Сансара

      «Я могу к этому привыкнуть».              Эта мысль посещает голову Ифы, когда они с Оророном засиживаются на песчаном берегу у океана во время небольшой вылазки в район ручьев Тойек. Закуски, поместившиеся в небольшой корзине, ближе к вечеру кончаются, и они делят на двоих флягу с соком, любуясь садящимся рыжим солнцем в отражении лазурной воды. Ифа невольно задерживает дыхание, ловя момент, когда последний луч растворяется в водной дали, — и чувствует, как внутри разливается радость.              Та же мысль является к Ифе и в особо звездную ночь, когда небо — чище капельки росы, и его, немного сонного и разморенного дневными заботами, из дома вытаскивает Оророн — конечно, предварительно убедившись, что загруженное расписание это позволяет. Они гуляют по ночным просторам Натлана, стараясь не попадаться бодрствующим в такое время суток заврианам — особенно из-за громко галдящего Какуку. И хоть Ифа и давит редкие зевки, ему оказывается интересно наблюдать за окружающей средой и ее изменениями в такое время не меньше Оророна: как меняется пейзаж в призрачном свете звезд, как шевелятся тени под порывами ветра и мерцают в траве светлячки.              «Даже к этому привыкну», — думает он, когда Оророн, медитируя при нем в ароматном шлейфе горящих трав, либо погружается в глубокий сон на неопределенное время, свисая вверх тормашками с ветки ближайшего дерева, либо становится немного не своим, будто говоря с Ифой через души давно умерших предков. Зрелище, несмотря на дикость, уже привычное, но сейчас Ифа отчетливо понимает: ему предстоит куда ближе столкнуться с этой его стороной в будущем. Следить, чтобы тот не треснулся, если все же упадет с ветки, и чтобы не ушел в мир духов слишком глубоко.              Конечно, их отношения меняются — совершенно естественно после таких-то событий, разбавляя исконно дружеское единство долгими поцелуями перед прощаниями и куда более частыми визитами Оророна в гости. И хотя Ифа — это рассвет, а Оророн — его закат, медленно уходящий в ночь, когда последние лучи золотят края облаков, Ифа чувствует, что может привыкнуть и к этому.              Они перестраиваются, как партнеры по танцу, осваивающие новые движения. Ифа смотрит на Оророна, склонившегося над его книгами с интересом, понимая: он уже постепенно привыкает — с каждым взглядом, с каждым «доброе утро», сказанным не через расстояние, а шепотом у самого уха.              Но, к сожалению, ощутить весь масштаб этих перемен Ифе оказывается попросту некогда: после короткого выходного, выделенного на разговор с Оророном по душам, на него сваливается работа — вдвое больше прежнего. Возможно, он сам ее множит, лишь бы не тревожить лишний раз Ксоко — та и так тянет на себе достаточно, подавшись в его ученицы. Семейное дело — на то и семейное, и потому перекладывать его на ее хрупкие плечи было бы верхом неблагодарности.              Хотя… если наследников так и не появится, кто лучше Ксоко справится с этой ношей? Мысль заманчивая, но пока — лишь мысль.              Так или иначе — Ифа с головой уходит в дела своей клиники, стараясь улаживать все так, чтобы помощница не задерживалась на рабочем месте. Иногда даже удается выкраивать время в расписании для Оророна, но вскоре и эта необходимость отпадает: приятель сам начинает ежедневно к нему наведываться, не дожидаясь приглашений.              Поначалу Оророн как будто заново знакомится с окружением дома и лечебницы Ифы, вспоминая прежние ощущения или же ища перемены, случившиеся там за его отсутствие. Но много времени ему на это не требуется — или, вероятно, перемен в привычной обстановке случается не так много, и вскоре он вклинивается в дела лечебницы так, как и прежде: помогает Ифе с особо строптивыми заврианами, следит за запасами целебных трав, готовит кормосмеси и даже убирается в загонах — в общем, ревностно лишает Ксоко и даже Какуку всех их обязанностей.              И хотя они и так почти не расстаются, во время совместной работы между ними все чаще начинают проскальзывать моменты… нарушающие устоявшиеся границы. Оророн то «случайно» заденет руку Ифы под перчаткой, когда никто не видит, то прилипнет в перерыве так, что и Какуку становится неловко, и он улетает на привычный обход пациентов — вместо того, чтобы отдыхать вместе с ними.              А ночлеги… о них и говорить особо нечего: то, что когда‑то случалось изредка, превращается в добрую традицию. Лишь огород да флогистоновая тля напоминают, что у Оророна есть и другие заботы.              Однако, Ифа-то знает, что дел у Оророна достаточно — и иногда парень действительно пропадает, увлеченный племенными хлопотами: то исследованиями, то учебой. Оророн отнюдь не глуп, его ум жаждет новых знаний, — и все же он проявляет отдельную изобретательность, планируя все так, чтобы они с Ифой почти не разлучались.              Ифа этому совсем не препятствует. Он соскучился по Оророну, хоть разлука их и была недолгой, и потому позволяет мальчишке чуть ли не свить гнездо на своих плечах — лишь бы тому было радостно.              Ну а что работа пошла веселее с его возвращением — тут уж не поспоришь. Только вот Ифе неловко слишком уж полагаться на Оророна, поэтому он трудится — трудится не покладая рук, словно ощущая открывшееся в груди второе дыхание.              По вечерам они вместе ужинают и иногда прогуливаются по Клану Цветочного Пера — и местные детишки, знающие Ифу, как облупленного, тут же липнут к незнакомцу рядом. Не всегда такие встречи проходят гладко — детская непосредственность, кажется, напрягает Оророна, но в душе Ифы все равно расцветает гордость: пусть медленно, но он учится быть частью этого мира.              После таких насыщенных дней Ифа почти сразу засыпает — в возможно не самых мягких, но очень нежных и любящих объятиях.              Но довольно скоро становится ясно, что Оророну этого недостаточно, — хотя Ифа и не сразу понимает, что именно он от него хочет. Или старательно делает вид, что не понимает — но признать не может.              Оророн всегда был щедр с близкими — по крайней мере, так кажется Ифе. Но как-то раз, хлопоча в лечебнице, он с содроганием обнаруживает небольшое ведро, до краев наполненное полуживыми насекомыми. Это разительно отличается от привычных даров — ягод и фруктов, которыми Оророн, зная вкусы Ифы, обычно с ним делится. И, потребовав объяснений, он получает лишь невнятное бормотание.              «Это для Какуку и заврианчиков…» — сбивчиво объясняет тогда Оророн, неловко потирая шею. — «Ну, или для самых маленьких… Ты тоже можешь взять, если интересно».              А затем он и вовсе куда-то девает это ведро и с предельно серьезным лицом заявляет, что просчитался с подарком. В памяти сразу всплывают иктомизавры, кормящие друг друга червяками прямо с клювов — опыт не пропьешь, и ассоциации находят его сами. Но в глубине души Ифа все равно надеется, что друг просто неудачно пошутил.              Конечно, не все подарки Оророна такие чудны́е — нередко он мастерит украшения, для которых не нужен особо утонченный вкус, чтобы оценить их по достоинству.              Переливающиеся красочными перьями и камнями подвески, которые он вплетает Ифе в пояс и цепляет на шляпу; нанизанные на нитку бусины браслетов, изящно подчеркивающие его запястья — все это бережно хранится в шкатулке на полке среди других ценностей. А с одним браслетом Ифа и вовсе расстается только во время купаний, боясь потерять — Оророн дарит ему его практически сразу после их воссоединения, оставив в секрете сам «состав». Ифе достаточно того, что браслет сделал Оророн — и он любуется переливом красно-бирюзовых камней, похожих на отлитые из смолы фигурки.              А когда Оророн начинает просыпаться еще неохотнее, чем раньше — словно в постели Ифы для него оказывается намазано медом; или, смеясь, забывается и издает такие звуки, от которых в клинике происходит заинтересованный переполох среди пациентов-иктомизавров, Ифа чувствует укол вины.              Он ведь сам довел ситуацию до ручки и позволил Оророну так сильно себя возжелать. Не намеренно, конечно… просто так вышло. Незаметно для них обоих — прямо как у зверей, которые приметили друг друга в качестве избранников. И с этим становится сложнее: с одной стороны, его сердце наполняется эгоистичным теплом от этой глубокой, безусловной привязанности и страсти, а с другой — не отпускает тревога, которую он сам для себя почему-то пока что не может объяснить.              