Проклятие средневекового света

Не в силах забыть и не в силах вернуть, Каждая капля страсти в сердце горит, И пусть на их лицах останется след, Этот миг между ними — их свет и их путь.©

      — Как он?       Полностью проигнорировав тот шокирующий факт, что по возвращению Чонгук, наполненный эмоциями и неистовой энергией, ворвался в их общую спальню и, словно ураган, впечатал расслабленного Джина в стену, Ким тем не менее сумел сохранить внешнее спокойствие. Его лицо оставалось невозмутимым, даже когда в воздухе ощущалось напряжение, как будто он был в состоянии контролировать саму ситуацию, несмотря на всю её хаотичность. Внутри же росли бушующие волны чувств, игривый азарт смешивался с опасностью, но он не давал этому вырваться наружу, продолжая сохранять характерный спокойный вид.       — Надо же, ты разозлился, — с ехидной усмешкой произнёс Джин, когда его затылок ударился о стену, а крепкие пальцы Чонгука сжали ткань воротника расстёгнутой рубашки. — Объяснишь мне, что происходит, или продолжишь пытаться пробить моей головой эту несчастную стену?       От Чонгука следовало ожидать такой реакции. Вампиру никто не сообщил о событиях, произошедших в студии днём. Никто не рассказал ему о том, что, целуя Чимина, он, вероятно, почувствовал на его губах оттенок губ Джина. Этот факт заставлял Чон метаться между вспышкой гнева и мучительной яростью. Дело было не в самом поцелуе — тут не имелось ни намёка на ревность. Скорее, его терзала пресловутая жажда знаний и невыносимая нелюбовь к «сюрпризам», которые жизненно важно выползали из-за угла в самый неожиданный момент.       — Вот это незадача, даже убить не получится, — хмыкнул Ким, с любопытством наблюдая за тем, как Чонгук в порыве ярости метнулся в сторону, словно старался дистанцироваться от него, срывая с себя верхнюю одежду. Его движения были полны необузданной злости.       Ловко перехватывая мгновение, Сокджин вспомнил то давнее время, когда Чонгук был не только высокопоставленным военным, но и человеком, способным на глубокие чувства. Однако личность мужчины постепенно изменялась, и теперь Джин наблюдал, как тёмная сущность его натуры, в которой имелось неподдельное человеческое любопытство, игриво обернулась паранойей и неуёмной жаждой власти, способной затмить даже лучшие качества.       С первыми признаками этого странного сумасбродства Джин столкнулся ещё несколько столетий назад, когда они оба были вовлечены в кровопролитную войну. Чонгук, занимая высокий пост, вынужден был принимать жесткие, порой бесчеловечные решения, основываясь на крохах информации, которая часто не была подлинной. Эти обстоятельства закаляли его, и с каждым принятым решением он всё больше терял человеческое в себе. Он ненавидел, когда его намеренно обводили вокруг пальца, что могло повлиять на ход сражений, и с тех пор в его душе поселилась неприязнь к неопределённости.       Чонгук стал тем, кого Джин знал: холодным, жёстким и упрямым, словно скала, готовая порваться в своей неподвижности, но при этом способная на разрушения. А Джину, переживавшему эту трансформацию, лишь оставалось молча наблюдать за ним и следовать за тенью, которую тот бросал своим неистовством. Обдумывая происходящее, Джин чувствовал, как в нём пробуждаются давние чувства, противоречившие его нынешнему положению. Каждый раз, когда он смотрел на Чонгука, в его сердце возникало глубокое чувство утраты — утраты не только человека, каким был Чон, но и части себя, которой не суждено было вернуться.       — Ты ведь…       — Когда, по твоему мнению, мне удалось бы рассказать тебе об этом? — перебил Джин, его слова проскользнули с недовольным оттенком. — Учитывая мои обязанности, ты ведь знаешь, что они не заканчиваются на…       — Да ты с ума сошёл! Наша единственная и важнейшая обязанность — разрушить это чёртово проклятие! — томительным криком вырвалось из Чонгука, когда он снова сократил расстояние между ними, неосторожно зацепив Джина за пряди волос и силой швырнув его на широкую кровать.       Он надвигался на Кима, не позволяя тому даже вздохнуть, сжимая пальцы на горле, словно сам воздух был его врагом. Взгляд Чонгука полыхал яростью и решимостью, а губы его приоткрылись, как будто готовясь произнести слова.       — У нас одна цель. Один смысл. Одно задание, Джин, — произнёс Чонгук, касаясь губами и при этом острыми клыками задев нежную кожу под подбородком. Его голос звучал уверенно и настойчиво. — Это не сложно. Твой выдающийся ум способен это запомнить.       — Ты… Ты завтра пожалеешь о своей вспышке гнева, — постаравшись укротить Чонгука, прохрипел Джин, хотя внутренне понимал, что сопротивление лишь усугубит ситуацию. Его сердце жадно стучало в груди от противоречивых чувств.       — О, конечно, ты у нас настоящий знаток человеческой природы, — с пренебрежением произнёс Чонгук, погружаясь в болезненный, но в то же время волнующий поцелуй.       Он оказался смазанным, словно в неистовом порыве, заряжённым страстью и кусачим напряжением. Зубы и язык двигались с неуёмной настойчивостью, в то время как сильные руки Чонгука, казалось, готовы были сжать тело Джина до хруста костей. Выплёскивая гнев и неукротимое желание на изящное тело демона, Чонгук игнорировал сдавленные хрипы и вздохи, вырывающиеся из уст Джина, как если бы он не слышал их вовсе. Он действовал, не считаясь ни с чем, полностью отдавшись соблазну, который прямо сейчас завладел им.       Одежда, словно лоскуты бумаги, разлеталась в стороны, открывая взору Чонгука всё больше голой, трепетной кожи Джина. Взгляд его, подобный хищному животному, жаждал этого упоительного зрелища, требуя, настаивая на собственной власти. Он неустанно жаждал потушить свой пожар, пожирая другого, обращая жажду в агрессивное обладание. И пусть его сущность требовала жертвоприношения, эта тёмная сторона настойчиво искала человеческую плоть, но понимал — сделать этого нельзя. Джин, как и всегда, выдержит, он примет всё это на себя, осознавая, что даже в облачении желания скрыто что-то большее, нежели просто гнев.       — Если это то, чего ты действительно хочешь, тогда вперёд, — с безмолвной обречённостью произнёс Ким, распятый на мягком ложе. Он лежал на кровати, ожидая своей участи, словно жертва, осознавая, что эта тёмная сущность ни перед чем не остановится.       Глаза встретились, и в этот момент время как будто остановилось. Вот этот кроваво-красный взгляд, далёкий от человеческой теплоты, пронзал Кима до самой глубины души, словно уже разорвал на куски, отведав кровь и иссушив до основания, оставляя лишь мучительное воспоминание о том, что когда-то было. Одно общее дыхание на двоих, в котором виднелись как власть, так и безумная страсть, создавая нечто большее. Губы слегка рассекали тишину, израненные страстными и нетерпеливыми поцелуями, которые говорили больше, чем слова могли бы передать. Ритм их сердец слился в единую симфонию, ставшую музыкальным фоном для этой встречи. Адреналин был на высшем уровне, наполняя каждую клеточку их тел: грудные клетки обоих существ вздымались в унисон, рты с жадностью ловили воздух, стремясь заполнить разрывы, оставленные торжественным задыханием страсти, превратившись в волнующий танец жизни и желаний.       — Я научу тебя смирению, — глухой рык пронзил воздух, когда Чонгук схватил Джина, перевернул на живот и снова вжал его в поверхность кровати своим телом, заполнив пространство вокруг напряжением и ожиданием.       Возбуждение вампира медленно разгорелось, прильнув к пояснице демона, как настойчивый огонь, вызывая внутри него букеты чувств, смешанных с желанием и отчаянием. Он боролся с дыханием, его лёгкие казались стальными ловушками, но ладонь Чонгука, словно тяжёлая гиря, вжимала его голову в подушку, удерживая в крепких объятиях, не давая сделать ни единого движения.       Не заботясь о том, чтобы облегчить мучительное проникновение, вампир, уверенный в своей власти, обнял Джина за талию, его прикосновение было как ураган в спокойном море. Порывисто дёрнув, он поставил демона на колени и, не дав ему ни мгновения на подготовку, резко вторгся в его тугое кольцо, заставляя тело задрожать от внезапного контакта.       Пронзительный и протяжный стон, пополам искренний, пополам наполненный болью, вырвался из уст демона, но был тут же подавлен мягким, но в то же время жёстким матрасом, в который его лицо продолжал вдавливать Чонгук. Поток ощущений, который заполнил пространство, накрыл их, как туман, превращая отдельные звуки в безумную симфонию страсти и страдания.       