для своей семьи), было тихо. Тихо и душно, несмотря на открытые окна. Иммануил Краузе стоял у раковины в полутёмной кухне. Он не включал полный свет: электричество экономили даже здесь, в логове хищников. Лишь маленькая лампа под зелёным абажуром горела над столом, оставляя углы кухни во тьме. Вода в раковине была почти холодной, мыло щипало мозолистые руки, но он работал методично, тщательно. Тарелка. Чашка. Приборы бывших хозяев этого особнячка с монограммой «Р.». Теперь их серебром пользовались другие. За четыре года, прошедших с тех пор, как его, одного из «бибельфоршер» — свидетелей Иеговы, — перевели из лагеря в услужение к семье Вебер, он научился видеть многое. И научился молчать. Молчание было его броней, его единственным оружием. Фридрих Вебер бесился от того, что не мог сломать этого тихого, истощённого человека. Но Иммануил знал: сломать его может только Бог, а Бог пока молчал. Звук шагов за спиной заставил его прервать работу. Шаги были мягкие, неуверенные — так не ходили Веберы. Точнее, так не ходили Веберы днём. Иммануил медленно, не оборачиваясь, взял следующую тарелку. — Мими... — голос прозвучал хрипло и надломленно. Иммануил узнал бы этот голос из тысячи. Рейнхард. Старший. Тот самый, что смотрит ледяными глазами и никогда не улыбается. Тот самый, чьи руки по локоть в крови, если верить шепоткам среди прислуги. Тот самый, кто днём не замечает Краузе в упор, а ночью... Иммануил наконец обернулся. Рейнхард стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. На нем не было мундира — только белая рубашка с расстегнутым воротом и форменные брюки. Светлые волосы, всегда безупречно уложенные, теперь растрепались, одна прядь упала на лоб. Но самым страшным было лицо. Маска упала. Разбилась. Перед Иммануилом стоял не идеальный наследник фамилии Вебер, а двадцатисемилетний потерянный мальчик с красными от бессонницы глазами и трясущимися губами. — Мими, — повторил он. Это ласковое имя, данное когда-то давно, в первые месяцы службы, когда Рейнхард, еще не успевший закостенеть окончательно, случайно услышал, как Краузе напевает немецкую колыбельную, звучало сейчас как мольба. — Герр Вебер, — Иммануил вытер руки о полотенце и выпрямился. Его голос был спокоен, как всегда. В нём не было ни страха, ни отвращения, ни теплоты. Только вежливая дистанция. — Уже поздно. Вам что-то нужно? Рейнхард шагнул вперед. Его походка была дёрганой, непохожей на дневную строевую выправку. Он подошел почти вплотную. От него пахло коньяком и чем-то ещё — затхлым запахом страха, который въелся в поры. — Мне ничего не нужно, — прошептал он, и его рука дернулась, будто он хотел коснуться плеча Краузе, но не посмел. — Мне просто... У меня опять кошмары. Я видел отца. И тот подвал в резиденции Гестапо. Там так темно, Мими. Иммануил смотрел на него сверху вниз — они были одного роста, но сейчас Рейнхард сутулился, сжимаясь. Это было жуткое зрелище: хищник, приползший просить ласки. Краузе знал эту тьму, о которой говорил Рейнхард. Не ту, что прячется по углам спальни, а ту, что живёт внутри самого Рейнхарда — выжженная пустошь, куда он загнал все свои человеческие чувства, чтобы выжить в мире, созданном его отцом. Днём — ледяной механизм, ночью — дрожащий щенок, ищущий тепла. Иммануил не двигался. Это было частью их ритуала. Рейнхард приходил ночью, иногда раз в месяц, иногда чаще. Он не смел приказывать здесь, на кухне, в царстве Краузе. Он мог только просить — без слов, одним своим видом. — Я слышал ваш разговор с братом, — тихо сказал Иммануил, меняя тему и чуть отступая назад, к раковине. Он знал, что нельзя давать слабину, нельзя позволять ему приближаться слишком сильно. Однажды, год назад, Рейнхард в порыве отчаяния упал на колени перед ним и разрыдался. Это было неправильно, опасно для обоих. — Вы назвали его «малыш Йо». Рейнхард вздрогнул. Резко вскинул голову. Во взгляде мелькнула тень прежнего холода, но тут же погасла. — Это его имя, — пробормотал он. — Он всегда был слабым. Отец прав. Из него не выйдет толку. — Он замолчал, потом вдруг добавил совсем тихо, будто признаваясь в страшном грехе: — Я завидую ему. Иммануил чуть склонил голову набок, ожидая продолжения. — Он хотя бы что-то чувствует, — голос Рейнхарда сорвался на свистящий шепот. — Его можно ранить. Ему можно сделать больно. А я... Во мне больше ничего нет. Я пустой, Мими. Я делаю, что должен, и ничего не чувствую. А сегодня я посмотрел на него, на Иоахима, и увидел, как он... того... на этого французишку... Он замолчал, тяжело дыша. Его плечи дрожали. Иммануил молчал. Что он мог сказать? «Бог простит»? Но Рейнхард не верил в Бога. Он верил только в фюрера и своего отца, которые превратили его в это. Краузе медленно, очень медленно протянул руку, взял с полки чистую чашку, налил воды из кувшина и поставил перед Рейнхардом на стол. — Выпейте, герр Вебер. Вам нужно идти спать. Завтра рано вставать, ваш отец говорил о совещании в Гестапо. Это было границей. Иммануил не мог дать ему прощение, не мог дать тепло. Он мог только дать воду и напоминание о долге. Это было единственное лекарство, которое он имел право предложить человеку, за спиной которого стояли призраки замученных. Рейнхард тупо посмотрел на чашку. Потом взял её, поднес к губам. Его руки тряслись, вода пролилась на подбородок. Сделав глоток, он поставил чашку обратно и выпрямился. Маска постепенно возвращалась на лицо: плечи расправились, подбородок вздернулся, глаза начали затягиваться знакомой ледяной коркой. — Спасибо, Краузе, — сказал он уже совсем другим, дневным голосом, только едва заметная хрипота выдавала ночную исповедь. — Спокойной ночи. Он повернулся и вышел, не оглядываясь. Его шаги в коридоре снова стали твердыми, чеканными. Иммануил остался один в полумраке кухни. Он смотрел на чашку, которой касались губы Рейнхарда, и думал о том, как страшно, когда душа умирает раньше тела. Вздохнув, Иммануил вернулся к раковине. Вода совсем остыла. Он продолжал мыть посуду. Молча. Потому что больше ничего не оставалось.