Возможно, Ифу просто не покидает мысль, что если это все закончится слишком быстро, то ему будет очень больно. Больнее, чем в прошлые разы.              За окном давно стемнело, и стрекот сверчков сливается с гулом, раздающимся от такого далекого и одновременно близкого края Очканатлана. В такое время они обычно болтают или готовятся ко сну — но сегодня все с самого начала идет наперекосяк.              Ифа пытается заполнить свеженькие карты пациентов и продолжить записи в своем справочнике, погрузившись в омут чернил с головой. Дело это, скорее, привычки, нежели обязательное, но все же — а к нему на спину почти вешаются, нескромно вжимаясь чем-то горячим и твердым в поясницу, — и вариантов, чем именно, — немного.              Конечно, Оророн не забывает слова Ифы о том, что сначала ему нужно за ним поухаживать. И, конечно, ему уже хочется большего — хоть с того разговора и проходит всего пара недель.              Само собой, Ифа не какой-то там ханжа: в своих былых увлечениях он никогда не отличался особой скромностью, — даже напротив, смело шел навстречу всем своим желаниям, да и поводы ему тоже не то что были нужны. Но, возможно, именно потому сейчас плотский интерес занимает его пылкую голову в последнюю очередь — времени и энергии на все становится уже не так много, хочется больше подлинной романтики и доверия.              Но и у него тоже есть свои потребности, и когда Оророн так сладко дышит ему на ухо, то и дело мелькая в поле зрения полураздетым, хочется протянуть руки и приласкать — раз предлагают так охотно.              Однако Ифа держит свое слово. И хотя на их родине страсть — это закон, а откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня — не принято, ему совсем не хочется идти на поводу своих самых низменных чувств и торопить события.              Стоит отблагодарить Оророна за все как следует: подарить ему самые лучшие прогулки под солнцем или луной — как он только пожелает; угостить всеми самыми вкусными блюдами и винами; возместить всю ту боль своим присутствием. Сделать его первую любовь… особенной.              Ифа предается всем этим благородным мыслям, совершенно не осознавая, что свои безупречные манеры и обаяние, которые обычно действуют на окружающих, он может засунуть куда подальше. И что лучшей благодарностью для Оророна будет, кажется, он сам.              И вот, не давая ему закончить с работой, Оророн вжимается носом в его позвонки, выглядывающие из-за ворота одежды. Ловкие пальцы тут же распахивают полы просторной рубахи, опускаясь на голую грудь, и Ифа запрокидывает голову от неожиданности, встречаясь загривком с чужими зубами.              «Оророн, ты помнишь, что мы говорили об укусах!», — хочется сказать ему, но вот только есть одна загвоздка — ничего они не говорили. Понимая животную природу Оророна, как никто другой, Ифа не может поставить ему ультиматум — даже если очень хочет. По крайней мере, пока что…              Поэтому, вместо этого, он сжимает чужие щеки ладонью и оттягивает от себя недовольную морду заученным движением, запахивая после полы рубашки на груди и мгновенно возвращаясь к работе.              — Кент, ну не при Какуку же, Архонта ради… — недовольно бормочет он, щурясь в свете флогистоновой лампы от того, как сильно плывут собственные записи перед глазами от усталости за день.              — Будто ему есть до нас дело, — буркает Оророн, отсаживаясь от него на кровать и как-то недобро притихая, словно обдумывая возможности дальнейшего наступления.              Какуку, нахохлившийся на своем любимом месте на подоконнике, вклинивается в их разговор при упоминании собственного имени — по-видимому, делая свои заврианские выводы из происходящей ситуации:              — Кент, работа есть работа!              Не удержавшись, Ифа прыскает от смеха, и кукузавр бодро стучит коготками по раме, улавливая настроение соратника.              — Да как будто только работа и есть, кент… — кисло тянут сзади него, шурша кульком с сухофруктами.              «Как дитя малое», — лишь проносится у Ифы в мыслях, и он продолжает то, на чем остановился, небрежно выписывая:              «Оперение — в порядке, чешуйки слегка шелушатся, поэтому требуется отдельный уход с увлажнением. Неагрессивный, реакции на стрессоры нормальные…».              Когда Ифа вновь ловит прерванную нить своих размышлений, что рождается на пергаменте, за хвост, он полностью отрешается от окружающего мира. В этот самый момент, словно того и ожидая, тепло чужого тела снова приближается к нему со спины, и Ифа, едва заметно улыбаясь от усталости, отрывает взгляд от стола:              — Ну что такое? — тянет он, фыркая, когда Оророн зарывается носом в волосы на его затылке и бормочет прямо в них что-то неразборчивое. — Чего?..              — Говорю, щуришься очень, — раскопавшись из чужих прядей, отвечает Оророн — чуть отстраняясь, но все еще близко, почти у самого уха. Ощущение вызывает целую волну мурашек, бегущих от плеч до поясницы, и Ифа ведет плечом, невольно защищаясь. — Скоро кенту понадобится парочка хороших очков…              — Возможно, — миролюбиво лепечет он, решая не спорить. — Недавно я общался с одним доктором из Сумеру, который рассказал мне про особое стекло для очков… По его словам, оно обладает повышенной прозрачностью и не искажает цвета. Он упомянул какой‑то особый метод закаливания — подробности я не запомнил, но идея показалась любопытной…              Увлекшись собственным воспоминанием, Ифа и не замечает, как назойливые ладони снова оказываются у него на талии, а оттуда перекочевывают на бедра, разминая уставшие мышцы через тонкую ткань домашнего тряпья. Действие, хоть и приятное, — все же крайне отвлекающее, поэтому он бодро трясет плечами, отгоняя Оророна от своего бренного тела.              Безуспешно.              — Даже не слушаешь, сорванец… Можешь дать мне закончить, а? И что я говорил про Какуку?.. — яростно сопит Ифа, стреляя глазами — почти беззвучно произнося имя кукузавра, чтобы не привлечь его внимание к их копошениям.              — Ну Ифа-а… может, мы незаметно?.. — Оророн мажет губами по его шее, и Ифа округляет глаза, не веря своим ушам.              — Ты шутишь? — спрашивает он, на самом деле не желая знать ответ, но Оророн его будто и не слышит, лишь увеличивая свой напор, — и теперь его оказывается уже не так просто оттолкнуть от себя. Ифа в такие моменты вспоминает, что Оророн далеко не слабак — чего стоит один только его огород, где он в одиночку ворочает тяжести, которые далеко не каждому по силам.              Нередко он оказывается посильнее Ифы, — особенно когда тот слегка расслабляется после рабочего дня и подставляет ему доверчивую спину. Прямо как сейчас.              Оророн, слюнявя кожу за его ухом, все же немного тушуется под его возмущенным взглядом, но руки — не отцепляет, и Ифа фыркает, невольно закатывая глаза.              Вот ведь упертый…              — Мне осталось заполнить две карточки, Оророн. Ты можешь просто подождать?              — Чтобы что? Чтобы ты потом отправился спать, и мы толком не провели время вместе? — фыркает Оророн, стягивая руки у Ифы на талии и почти перекрывая поступление воздуха в его легкие — так ласково и убийственно, как не смогла бы никакая хищная змея, — и при том аккуратно пролезая под поясок у штанов. Словно угрожая.              Касания его рук в тех местах, которые были готовы к такому вмешательству меньше всего, обжигают холодом, и от неожиданности Ифа чуть не ломает ему челюсть своей макушкой, резко дергая головой.              — Кент! — цепляясь за слово, как за якорь, восклицает он — словно взывая к остаткам здравого смысла у приятеля. Какуку, конечно, тоже реагирует, как по команде крякая в ответ: «кент, кент!», — и вызывает в Ифе желание сгореть со стыда прямо на месте. — По-твоему, мы недостаточно проводим время вместе?              Прощупывая кисти Оророна через одежду, так и говоря всеми жестами — «притормози», — Ифа останавливает его на пути к самой сокровенной зоне своего тела и хмурится. Их бурная возня сотрясает стол — тот дрожит, словно готовый вот‑вот рухнуть, шатающаяся ножка чуть не слетает с подпирающего ее старого романа с сомнительным содержанием, и его перо — верный спутник долгих записей — соскальзывает с края. Оно шлепается на пол, оставляя после себя несколько чернильных капель на половицах, и Ифа лишь вздыхает, стараясь не поддаваться мрачным чувствам из-за такого пустяка.              