Грубость вампира заключалась не только в физической силе, но и в неумолимой решимости. Перехватив свободной рукой запястья Джина, вампир словно лепил его из плотной глины, заставляя руки демона изогнуться за спиной, придавая всему происходящему новые грани интриги и власти. Каждый толчок, каждое движение ощущалось до самого основания, напоминанием о неоспоримом доминировании одного существа подчинить себе другое. Грубые, влажные шлепки плоти о плоть резонировали в тёмной комнате, отскакивая от стен полупустой спальни, создавая атмосферу интенсивного напряжения и искушения, где каждый звук словно подчёркивал безграничную власть и желание, овладевшее ими в этот момент.       — Ну же! Я не слышу тебя, — прошептал вампир, наклонившись к взмокшим лопаткам Джина. Его язык скользнул между ними, собирая капельки пота и оставляя лёгкий, волнующий след. Затем, опускаясь ниже, он коснулся мочки уха, заставляя того дрожать от горячего прикосновения. Подняв голову Кима, вдавленную в матрас, вампир обхватил его за подбородок, заставляя взглянуть в яркие глаза. — Ты получил по заслугам, демон, — произнёс он, его голос напоминал шёпот ветра в ночи. — Совершив ошибку, ты не заметил самого главного. Так я не слышу твоих раскаяний. Ублажи мой слух и открой душу.       Темп ускорился, словно вихрь, а удары, наносящиеся по чувствительной простате, достигали невыносимой силы. Ножки бедной мебели, не выдерживая жестокого обращения, поддались этому натиску и, болезненно скрипнув, рухнули. В результате кровать покосилась, как будто сама жизнь сдалась под его воздействием. Это зрелище могло бы шокировать любого, но Джин лишь тихо застонал, отпуская себя в поток ощущений. Он следовал зову вампира и позволил своей сладостной мелодии коснуться острого слуха, не желая сопротивляться, полностью отдавшись моменту.       Здесь не было места ни нежности, ни сомнениям — царила лишь первобытная жажда. Чонгук, управляющий телом Джина, словно марионеткой, использовал по своему усмотрению. Он ловко изворачивал его, играя с углом проникновения, будто создавал симфонию из чистого наслаждения.       Колени Джина скользили по шёлковым простыням, ощущая гладкость материала, который лишь подчёркивал его уязвимость. Руки, уже усталые от напряжения и напора, искали опору, но вся сущность была захвачена потоком. Чонгук, словно хищник, усилил хватку на горле демона, вынуждая его выгнуться в пояснице. Это движение подтянуло тело вверх, открывая новые горизонты наслаждения, превращая всю ауру в яркий калейдоскоп острых ощущений и безудержной страсти.       Как только спина Джина коснулась мощной груди вампира, его тело охватила волна острейшей боли, пробежавшей по шее, словно молния. В это мгновение ему стало ясно: в жилах бурлила смесь двойственных ощущений — между наслаждением и страданием. Проникновение шло в унисон с жадными, чавкающими глотками, которые жадно забирали у него часть энергии. Каждая капля крови, покидавшая его тело, являлась даром, но одновременно разрывала душу на куски. Джин закатил глаза, и из его груди вырвался протяжный стон, отразивший всю глубину наслаждения. Его тело, ослабленное потерей крови, начало дрожать, однако крепкая хватка вампира лишь усилилась, продолжая эту «пытку», которая больше напоминала танец между желаниями.       Время словно замерло в этом захватывающем моменте, пока в воздухе витала смесь сладости и горечи. Но всё изменилось, когда упорные лучи восходящего солнца пробрались сквозь неплотно задёрнутые тяжёлые шторы, впуская в комнату мягкий, тёплый свет. Он сразу же разогнал все тени, оставив только тишину и покой. Крепкая грудь вампира поднималась и опускалась, а Чонгук, погружённый в сладкий сон, безмятежно лежал. Джин, чувствуя, как его силы постепенно возвращаются, опустил голову, устроив её на разбитых коленях, которые вскоре исцелятся. Он из-под опущенных ресниц терпеливо наблюдал за расслабленным лицом вампира, его черты казались удивительно мирными и спокойными, словно ничего не могло разрушить эту идиллию. Словно ночью ничего и не было.       — Я же сказал, ты будешь жалеть, — беззлобно улыбнулся Джин, вспоминая час до рассвета.       