Мне тебя обещали

Не уснуть до утра:

одинаковы ночи, и похожи все сны

– наказанье богов.

Снова здравствуй.

Я соскучился. Очень.

Накопил пустоты за тридцать веков.

Так давно, мой прекрасный –

много больше столетий, чем ты вообразишь, –

я пишу в никуда.

О холодной зиме, о засушливом лете.

И о том, что тебе не прочесть никогда.

И о мире, не помнящем нас, и о боли – она мне осталась одна.

И о том, что я вязну в вонючем болоте и ногами уже ощущаю слизь дна.

Снова здравствуй.

Я сижу на таблетках, мне без них трудно жить,

да и с ними – отстой.

Ждать тебя каждый век – вроде русской рулетки.

Я чертовски устал получать холостой.

Ночь без сна, я без сил, карандаш режет нервы,

змеи стрелок часов не считают минут.

Снова здравствуй.

На дворе двадцать первый.

Мне сказали: однажды тебя мне вернут.

Я проверил везде – на земле и под нею,

переплыл океан, истоптал полюса.

Мои чувства к тебе становились сильнее,

но слабей и слабей становился я сам.

Возвращайся!

Я дошёл до порога, только вера ещё не даёт рухнуть вниз.

Куда ни завела б тебя жизни дорога,

кем бы ни был ты в перерожденьи – вернись!

Я пойму на любом из десятков наречий,

овладею любым на земле языком.

Возвращайся, прекрасный. Не прощаюсь. Жду встречи.

В этом тысячелетии – или в другом.