Оророн заминается, обратив внимание на произошедшее, и даже не выдергивает руки у Ифы — но так и продолжает держать их там, греясь о мягкую кожу бедер, словно замерзший путник у костра.       — Проводим. Но ты же понимаешь, что я имею в виду… другое.              Он даже почти не краснеет, когда отвечает ему — ни капли стыда или совести в этом немалом росте. И почему только Ифа должен смущаться за них обоих?              — Ах… ну вот закончу…              — Да неужели это так важно? — неожиданно перебивает Оророн, все же выуживает руки из его штанов — надо же, сам, — и пружинисто отскакивает от стула. И хоть Ифе становится спокойнее без посторонних предметов у себя в промежности, почти сразу его охватывает ощущение холода — даже если пальцы Оророна совсем не согревали. — Видел я этих пациентов сегодня… Один — чистый одомашненный, только пузико чеши да играй с ним, и все настроение вернется. И Атла с Чакой, который уже почти поправился. Много ты потеряешь, если не занесешь это в свой справочник!              И, взмахнув ладонью, Оророн сметает листы вместе со справочником одним ловким движением — прямо из-под рук у Ифы, припечатывая того к поверхности стола всем своим телом, от чего тот снова угрожающе дрожит. Стул скрипит, чернильница все же переворачивается вслед за пером, и темная краска из нее вытекает на стол, пачкая и саму столешницу, и уголок оставшегося на ней чистого листа. От увиденного у Ифы дергается глаз.              На мгновение воцаряется тишина. Затем Ифа медленно поворачивает голову, встречаясь с нависшим позади нарушителем своего спокойствия, и решает для себя, что все обойдется без лишней крови, если Оророн хотя бы извинится.              Однако сверху, на румяном и донельзя довольном лице, — лишь хитро блестящие разноцветные глаза и без намека на какую-то вину, и при их виде пальцы Ифы сжимаются в кулаки. И тогда у него окончательно сдают все оставшиеся нервы.              Нельзя же так, ну в самом-то деле.              Схватив Оророна за ухо, он резко дергает его на себя — всерьез желая макнуть носом в образовавшуюся из-за него же лужу из чернил, — но тот, шипя, уворачивается с неожиданной прытью, как будто предвидя все его действия. Ифа соскальзывает со стула, чуть не потеряв опору под ногами, и сталкивает нависшего Оророна со своей спины. Раздается грохот — это стул, жалко скрипнув, все же падает на бок от их стычки.              Не успевая толком выпрямиться, Ифа чувствует, как его прижимают копчиком к краю стола — не то в попытке стиснуть в объятиях, не то — уложить и испачкать собственными же чернилами. В тот же миг в его бедро снова упирается кое-что: это заинтересованный член Оророна давит через ткань, напоминая, из-за чего изначально затевалась эта сцена.              — Кент, кент, спокойно! — встрепенувшись, слетает со своего места Какуку, среагировав на образовавшуюся между друзьями перепалку и беспокойно хлопая крыльями над их головами.              — Какуку, — Ифа выдавливает имя завриана, стараясь не повышать голос — иначе перебудит всех соседей, а тон его остается настолько ровным, насколько позволяет их с Оророном противостояние. Как будто все совершенно нормально.              Он ощущает, как плечо стремительно намокает — это все же расползающиеся по столу чернила добираются до его рубахи, и потяжелевшее волокно холодит его кожу, наверняка оставляя на ней черные разводы. В ту же секунду Ифа действует на одних лишь инстинктах, вспоминая те навыки, которыми он достаточно давно не пользовался.              Рука оказывается сзади Оророна, льнет — и нащупывает знакомый контур маленького хвоста, спрятанного под штанами. Оророна будто прошибает током — конечно, неожиданно, да и приятного мало, — и это именно то, что и нужно Ифе в данный момент: воспользоваться его заминкой.              Голова Оророна входит в прореху руки так же легко, как нить в ушко иглы, и он глухо кряхтит, но Ифа его не щадит — как не щадил его сам Оророн, — стягивая локоть на чужой тонкой шее. Не все приемы против одичавших заврианов годятся для людей — даже если это полукровки, поэтому старый добрый удушающий захват — именно то, что оказывается его спасителем при таком раскладе.              Рядом со старыми шрамами на руке опасно блестят чужие когти — однако, несмотря на это, Оророн не пытается его ранить. Лишь хватается за руку, будто это поможет ему удержаться в сознании, и хрипло сипит.              — Какуку, переночуй… сегодня в клинике… — голос Ифы — стальной; он пользуется им не так часто — наверное, зря. — Боюсь, что без тебя там сегодня не обойдутся. Хорошо?..              Какуку неглуп — хоть и еще довольно мал. И именно Оророн в свое время надоумил Ифу оставить кукузавра себе на попечение — вопреки правилу, которое тот никогда не нарушал: не брать на себя заботу о ком-то сверх положенного. Да что там — можно было бы смело заявить, что если бы не Оророн, то Ифа вряд ли разглядел в проблемном завренке с ограниченными возможностями столь преданного кента.              Но даже несмотря на всю ту благодарность, которую Какуку испытывает к Оророну, он также и понимает: если Ифа говорит так сердито — значит, на то есть своя причина. Да и старые обиды из-за неподеленного с Оророном печенья как некстати могли всплыть в памяти… В общем, на все своя воля. Поэтому, махнув крылом, он выпархивает в распахнутое окно, оставив их наедине друг с другом.              Убедившись, что Оророн больше не брыкается — и не подает признаков жизни в общем, притворяясь замученным Ифой до смерти, он все же выпускает его шею из своего захвата. Парень тут же, словно тряпичная кукла, оседает на подогнувшиеся от слабости колени, сипло вдыхая требующийся ему сейчас кислород, но Ифа, практически не смотря на него, подходит к окну, из которого только что вылетел завриан, и наглухо захлопывает ставни.              Он не отходит сразу, смотрит на застрявшую в деревянных перекладинах оконную занавеску, немного задумывается — и выискивает знакомую баночку с увлажняющим экстрактом на полке поблизости. Та затаивается среди привычных принадлежностей для обходов его пациентов: склянок, бинтов, инструментов, и традиционно ее назначение совсем иное, однако сейчас хороши будут все средства — раз Оророн так этого хочет.              Что же, Ифа, по правде, уже тоже хочет — но оправдывает себя тем, что у него не остается никакого иного выбора.              Опираясь на опрокинутый стул, Оророн не успевает восстановить свое дыхание, как Ифа тут же подхватывает его за плечо и тащит к застеленной кровати, толкая на нее самым прямолинейным образом. Вовремя вжав голову в плечи, тот не ударяется о стенку напротив лишь от чистого везения и тонет в мягкой перине, тут же стискивая пальцами плед под собой — будто бы это как-то ему поможет.              — Ты этого и добивался, да? — Ифа наконец нарушает тишину между ними, срывает со своих плеч рубашку и кидает ее на пол — такие чернила выведет только алхимия или очень терпкий алкоголь, и в любой другой ситуации он бы сразу пошел с этим терпеливо разбираться — но только не сейчас. Он опускает тяжелый взгляд на свое плечо — на черные разводы, отпечатавшиеся на смуглой коже, словно татуировки, и безэмоционально ведет пальцем по размытым краям — уже слегка подсохшим.              Оророн, еще недавно болезненно державшийся за шею, поднимает свое лицо и встречается с Ифой глазами — дерзко выставив подбородок, мол, давай, покажи, на что еще ты способен.              И Ифу это выводит из себя — как будто даже сейчас он пляшет под чужую дудку, однако и останавливаться на пройденном ему уже не хочется — слишком поздно. Он залезает к Оророну, колено упирается в матрас между чужими худощавыми ногами — опасно близко к промежности, и кровать скрипит под их общим весом, когда Ифа, посмотрев ему в глаза напоследок, голодно вгрызается в губы.              