Ошеломлённый Чонгук, стоя на коленях, прижимаясь щекой к обнажённому, израненному животу Кима, где ещё остались следы от когтей, просил прощения за всё пережитое, за каждую слезу, за каждую каплю крови. Его голос дрожал от горечи и отчаяния.       — Почему ты не остановился тогда, когда это ещё было возможно? Почему позволил себе вновь погрузиться в этот ад страданий? — продолжал он, его голос звучал как стон, полный боли. — У тебя есть силы, чтобы противостоять мне. Почему ты всё ещё упорствуешь в своей маске праведника, которая давно уже треснула и истлела? Твоя вера, твоё служение небесам закончились с той минуты, когда ты стал демоном. Это уже не вернуть, Джин! — говорил он, крепко прижимая Кима к себе, словно надеясь, что его тепло сможет излечить раны, которые оставили на теле не только физические, но и душевные муки.       — Я не хочу, чтобы ты закрывал глаза на то, что я сделал. Ты же знаешь… Знаешь, я не хотел… — Чонгук замолчал, его сердце разрывалось от противоречий, эмоции захлёстывали, и он, словно потерянный ребёнок, старался найти утешение в единственном, что у него осталось — в привязанности к тому, кто был всегда его опорой. Каждый шёпот, каждое прикосновение были наполнены той невыносимой надеждой, что, возможно, ещё есть шанс спасти не только Джина, но и самих себя от этой бездонной пропасти отчаяния.       Самоистязания и безутешные рыдания исказили красивое лицо вампира, сделав его ещё более трагичным. Он бездумно хватался за Джина: руки и ноги, почти вцепляясь в них, как в нечто спасительное, отчаянно пытаясь соединить себя с чем-то тёплым, лишь бы почувствовать это самое тепло своей ледяной кожи.       — Это моя искупительная жертва, Чонгук, — с печальной улыбкой, поглаживая его по волосам, произнёс Джин. Голос звучал успокаивающе, словно нежный шёпот в бурю. — Мы не можем полностью принадлежать сами себе. То, что творится внутри нас, не всегда является нашей волей. Это не мы являемся истинными творцами зла. Наши тела — не только наши, они несут бремя всего, что мы сделали. И за каждое злодеяние следует расплата. Не стоит брать всю вину на себя.       — Ты лжец! — в сердцах вырвался крик Чонгука, его глаза вспыхнули яростью. — Оправдываешь ужасные поступки тёмной сущностью. И что, если я был так полон гнева, что…       — Что ослаб и позволил ей завладеть своим разумом, — мягко провёл по заплаканным щекам ладонями Джин. — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя в равной степени, как и… человека. В моей душе нет сомнений, и я знаю, что в твоём сердце тоже теплится это чувство. Поэтому в моменты, когда ты теряешь контроль, я не вправе винить тебя.       Эти слова пронзили сердце вампира, заставив его задрожать от глубочайших эмоций. Он продолжал покрывать нежными поцелуями истерзанное тело демона, моля о прощении за все недоразумения и страдания, которые он пережил. Тёмная энергия, вспыхнувшая не так давно, истощила его, сделав его тело слабым и измождённым. С заботой и трепетом Джин переложил беспомощного в это мгновение вампира на кровать — или, точнее, на то, что от неё осталось, — и остался рядом, готовый поддержать в самые трудные моменты.       Лёжа рядом с Чоном, Джин нежно обнимал его за плечи, словно боялся потерять. Их единение напоминало тихий шёпот утренней свежести. Он продолжил любовался восходом, ощущая, как солнечные лучи всё настойчивее проникают в комнату, наполняя её теплом и светом. На его лице заиграла неподдельная улыбка, а взгляд, проникнутый умиротворением, отражал надежду и светлые мечты о том, что впереди.       Сокджин осознавал, что совсем скоро им предстоит столкнуться с гораздо более серьёзным испытанием, с теми вызовами, которые могли бы разорвать даже самые крепкие узы. Любить так бескорыстно и преданно — это трудная задача, полная опасностей и невзгод. Однако в его сердце не оставалось места для сомнений. Он верил, что, несмотря на все трудности, они справятся и наконец освободятся от оков проклятия, которое на протяжении стольких долгих лет держало их в плену. И в этот момент, когда они были вместе, он чувствовал, что их общая любовь — это ключ, способный открыть двери в светлое будущее.