      Вот как всё было. Я увидел тебя в саду моего отца. Мы были детьми. Оба. Но с первого взгляда я различил в тебе что-то большое, почти необъятное. С годами я понял, что то было сердце. Твоё огромное разбитое одинокое сердце и твоя доброта.       Ты был совсем не таким, как все те кто меня окружал. Казался совсем беззащитным, а твоя суровая молчаливость дала повод для толков, что ты или немой или глуп. Конечно все они ошибались и скоро я смог убедиться под сенью прекрасных олив, как нежен бывает твой голос, как сладки песни и как становится тих безмятежный взор твоих глаз, обращенный ко мне.       В те дни я часто ласкал струны лиры, а мечтал о том, как буду ласкать твои темные кудри, как ловкие пальцы мои станут вплетаться в них и осыпать соцветиями незабудок.       Я был очарован тобой.       Не привыкший, не знавший отказа — я тебя получил.       Смятый хитон и трава, теплое масло и спелый жар поцелуев. Твои губы впервые замершие возле моих, терпкий нектар языка.       Я забыл всё. Я всегда забывал всё подле тебя. Твоя верность и нежная сила, безрассудная страсть и слияние наших тел — как причастие. В этих объятиях я был рожден второй раз и имя матери стало — любовь, а отца — рок.       Мне нельзя было любить тебя. Но я любил. Всю свою жизнь и даже после. И люблю до сих пор. Даже может сильнее чем в те беззаботные ранние дни. Но любовь моя, наверно страшна, как и гнев древних богов, что обрекли нас на этот удел.       Эта сделка — проклятье.       Но мне тебя обещали! Когда-то. Очень давно. Мне тебя обещали.       Обещали, что если я буду следовать по начертанному пути, я получу то, чего так алкало моё жадное сердце.       Сбылось.       Я и правда получил то, что хотел. Славу в веках! Силу, доблесть, не остывающую победу. Но лишь обретя это всё, я понял, какой ценой.       Ты!       Ты всегда был важнее всего. Ты был тем, чего я желал. Желал страстно и ненасытно, и тем кого преступно не смог сберечь. И лишь потеряв...       Я во всём ошибался. С рождения и до смерти. Во всём и всегда. Я думал, что ты часть меня, а значит  неотделим — тоже вечен! Смешно. До горечи, до крика смешно. Боги смеются всегда очень горько и громко.       Три тысячи лет я смеюсь над собой и ищу тебя. Более пятисот перерождений.       Мир пустыня... Но мне тебя обещали.       И я не отступлю. Не устану. Не сдамся.       Я любил тебя как себя самого. Как единого друга и брата. Как неизбежность. Ты был лучшей частью во мне и лучшим во всём — честнее, светлее, преданнее и смелее. Мне кажется, ты знал всё наперед. Знал, как выйдет. Но даже зная, все равно исполнил свой долг.       Моя гордость, моё упрямство, моя спесь — вот цена твоей жизни. Твоей драгоценнейшей, смешанной с жаром песка, крови, каждая капля которой пусть распустится ирисами по всей земле.       И когда не знавшее пораженья копьё отобрало твою душу у мира живых, я познал тьму. Ярость моя стала легендой, а гнев моей плотью. Я обессмертил имя своё этой яростью, её помнят даже теперь.       Но она ничего не дала мне. Я был повержен утратой, и ничто больше не могло вернуть мне ни силы, ни света, ни вкуса побед. Я пал. Жаль, что не возле тебя. Жаль, что не в один костёр положили наши спаянные сердца.       Но мне тебя обещали.       И я возрождался в каждой новой эпохе, я скитался по миру как тень или заблудившийся дух.       Я искал тебя! Мир оказался не так уж велик, как учили нас в детстве. Я искал тебя, ждал, звал. Столетия боли. Бесконечность отчаянья.       И пустота, пустота, пустота.       И вот однажды на поле брани, где-то у подножия Карпатских гор, так далеко, что ворон костей не носит, в пылу ратной сечи — я увидел ТЕБЯ!       Мы были по разные стороны. Я под знамёнами Валашского князя, ты против. Слетел шлем, взметнулась чёрная гладь волос, и взметнулся твой меч... Напоследок я увидел твоё растерянное лицо, глаза-океаны.       Ты есть! Я нашёл. Но твой меч в тот раз, как и всегда, был заточен на славу. Начался новый круг для меня. Но теперь… Теперь я не был полон тоски, не скитался безумцем и почти без надежды. Обещанье сбывалось. Ты есть! Ты где-то был. И я найду. Собью в кровь свои ступни, колени и локти. Хоть пешком, хоть ползком. Я найду.       И я находил.       Я встречал тебя в Риме и Персии, в пустынях Марокко, в Константинополе и Париже, в Абиссинии и Мадриде, в снежных Северных землях. И ты всегда был собой. Всегда тот же. Прекрасный златоликий мучитель. Ты ни разу меня не узнал.       Ты забыл. Всё забыл.       Иногда я оставался возле тебя, наблюдал со стороны, ждал, надеялся, истекал кровью, сходил с ума от любви и тоски, от твоего скользящего по мне равнодушного взгляда. Наблюдал, как невозможно, неумолимо ты жил, старел, умирал. Никогда, ни в одной из этих никчёмных судеб ты не был счастлив. Всегда одинок, всегда добр, смел и словно розовый жемчуг красив, но один.       Вечность. Просто красивое слово. Никто, кроме нас с тобой, не знает, что оно означает.  Вечно любить, вечно ждать и искать. Вечно верить. Тысячелетия веры и жажды. Огонь. Я его заслужил. Огонь моё искупление.       Если бы боги были снисходительны, они даровали бы мне забытьё. Не помнить тебя, не вспоминать нас. Забыть! Забыть всё, как ты.       Ночи под звёздным небом Эллады, разметавшиеся волосы по нагретой, цветущей земле, струящиеся сквозь мои пальцы, словно либация. Твои прикосновения, снимающие половину неба с усталых плеч, и гладкость яшмового флакона с душистым маслом. Ты всегда так щедро тратил себя, отдавал, ничего не оставляя в запас. Всё словно в последний раз — пил, сражался, перечил... любил. И я, не присягнувший ни одному царю, склонял колени перед тобой каждую ночь, служил тебе, словно пёс, ища лишь одной награды — сладости твоих губ.       