Будто и впрямь предвидев все события — мало ли, чему этих Повелителей Ночного Ветра там учат, Оророн с готовностью приоткрывает рот в поцелуе, не сдержав удовлетворенного мычания. И хотя Ифа понимает, что с каждым вдохом он все сильнее запутывается в липкой паутине, сплетенной из чужих манипуляций, поддаваться Оророну так легко он все же не собирается.              Не дав толком насладиться вкусом своих губ, Ифа кусает его за нижнюю и тянет ее на себя, получая протестующий тычок под ребра. Впервые за долгое время он практически не думает — лишь срывает с Оророна его домашнее тряпье, не заботясь о том, как жалобно при этом хрустит ткань.              Как удобно, что на нем оказывается лишь просторная туника со штанами, а не обычная одежда на выход — ее Оророн Ифе бы не простил.              Перед глазами мелькают закрученные узоры тая́щих флогистон татуировок, покрывающих чужую грудь и руки — Ифа и не помнит, с какого возраста они начали появляться на Оророне, постепенно клеймя свободные участки на коже, но сейчас кажется, что были там всегда. Он любуется ладным телом под собой, и его голову практически не занимают мысли о том, что друг, кажется, немного похудел — а, значит, недостаточно ест в последнее время…              Нет, отставить вечную тревогу. Сейчас им не до этого.              Ифа сдергивает с бедер Оророна штаны одним движением — тот ему не помогает, когда с его голеней сползает шероховатая ткань, цепляясь за иктомизаврий пушок на коже, но и не сопротивляется, — кажется, и сам не ожидая, как решительно будет действовать Ифа. А ему растерянность Оророна только на руку.              Освободившись от оков, в воздухе зависает его причудливый пенис, даже не опускаясь на бок от своего веса, напротив — устремляясь ввысь, — так сильно возбужден. С отверстия на кончике тут же капает мутноватый предэкулят, который оседает росой на коротких волосках под пупком, и Ифа на секунду замирает.              Со всей этой беготней он и забывает, какой Оророн там тоже красивый — во рту тут же собирается слюна, как от большого голода, и он целует сначала чужое бедро, обводя выступающую косточку языком, а потом — голубоватый подшерсток на животе.              Но сейчас не хочется размениваться на долгие прелюдии — и потому, проведя влажными губами по пурпурно-голубоватой, словно гематома, коже, темнеющей к самому кончику члена, под ошарашенный вдох Оророна Ифа вбирает его в рот.              Похожие на спираль уплотнения по контуру мажут его по языку, тут же буром заходя глубже, и Ифа, стараясь быть нежным настолько, насколько позволяет застилающая глаза похоть — все же воспоминания о чужой чувствительности слишком свежи, — сцеживает с мягкой плоти горечь, словно выдавливая из перезревшего фрукта сок. Оророн под ним вскрикивает, но Ифа, грубовато притянув его голову за шею к себе поближе — иначе не дотянется, — быстро накрывает ему рот ладонью. Никакие ставни не помогут, если он будет так голосить.              Язык Оророна остро вклинивается ему в сжатые пальцы, но не лижет — лишь беспомощно двигает губами, и отзвуки его стона щекочут нежную кожу у линии жизни легкой вибрацией.              Ифе уже доводилось заниматься подобным с мужчиной — но впервые это происходит с таким, как Оророн, и опыта ему не хватает точно так же, как и другу — выдержки. Он всего лишь более умело это скрывает. Поэтому, когда чужие бедра начинают дрожать — то ли от муки, то ли от наслаждения, желая войти в неподготовленное для этого горло еще глубже, Ифа размыкает губы и вновь давит болезненный скулеж ладонью сверху.              — От этого все твои проблемы, Роро. Ты делаешь, но не думаешь, что с тобой будет дальше…              Обманчиво ласково ткнувшись носом в свод между чужой плотью и бедром, шепчет Ифа в самую кожу — туда, где она нежнее всего, а после — скользит языком к основанию, уделяя внимание упругим семенникам. Из-за мягкого пушка на них ему кажется, что он и впрямь лижет шкурку какого-то фрукта — такую, за которой скрывается медово-сладкий плод.              Оророн на вкус совсем не сладкий, но для Ифы — просто упоительный, и он вбирает в рот его яички поочередно, от чего одно из чужих колен под ним слегка пинает его в грудь — прямо с той незащищенной стороны, где его рука занята тяжело дышащим ртом.              — Ну, не дерись, — фыркает Ифа, проникая пальцами Оророну между губ и нажимая ему на язык — тот булькает, немного давясь ими, но послушно лижет подставленные пальцы, будто и не пытался кусаться в прошлый раз. Ифе остается только удивляться. — Вот всегда бы был таким послушным.              Столь ощутимое желание отнимает у Оророна весь его дар речи, как и прежде заставляя смотреть на Ифу диким зверем. Лишь не особо болезненный, но все же мстительный укус, который он тут же чувствует на пальцах, напоминает о том, что он понимает его язык.              — Ха, а новое что-то будет? — усмехнувшись, Ифа освобождает Оророну рот — очень вовремя перед тем, как тот снова клацает зубами, — но ненадолго. Его не долетевшая до пола туника очень кстати попадается под руку, и он заталкивает ее подол ему в распахнутый губы — настолько, насколько позволяет вместительность чужого рта. — Попридержи это у себя, пока у меня будут заняты руки, а?              Не просит — скорее обязывает Ифа, и Оророн стискивает зубы на скомканной ткани своей одежды, шумно сглатывая накатившую слюну.              Ифа выпрямляет спину, воодушевленно смотрит на чужой острый кадык и с щелчком откручивает крышку на банке с экстрактом, прихваченной ранее — пальцы тут же погружаются в прохладный гель, и с запасом он набирает его на все фаланги, распределяя по коже. Сейчас, конечно, не до стерильности, но Ифа все равно отвлеченно думает о том, что нужно будет выделить на их утехи отдельную порцию — и очень глупо, что он не додумался до этого ранее.              Внутри Оророна бушуют страсть и трепет, однако он все еще неоперившийся птенец; его телу недостает практики, а навыкам — мастерства. Направляя его, Ифа сгибает его длинные ноги в колени — так, чтобы было возможно подобраться ко всем потаенным местам. Получается, возможно, немного резко, но у него самого в штанах становится так тяжело от происходящего, что сложно даже думать, да и Оророн — все еще провинившийся негодник, чтобы якшаться с ним, как с хрупкой девой.              Ифа чувствует, как конечности чужого тела дрожат от предвкушения и, возможно, немного — страха, однако ему не препятствуют, послушно подбирая ноги, как требуется.              И в ответ он не скупится на ласку — губы сами находят горячую плоть, а собравшаяся во рту слюна как нельзя кстати упрощает скольжение по ней. Глаза все еще разбегаются от того, что делать с этим всем — но Ифа берется за дело, полагаясь на одно лишь чутье и подсказки от тела самого Оророна, в интересах которого явно заполнить его горло по самый корень.              Это не так уж и просто — Оророн длинный и неудержимый, и Ифа давится, ощущая, как ресницы намокают от слез, а глотка протестующе сжимается, выталкивая из себя инородное тело. Никакие воспитательные тычки или шлепки уже не помогут — Оророн, надавливая ему на затылок пятками, повелевает всем процессом, и Ифа, зная свои пределы и понимая, что сейчас их с легкостью могут перейти, действует на опережение.              Его смазанные пальцы наконец оглаживают сжавшийся под мошонкой вход, и один из них нажимает на сомкнутое кольцо мышц, от чего откуда-то сверху слышится звук, похожий на рык. Если бы не ткань во рту, за этим точно последовал щелчкок сомкнувшихся клыков, который так знаком Ифе.              Да, очень хорошо он придумал — заткнуть Оророну рот. Не ради одной лишь тишины — до сих пор заживающие ссадины на его теле не дадут соврать.              Согнутые ноги Оророна опускаются Ифе на спину, и стопы больно ударяют по лопаткам, но, благо, больше так не напирают на голову — видимо, легкое жжение внизу выбивает его из сложившегося сладкого ритма. Воспользовавшись моментом, Ифа выпускает его член изо рта — иначе задохнется, и Оророн, явно не желая прерывать происходящее, пытается резво подкинуть бедра вверх — полагая, что это продлит чужое касание.              Учитывая палец в его заднем проходе, движение больше напоминает последний взмах крыльями у бабочки, которую охватывает пламя, — дерзкое, но бессмысленное; однако он все же успевает щелкнуть Ифу по носу головкой, отпечатавшись экулятом на кончике.              Закашлявшись, Ифа резко отворачивает лицо, судорожно пытается отдышаться — но легкие словно отказываются работать, протестуя против каждого вдоха. Тело под ним немного каменеет, и сердце екает: только бы тому не было слишком больно. А, может, это его совесть проснулась, — но Ифа все равно замирает, стараясь пока не шевелить пальцем, введенным неглубоко внутрь, и гадает, что у Оророна сейчас на душе.              Ясно одно: свой член он не удержит, — особенно когда рот, в котором было так хорошо, очень близко.              Ифа это понимает — и, не сдержавшись, любвеобильно трется подставленной щекой о нагретую своим же языком плоть, от чего его кожу тут же стягивает тонкая сеточка подсыхающей влаги.              Оророн старается сдерживать свои животные порывы, признает в нем главного — Ифа чувствует это всем телом, потому хочет его похвалить, но тут же кусает себя за язык. Признавать в более старшем и опытном главного — нормально, это должно быть для них нормой. Если бы Оророн вдруг начал вести себя как тогда, во время Ишкуинана, — Ифа бы не стал размениваться даже на минимальную заботу о его комфорте.              Но почему он чувствует легкое разочарование? Как будто ожидал, что Оророн не будет его слушаться.              — Точно хочешь этого, м-м? — голос Ифы звучит почти утробно — в горле от этого тянет, и сверху раздается сдавленное тканью мычание. Член Оророна выделяет влагу, как кора дерева после зимовки, — сок жизни, не иначе, — и он ведет за собой его бедра, немного застенчиво утыкаясь в сгиб под челюстью. От такой самовольности с чужой стороны на коже Ифы остается липкая борозда — от щеки до шеи, и он хмыкает, решая не доводить того почем зря. — Ладно, верю…              Дав себе совсем небольшую передышку, он снова пропускает Оророна в рот — и тут же возобновляет движение пальцем, бережно прокладывая себе путь под его яичками и растягивая упругие мышцы.              Оророн, подтянув свои непослушные ноги под коленями к животу, — раскрывая себя для него, — кажется на удивление чутким и будто бы даже подкованным в вопросе, но уж Ифа-то знает, что с ним такое происходит впервые. Он одаривает его незащищенный член поцелуями, забиваясь туда, куда только желает его распутный язык, и массирует пальцами уже знакомую ему простату, стараясь балансировать на грани чужих боли и удовольствия — не то Оророн слишком быстро взорвется.              Сомнений нет — парню хватит считанных мгновений, чтобы снова войти в раж. Однако Ифа не собирается потакать его желаниям так легко. Пусть впредь трижды подумает перед тем, как отвлекать его от работы такими грязными способами.              Растяжка занимает меньше ожидаемого: задний проход Оророна не без труда, но все же весьма охотно пропускает в себя его пальцы. Более того, Оророн будто сам его подгоняет, и Ифа запоздало думает о том, что, возможно, дело в чужом нечеловеческом естестве.              Наверное, тот и ощущает все происходящее иначе — не так, как простой человек, хоть сам и весьма чувствительный.              Когда желание так велико, весь дискомфорт от непривычных ритуалов должен притупляться. Да и в условиях дикой природы боль и интенсивность спаривания отсеивают слабых особей — оставлять потомство должны только самые выносливые представители вида. Таковы законы фауны.              А, может, дело в том, что Оророн еще очень юн относительно своего вида и потому податлив, а у Ифы — просто чрезвычайно способные руки. Или рот — тут уж как посмотреть.              Словно читая его мысли, Оророн надломленно стонет в зажатую во рту тунику, и Ифа, до последнего не размыкая своих губ, — пока не получается встретиться с чужим мутным взглядом, направленным вниз, — все же отстраняется. Как раз вовремя: бедра Оророна снова беспомощно подаются вверх, желая довести все до конца как можно скорее, но не успевают.              Он совсем теряется в собственном мучении и экстазе от оттягивания такой необходимой разрядки — пот струится по его румяному лицу, задерживаясь поблескивающими жемчужинами в узоре под глазом, а ткань, зажатая между острых клыков, темнеет от обильно проступившей слюны.              Отставив на пол исполнившую свою службу банку с экстрактом, Ифа опирается на освободившуюся руку, методично массируя Оророна изнутри пальцами второй и смаргивая с глаз застилающий их пот. Движения становятся увереннее, размереннее — он ощущает, как разогретые под подушечками мышцы пульсируют, и в ответ Оророн реагирует едва слышными звуками, зарождающимися на самом дне горла.              Его член, еще не излившийся лишь чудом — и уже практически отшлифованный языком Ифы, так и продолжает завлекать к себе, маяча перед лицом воспаленной вершиной. «Как ненастоящий», — думает Ифа и, конечно, не может отказать себе в удовольствии снова его коснуться. Возможно, у него развивается зависимость: от вкуса, необычной формы и того, как он удобно ложится в рот — хоть и немного саднит горло от размеров. Интересно, а как он будет ощущаться…              Ифа прерывается от размышлений, улыбаясь одними глазами, и проводит языком по расщелине на вершине чужой плоти. Вокруг его головы тут же протестующе сжимаются колени, а вокруг пальцев — мышцы, как будто в один миг Оророн устает терпеть разворачивающееся непотребство и передумывает обо всех принятых решениях.              «Как-то это даже грустно», — думает Ифа и несильно бьет его лбом в бедро, с легкостью размыкая окольцевавшие его ноги.              — И это все, кент? — решает он высказать мысли вслух, усмехаясь, и оттягивает свои успевшие намокнуть в промежности штаны вниз, опираясь на одни колени.              Его твердый член послушно льнет к ладони, и Оророн неожиданно перестает елозить — уставившись на пах напротив, он будто хочет запечатлеть каждую открывшуюся его взгляду деталь чужого тела, и Ифа даже не будет пытаться понять, какие мысли посещают его дурную голову в этот миг.              — Уснул? — подначивает он Оророна. Тот, словно отмерев, тут же хмурится — точно, его достоинство же задели, — и, сморщившись, вытаскивает наконец собственную тунику изо рта. Скомканная от жеваний ткань шлепается к нему на грудь, и Оророн брезгливо смахивает ее с себя, отплевываясь от оставшихся на языке ниток. После такого не шибко ласкового обращения он наверняка испытывает сильную жажду и хочет высказать все, что думает — и Ифа может только представить, что будет в этом списке…              Возможно, и просьба взять его уже наконец, тоже. Но вместо этого Оророн щурится и кидается на него одним быстрым движением — горячее дыхание обдает кожу на запятнанном чернилами плече, а длинные волосы хлещут его по лицу, когда чужая голова опускается вниз, и наверняка чесавшиеся все это время зубы с готовностью приземляются на ключицу. И хотя цели Оророна не до конца ясны — а посмотреть очень уж хочется, что тот предпримет дальше, — у Ифы, словно дрессировщика, от азарта загораются глаза.              Все эти провокации были намеренными — поэтому Ифа с готовностью наваливается на него всем своим весом, пришпиливая к кровати за запястья и ощущая, с какой силой на него напирают в ответ. Он здесь для того, чтобы укрощать — а какой резон укрощать послушного завриана?              Рот Оророна омрачает кривой оскал, даже воздух между ними густеет, будто пробуждается энергия Электро — и это все при том, что его Глаз Бога лежит на полке среди прочих ценностей. Но кожу все равно покалывает странным образом, а волоски на теле встают дыбом — хотя, возможно, Ифа путает эти ощущения с выбросом собственного адреналина в кровь.              Еще немного — и он точно его оттолкнет, думает Ифа, — и, не придумав ничего лучше, зарывается носом в наружную часть чужого крупного уха на макушке — того, что к нему ближе всего. Пушистые перья тут же обволакивают его ноздри, щекочут тонкими волосками, настойчиво требуя чихнуть, но он себя пересиливает, задержав дыхание, и касается голубоватой слизистой уха.              От неожиданности Оророн ойкает, и Ифа не теряет времени — опускает вспотевшую ладонь себе на плоть и руководит ею, направляя ему между ягодиц. По его коже от пят до самого кончика члена пробегает настоящая дрожь — от предвкушения и того, как сильно тепло Оророна льется через край, непривычно обжигая.              