Я хотел бы забыть наши ночи и дни. Тихий шелест листвы и урчание волн. И твой голос, подпевавший негромко песням усталых воинов, собравшихся у костра. На лице твоём трепетали отсветы пламени — в нашем шатре тоже мерцал огонь. Из лагеря тянуло дымком, а после и густым ароматом поджаренного мяса. Полог шатра чуть вздымался, ты подпевал старой доблестной песне, а я глядел на тебя и не мог отвести глаз — от груди, узкого стана, крепких бёдер, медовой кожи, от шрамов, поверх которых красовались отметины моей дикой страсти.       Страсть! Она накалялась меж нами, словно медь в пламени. Боль и любовь. Кровь и металл.  И тысячи поцелуев. Наша жизнь всегда была одним днём.       Я входил в тебя, как в храм Афродиты, наполнял собой, держал твои руки, владел тобой и думал, что так будет всегда. Ты и я. И море, песок, сечь, губы в крови, губы в тебе.       Иногда, раскинувшись на мехах, священно-порочный, разнеженный, утомленный, ты спрашивал меня: «Что с нами будет?» И я всегда отвечал: «Доверься богам». А ты улыбался искусанным припухлым росчерком и говорил: «Для меня нет бога, кроме тебя».       И я смеялся, я принимал твою безграничную верность, хотя сам не всегда был предан тебе и порой искал наслаждения в чужой плоти. В такие дни ты замирал, словно был отлит из куска серебра. Холод. Твердыня. Опущенные глаза. А я падал в шатёр, пьяный, влажный и сытый, засыпал у твоих вдруг ледяных ступней и шептал:       — Я клянусь... это пустое... клянусь... только ты... — и слышал как всегда мягкое, утешающее, покорное:       — Клятв между львом и человеком не может быть. Ты мой бог — ты волен делать что пожелаешь.       И всегда было так: я делал, что вздумается — ты шёл следом. Отчаянно, без оглядки, не задавая вопросов. Соль морей, жар песков, ветер медвяный и ты — моя жизнь, её смысл...       Всё ушло, когда дым погребальных костров вспорол небеса.       Я хотел бы забыть, но боги не даровали мне эту милость. Я был дерзок и непочтителен, я рушил храмы и проклинал, и расплата была неизбежной. Но я не знал, что она станет такой. Не знал, что стану завидовать строптивцу Танталу в его вечной бездне.       Я помнил. Ты нет. Я любил, истекая слезами. Ты замер в вечности, как след в янтаре. Веками я скитался по миру, искал тебя, а когда находил, принимал эту кару — быть забвением, тенью, бессильным и безутешным.       И я оставил надежду. Она меня иссушила.        Но я рождался поэтом и слагал о тебе стихи, художником я писал твои лики, скульптором воплощал твоё тело, я сочинял музыку о тебе, воспевал тебя во всех жизнях и формах. Ты моё наказание и наслаждение.       Ты один. Ты один. Ты один.       Мир менялся и увеличивался. Рождалось невероятное. Города росли ввысь, и небо тоже наполнилось жизнью. Ночь перестала быть ночью, а тишина стала почти невозможна. Мир гремел и пылал — только пламя теперь было синим и очень покорным.       Менялись и люди. Их облик. И никто больше не верил в то, во что верили мы. Но нас помнили! Боги и в этом не обманули. Наши имена знал каждый школьник, и слава о деяниях наших не меркла во тьме времён.       В этот раз я родился в Берлине. Стал историком-экскурсоводом и влачил свою бренную сытую жизнь, рассказывая зевакам о подвигах древности. О себе. О тебе. О том мире, что был утрачен, но существовал в моей памяти и крови неизбывно. Прекрасный мир, грозный и славный. Покрытый патиной золота и венцом всех свершений.       Был солнечный день, не выходной, и потому посетителей в музее немного. Я бродил по огромным залам в отзвуке своих же шагов, как всегда завершая этот бесцельный обход в экспозиции амфор. Вазопись всегда меня забавляла.       В середине стоял постамент с киликом, на котором краснофигурной росписью были изображены мы с тобой.       Сердце вдруг замерло. Сжалось от убийственной боли. Я всегда узнавал тебя сиюсекундно — как молния в храме! Этот профиль, осанка, оттенок кожи и непокорные кудри. Не рождался ещё смертный прекрасней тебя!       Ты стоял возле килика и рассматривал его с интересом, а я забыл как дышать. Это всегда была мука, боль и безграничная радость. В этот раз я даже не искал. Ты пришёл будто сам — возник из ниоткуда.       — Добрый день, — голос мой сильно дрожал, а ноги не слушались. — Хотите, расскажу вам историю, что запечатлена на этой чаше?       Ты обернулся, и сердце мое вновь пропустило удар. Эти глаза. Эта улыбка. Три тысячи лет страданий стоили их!       — Да, пожалуйста, — нежный ручей, трель соловья.       Медленно, словно во сне, всё ближе и ближе. Моя неизбежность. Мой рок. Моё чудо. Мой свет зари.       — Здесь ошибка, — лилась из меня улыбка. — Вот здесь, видите? — указал я на фигуру на чаше. — Голова отвёрнута в сторону, будто бы он хочет спрятать свою боль, скрыть её.       — Так в чём же ошибка? — взметнулись твои ресницы как стрелы.       — В том, что он никогда не боялся показывать свою слабость, — и рука моя потянулась к изображению, так вышло, одновременно с твоей, на миг наши пальцы соприкоснулись, и ты тут же отпрянул, как от ожога, даже отступил на шаг — в глазах шторм, осколки вселенной.       — Я... Я... — словно воздуха нет в груди. — Я вас знаю... — так тихо, на самом краю мироздания.       Я застекленел, руки опали, я чувствовал, как на паркетный пол сыплются мои слезы.       — Я знаю тебя... — повторил тихо ты и протянул ко мне руку, дотронулся до щеки, обжигая своим теплом. — Гирон...* — слетело нежно с твоих губ имя, которое никто не произносил уже тысячи лет, и я прижался иссушённым ртом к твоим пальцам, осыпая их поцелуями и шёпотом:       — Слава богам, слава... Ты мой.       По залу пронёсся игривый озорной ветер, снимая печать и проклятие и сметая пыль с надписи:       «Килик из Вульчи. Ахилл перевязывает руку раненного Патрокла. Около 500 г.д.н.э.»