Конечно, еще немного экстракта для лишней скользкости сейчас не помешало бы — того, что уже внутри Оророна, может быть недостаточно, но иначе он упустит момент. Вероятно, будет немного неприятно, — готовит себя мысленно Ифа, вводя головку внутрь и вдыхая аромат чужого тела под собой, — и от этого запаха у него почти что кружится голова.              Насколько странно будет попросить у Оророна хотя бы одно его самое маленькое перо на память? Будет ли ему удобно вырывать его из собственного уха, потребуется ли помощь? Все неважно — лишь бы этот сладковатый, напоминающий что-то из собственного детства запах оставался с ним всегда.              Они синхронно стонут, когда Ифа оказывается внутри — еще даже не целиком, но уже сжимаемый плотными мышцами со всех сторон, — и Оророн, будто осознав, что промедлил с отпором, решает проявить его на какую-то долю в словесной перепалке. Оттянув от своих ушей лицо Ифы за подбородок, он опускает ему на губы пальцы и шикает:              — Тише, глупый Ифа… а то… а то перебудишь всех соседей, — слова даются ему тяжело, между каждым — глубокий вдох, кожа пересохших губ задевает зардевшие скулы напротив.              Фыркнув, Ифа толкает свои бедра вперед, и под веками вспыхивают звезды от того, как по-особенному это ощущается — о, Вайоб, у него так давно никого не было, а внутри Оророна так сладко…              — Поспорим, кто будет громче?.. — предлагает он, заведомо понимая, что в процессе будет точно не до этого. Гибкие ноги Оророна оплетают его бедра, и Ифа думает, что сегодня он особенно много коммуницирует через нижние конечности — не то показывая таким образом свои предпочтения, не то потому, что руки опять заняты.              Одна переплетается с пальцами Ифы, цепляясь за него, показывая этим жестом всю его уязвимость, а вторая — так и норовит приласкать собственную плоть.              Но весь нежный настрой сходит сразу же, как голые стопы вонзаются когтями Ифе ниже пояса и ловко стягивают с его ягодиц и без того сползающие от их движений штаны вниз. Оророн прижимает его к себе пятками, давит на мышцы, вынуждая толкаться дальше, и острый кончик его члена ложится в складки на животе Ифы, как влитой.              Сейчас их тела так близко друг к другу — ближе, кажется, до этого никогда не были.              — Что… уже не так боязно из-за Какуку? — Оророн ухмыляется, на что в ответ Ифа лишь закатывает глаза, погружаясь в него еще глубже, и поясницу обжигает возбуждение вперемешку с легким покалыванием на самом кончике. Вот он и внутри — почти по самое основание.              — Засранец, — сквозь сжатые зубы шипит он.              Сейчас у него почти нет сил спорить, и непонятно, откуда они берутся у Оророна.              Внутри Оророна тесно и недостаточно мокро — все же это не женское лоно, и Ифа болезненно жмурится от того, как его чувствительную под оттянувшейся крайней плотью кожу слегка обжигает. Останавливаться на пройденном он, конечно, не будет — ему так же хорошо, как и больно, держать ровное лицо и голос сложно. Рука сама находит рот Оророна — в вопросе соблюдения тишины он ему пока что не доверяет, и они оба это понимают без слов.              Поэтому Оророн, втянув его кожу губами, голосисто вскрикивает — как будто в отместку.              — Маленький… паршивец… — Ифа на пробу толкается — от возбуждения голос становится ниже, и он слизывает пот, капнувший с кончика носа в ложбинку над верхней губой. Из‑за закрытых ставней в хижине скапливается такой зной, что сам Народ Родников со своими источниками мог бы им позавидовать. Воздух кажется густым и тяжелым, он прилипает к коже — и мысль о том, чтобы потом сполоснуться, кажется уже не столько желанной, сколько необходимой.              Из зажатого рта Оророна вырывается очередной мык, и Ифа, не теряя самого себя в нахлынувшем экстазе, прислушивается к его телу — тому, как вздымается его грудь под собственным сердцем, как судорожно сгибаются пальцы лежащей у бедра ладони, которые он не решается опустить ни себе на член, ни на Ифу — для поддержки.              У любого другого мужчины бы за это время все обмякло от недостатка внимания — но Оророн все так же свеж и тверд, как и прежде, и у Ифы от возбуждения слезятся глаза. Как же сильно он его желает.              — Добился того, чего так хотел, а, негодник? — шепчет он, срываясь на сдавленные стоны. Амплитуда его толчков не такая большая, но стремительно ускоряющаяся — им обоим не нужно много, чтобы дойти до пика.              Желая чувствовать Оророна еще больше, он ныряет пальцами под его ладные бедра, упираясь в подколенные ямки, и тот не сразу понимает, что от него требуется, — волосы застилают лицо, прилипнув к вспотевшей коже, но даже под ними становится видно потерянный взгляд. Ифа целует блестящий кончик чужого носа и сам закидывает его ноги себе на плечи — и немного неестественно гибкое тело Оророна позволяет сделать это без особых трудностей.              Все его тело пылает — от проникновенного взгляда Оророна снизу и того, как глубоко и близко Ифа сейчас находится в его нутре, и он осторожно подается навстречу, из-за чего ему в ладонь снова задушенно стонут.              Архонты, он бы отдал все, чтобы сейчас слышать его голос в полную силу! Как безжалостно зажимать ему рот, когда звуки, которые льются из него — доказательство его любви и доверия; это все равно что лишать птицу права петь.              Пусть его пение не пропадет напрасно, — думает Ифа, и, убрав руку с чужих губ, целует их. На языке распускается солоноватый вкус пота Оророна, его отросшие волосы щекочут кожу, и Ифа проглатывает все без остатка — вместе с любыми выбивающимися вовне звуками.              Незанятая ладонь находит оказавшуюся в плену из их тел плоть Оророна, и Ифа стягивает кулак на ней умелым движением. Тот будто берег себя для него, послушно не касаясь все это время — и не зря. Ифа знает, как сделать Оророну приятно, и потому позволяет своим пальцам на мгновение опуститься к растянутым краям чужого входа, — чувствуя, как эластично они раскрываются под его толчками. Ему не нужно видеть, чтобы знать, как это превосходно — ощущения говорят сами за себя.              В обрывках сдержанных стонов и полувздохов Ифа целует лежащие на своих плечах голени, пробивающийся на них нежный пух и заметные только при такой близости шрамики и ссадины от непоседливого детства. Возможно, это становится для Оророна, не привыкшего к такой откровенной ласке, последней каплей — или, возможно, то, как Ифа собственнически сжимает его жилистые бедра, нежно касаясь короткого хвостика на копчике. Или его ладонь, выжимающая из щели на головке все содержимое. Или член самого Ифы, который так развратно проникает с каждым толчком внутрь, и их голая плоть издает глухие шлепки, соприкасаясь от каждого такого движения. Или…              Оророн судорожно вскидывает таз вверх, отстраняется от бедер Ифы, опираясь на одни свои лопатки и локти, и в практически беззвучном стоне выплескивается себе на грудь и шею, пачкая племенные узоры на коже.              Его верхняя губа дергается, обнажая блестящие от слюны десны и ряд выступающих клыков — и Ифа не должен так ощущать себя, глядя на эту смертоносную пасть. Не должен, но представляет, как хорошо будет, если они сомкнутся на его шее, — прямо как в тот раз.              Когда немалый — оказывается-то! — вес чужих ног покидает его плечи, Ифа ведет ими назад, разминаясь с тихим стоном облегчения. Он проминает затекшую шею, под пальцами оживают мышцы, пока Оророн под ним — ослабший и переживающий очередную волну напавшей на тело дрожи — опускается на кровать обратно.              Ифа не выскальзывает из него лишь чудом и старается не думать о том, как сильно его собственный член горит — хочется двинуться снова, но это будет эгоистично по отношению к Оророну. Он сейчас слишком чувствительный, находится на пике всех своих ощущений, — и потому Ифа аккуратно выходит из тиска его мышц, хоть и зудящая плоть требует продолжения.              Доверившись языку чужого тела, он на самое мгновение зажмуривается и остается в уязвимом положении, но зря: между ног ныкаются пальцы Оророна, и Ифа понимает, что, вероятно, недооценил его. Возможно, эти пальцы касаются его не особо умело, но очень даже уверенно, и Ифа почти задыхается от того, как один из них — самый любопытный — жмется к уретре и растирает по ней выступившую влагу.              Ифа прислоняется к нему всем своим телом, беспорядочно двигает бедрами, позволяет ублажать себя — и в его незащищенную шею жмутся пытливым носом, водя кончиком по краям татуировки — лениво от недавней кульминации. Он пробует его языком — конечно же, куда без этого, — и от долгожданного ощущения у Ифы сбивается дыхание.              — Ну же, укуси, — нетерпеливо рыкает он, туго толкаясь в подставленное кольцо из чужих пальцев, и Оророн ошарашенно выдыхает, словно пытается убедиться, не послышалось ли ему сказанное сверху. Но и второй раз просить его не нужно — и вскоре Ифа вздрагивает всем телом, ощущая, как в кожу впивается рот, горячо ее целуя и выпуская сверху острые зубы.              Это больно, на мгновение хочется отстраниться, оберегая чувствительное место — но Ифа почему-то послушно себя сдерживает и кончает Оророну в ладонь — не так обильно, но жмурясь от возбуждения, вбирая в легкие воздух с измученными стонами и сводя бедра между собой.              Это всего лишь оргазм — но Ифа чувствует, что выпускает из себя все скопившееся за время напряжение, и потому обессиленно падает камнем рядом с Оророном, упираясь вспотевшим лбом в подушку. Лампа, стоящая в углу, потухает вместе с их последним стоном, как будто дожидалась этого момента, и Ифе даже не нужно привыкать к воцарившей внутри тьме — перед глазами и без того темнеет от всего пережитого.              Они тяжело дышат, грудь поднимается и опускается практически в одном ритме, но остатки приятной неги после их близости быстро тают, сменяясь тревожными мыслями в голове Ифы. Им двоим нужно хотя бы утереться — иначе они запачкают его постельное белье с концами, окно — открыть, а то они и так проглотили весь свежий воздух в доме вместе со своими стонами. Оттереть следы чернил от стола и пола, пока они окончательно туда не въелись, подобрать с половиц разбросанную одежду…              Об этом на самом деле совсем не хочется думать — и на мгновение Ифа решает прикрыть свои глаза, представляя, что никаких обязательств на самом деле нет. Отчего-то в это так охотно верится — по-видимому, вместе с семенем его тело покидают все здравые мысли…              Заснуть ему не позволяет только присутствие рядом — Оророн, достаточно скоро восстановив свои силы, ворочается, и Ифа ощущает, как его язык ныкается в ложбинку рядом с подмышкой.              — Дурак, куда ты?.. — не договаривает он и дергается, когда его и впрямь целуют во впадину под бицепсом, ероша густые волосы там. Ифа резко, но беззлобно дергает чужую голову за ухо, отстраняя ее от себя, и смех вырывается сам собой — звонко и заразительно. Ничуть не обиженный, Оророн лишь хмыкает ему в ответ.              Внезапно на Ифу наваливается ощутимый прилив нежности — неясно, что конкретно становится поводом, но он поддается чувству и обнимает Оророна, прижимая его голову к своей широкой груди — словно укрывая от всего мира.              Оророн не двигается какие-то мгновения, будто вслушиваясь в сердцебиение под щекой. Они дышат друг другом, и вскоре тот все же сдавленно бормочет куда-то Ифе в плечо:              — Если продолжим так лежать, я снова…              Ему не нужны красочные объяснения — все и так понятно без слов, и поэтому Ифа двигается обратно на спину, не позволяя больше устраивать на себе лежанку, и подкладывает под шею повидавшую многое из-за их безрассудства подушку.              — Ну, тогда иди прибираться… начинай с моего рабочего места, — это, конечно, шутка: Ифа и не собирается запрягать Оророна во что-то подобное — по крайней мере, прямо сейчас. Но тот — на удивление, как будто из него не выжали все силы досуха мгновениями ранее, плавно перемахивает через его торс и оказывается на ногах.              Раз на него находит какая-то энергия — что же, тогда так тому и быть, и Ифа решает не спорить.              Вместо этого он любуется выпрямившейся во весь рост обнаженной фигурой и доказательствами их любви на коже: на легкие покраснения, вместо которых вот-вот вспыхнут небольшие синяки от того, как крепко Ифа сжимал его там; на подсохшие потеки между ног и на животе; на лоснящиеся следы от пота. Мышцы спины расправляются, словно крылья, когда Оророн вытягивает осанку, привлекая внимание к подтянутым ягодицам ниже, и Ифа зажмуривается, боясь, что если продолжит так смотреть, то соблазн окажется слишком велик.              Первым делом Оророн шагает к окну, распахивая его настежь, а после этого, нехотя натянув на бедра свои штаны, прихватывает тряпку с ведром, лежащие под столом, и выходит из дома, чтобы набрать воды в колодце неподалеку.              «Как, оказывается, приятно, когда кто-то работает, пока ты сам нежишься в кровати», — думает Ифа, подложив под щеку согнутую в локте руку и наблюдая за тем, как вернувшийся с полным ведром Оророн послушно отшкрябывает от его стола чернила. — «А особенно — когда работает тот, кто и нашкодил больше всего…».              Вот немного полежит — и тоже встанет помогать, это точно.              И он сдерживает свое слово — хоть и подниматься с нагретой кровати, когда тело так клонит в сон, очень сложно.              Спустя примерно час они вдвоем со всем управляются: почти целиком избавляются от остатков чернил на всех задетых поверхностях дома, поправляют сдвинутую от их перепалки мебель и возвращают всю скинутую с рабочего места Ифы канцелярию на место. Испорченную чернилами рубаху он пускает на тряпки — ей уже ничем не поможешь.              За окном в это время чернеет глубокая ночь — только шелест сверчков слышится с высокой травы на улице, и даже не крики кукузавров — все племя находится в глубоком сне. После такой активной деятельности у Ифы глаза сами закатываются вовнутрь, да и Оророн рядом подклевывает носом, и они, решая отложить заботы о своей гигиене на завтра, обессиленно валятся на кровать рядом друг с другом.              И хотя сон медленно берет над ними верх — тем более над Ифой, который целый день работал и потом еще работал, но уже немного по-другому, — они переглядываются друг с другом, озаряемые звездным светом из открытого окна, словно дети, которые пытаются не разбудить родителей смехом.              Никакая одежда не сковывает их тела в этот момент, а легкий сквозняк, гоняющий ветерок по дому, остужает вспотевшие лбы, но из-за тесности на койке Ифы, не предназначенной для двоих, им все равно жарко. Они отбрасывают одеяло себе в ноги, ощущая, как неприятно липнет кожа к колючим простыням, и смотрят друг на друга, сдерживая рвущиеся на губы глуповатые улыбки. Почему-то, несмотря на все неудобства, лежать вот так, полностью обнаженными и влюбленными в этот момент, — сказать, что друг в друга, Ифе пока не по себе, — ощущается просто волшебно.              Идиллия почти полная — и только одно ее портит.              На языке у Ифы вертятся какие‑то слова, тяжелые и важные, но пока — неосязаемые. Он чувствует, что если скажет их сейчас — что‑то точно изменится, но усталость берет свое, и нить, которую он пытается поймать за хвост, чтобы выложить себя перед Оророном подчистую, ускользает. Да и они слишком сильно умотались, чтобы пускаться в откровения — думать о том, сколько часов осталось до пробуждения, совсем не хочется…              Блестящие в ночи глаза Оророна — это его стихия и пора, — снова встречаются с его на мгновение, и тонкие губы трогает улыбка. Ифа не может ничего с собой поделать — устал, но собственная улыбка лезет на губы в ответ сама, и для вида он пытается притвориться недовольным. Выходит не особо, и вместо этого он спрашивает:              — Чего ты, а?              Оророн улыбается еще шире — недобро, Ифа знает это лицо и уже по-настоящему хмурится.              — Думаю, что громче все-таки был ты, — коротко выпаливает он, и Ифа закатывает глаза — уже не от усталости, а шутливого раздражения, совсем позабыв про тот глупый спор, который он сам тогда предложил.              Ну что с него взять? Совсем ребенок же. Несерьезный. Не то что Ифа — и, прикусив губу, он мотает головой и неверяще вздыхает:              — Уверен в этом?..              

***

             Меньше, чем через месяц, их отношения дают трещину — случается настоящая ссора.              Размышляя, Ифа пытается уловить этот момент, когда все пошло не так: кто произнес первое резкое слово, кто — не так ответил, в какой последовательности это было... Повод кажется ничтожным, но он понимает, что тучи в его сознании сгущались давно — и вполне естественно, что вскоре произошла гроза.              Пытаясь во всем разобраться, он решает вернуться к самому началу: тому утру после их первой ночи, когда все еще казалось безоблачным.              Ифа знает наверняка — он не какой-то там старик. Даже не близок к преклонному возрасту, хоть порой и строит из себя матерого волка. Да что там — для кого-то он все еще мальчик, у которого на губах толком молоко не обсохло.              Но он не всесильный — и то, что он делает с Оророном… на самом деле немного выматывает его. Даже не телесно — душевно, скорее. Так резко, быстро, местами даже грубо показывать свою любовь оказывается совсем не в его стиле. Ему нравится быть нежным, а потом — страстным, топить чужое тело в поцелуях и ласках, и чтобы в запасе у них было время всего мира — или хотя бы целая ночь.              Но, к сожалению, Ифа давно перестает считаться с тем, что ему нравится: из-за работы, тяжелого долга и хронической усталости, но тело все равно протестует — как будто он его предал.              Засыпая тогда, он размышлял, что надо будет поговорить с Оророном — раз побоялся сделать это сразу в ту же ночь. Потому что такие провокации не всегда будут работать, да и совсем не хочется, чтобы они превращались в его привычку.              Он думал, но ему не дали даже малейшего шанса — и на следующее утро, ожидая проснуться от звонкого крика Какуку, Ифа вместо этого сначала ощутил влажные поцелуи у себя на животе и ниже, а после — навалившийся сверху не такой маленький, как кажется, — как особенно казалось ночью, — вес.              Судя по тому, как протестовало тело Ифы, утро — раннее, слишком раннее даже для него, приучившего себя вставать в такое время вопреки запрятанной в глубине души любви поспать подольше.              «Кент, я же говорил тебе, что не люблю просыпаться так рано без необходимости», — хотелось проворчать ему тогда, но потом он окончательно проснулся — от того, как туго сжали его член внутри себя.              — Оророн, ты с ума сошел… — вырвалось из него первым делом — и, несмотря на утреннюю хрипотцу, все равно как-то жалобно и высоко, ошарашенно.              — Я проверил твое расписание. Никто, кроме Какуку, нам не помешает, так что стоит поторопиться, если хочешь еще немного поспать, — перебил его Оророн, говоря быстрее обычного — немного одержимо, как будто не был занят тем, что пытался протолкнуть в себя его член.              Ифа простонал — он еще не до конца проснулся, чтобы взять себя в руки и запрятать эмоции за привычной маской спокойствия, и вместо этого ему оставалось лишь прятать их по-настоящему — во внутренней стороне своего локтя. А ноги — как назло, предавая его тело, сами раздвигались, позволяя седлать себя, как безвольную куклу.              — …Архонта ради… ты же не восстановился даже после… — прошептал он и тут же замолк, ловя себя на мелькающей мысли. Сильные особи, размножение, ускоренная регенерация — у Ифы в голове проносились знакомые термины и предложения, которые его очень давно заставили заучить чуть ли не из-под палки. Возможно, иначе бы он и не вспомнил об этом в такой важный момент.              Оророн довольно рыкнул, приподнимая над ним свои бедра, и Ифа прикусил ребро ладони, всхлипывая от того, как хорошо было внутри его тела. Да уж нет, таки вспомнил бы…              То, чем они тогда занимались, тяжело было назвать любовью — все ощущалось как случка двух животных, и Оророн откуда-то выдоил из Ифы семя на целых два раза. А потом, практически сев ему на ребра, он сгреб его грудь между собой и покончил с собственным возбуждением прямо в получившуюся ложбинку, и ослабшему от чувствительности и растерянности Ифе оставалось лишь придерживать его за ягодицы, помогая двигаться, и иногда приоткрывать рот для того, чтобы остроконечная головка любовно ткнулась в язык.              В то утро из него вытянули весь остаток жизненной силы, и он провалился в сон до обеда. Очнувшись и панически ощутив, будто проспал все самое важное, Ифа соскочил тогда с кровати — в чем мать родила, пытаясь вспомнить, куда они с Оророном дели одежду во время ночной уборки, — будто были варианты, помимо его комода. А на столе — прикрытый крышкой от сотейника завтрак, хранивший свое тепло и свежесть, и как контрольный выстрел — заботливо задернутое занавеской окно. По-видимому, чтобы никому с улицы в поле зрения не попал голый зад дока, проспавшего все свои утренние обязанности.              Одна только забота — и лечебница все то время была под контролем невозмутимо жующего яблоко Оророна, который оказался в проеме его хижины с объяснениями ровно в тот момент, когда было нужнее всего.              Ифа не уверен, что ему понравилось это новое ощущение, — такое вот недобровольное освобождение от обязательств, однако он понимал тогда и понимает сейчас, что вместе с Оророном в его жизнь пришли бы перемены — он к этому готовился. Просто не думал, что это случится так скоро.              И, бесспорно, игнорировать другой наболевший вопрос тоже было невозможно — не только удушающая забота Оророна так напугала его. Нет, то, каким ненасытным будет этот негодяй во время своего следующего Ишкуинана — вот от чего становится по-настоящему не по себе. Ифе стоит подсчитать приблизительную дату из своего справочника и подготовиться — потому что придется, по-видимому, совсем не легко.              Но пока — он дает добро на все, пытаясь балансировать между двух огней из строгости и привязанности, и Оророн с удовольствием расширяет горизонты их отношений, в благодарность не переставая отлипать вовсе.              Он, кажется, понимает, что Ифе не требуется физическая близость так же часто, как и ему, однако держать свой отросток в штанах лишь учится — а Ифа очень кстати оказывается хорошим учителем. Оророн лезет к нему с ласками перед сном, пытается взять в рот по утрам перед началом рабочего дня, седлает во время привалов или пикников и просится взять, когда они покидают территорию племени… Останавливает его только ну совсем уж неподходящее для такого окружение или присутствие Какуку — но, чувствует Ифа, в какой-то момент его перестанет пугать и спящий рядом кукузавр.              Несколько раз Какуку оказывается на одном волоске от того, чтобы застать их в процессе того, чего ему не стоит видеть, и Ифа отгоняет от себя мысли, что точно должен был уже хотя бы раз, — ну не может быть иначе, когда они втроем проводят столько времени… Однако, даже если это и так, то кукузавр, совершенно незнакомый с человеческой этикой, тактично молчит, не проранивая и малейшего чирика.              Ифа мысленно просит прощения у Какуку во всех формах — не получается напрямую, и поэтому он без повода угощает его печеньем, подсыпает в блюдце побольше корма, ухаживает за глазом чаще необходимого и отдает одну из своих старых шляп тому в гнездо, хоть и берег ее как память о родителях.              И вся проблема заключается не только в этом. Оророн, хоть и понимает, что их с Ифой природа может немного отличаться, также и чувствует, какую полную свободу это ему дает вне постели: ластиться без повода, целуя в шею, постоянно оказываться бесшумно за спиной — и за эту привычку Ифа когда-нибудь надерет ему уши, если не скончается раньше времени от сердечного приступа.              Колесо сансары дает свой оборот, и они будто возвращаются к тому, где уже были: Ифа, привыкший к личному пространству, погружается в себя сильнее, пытаясь в этом всем найти какое-то время на себя и работу, а Оророн не всегда слышит слово «нет» и уж точно не понимает намеков.              Прямых просьб — тоже.              И в тот день… все происходит слишком быстро, чтобы осознать.              Оророн в очередной раз нависает над Ифой, его длинные волосы снова — повсюду, их запах сводит его с ума и одновременно пленит, словно зачарованного. И Ифа даже не особо занят — но книга интересует его сейчас немного больше телячьих нежностей, поэтому, отворачиваясь, он пытается скрыться от чужого внимания.              Он точно мог сказать это как-то иначе. Мог сказать в принципе — а не рыкать, будто завриан тут он, а не Оророн, пускающий ему в воротник слюни, как на кусок мяса.              Мог, — нет, должен был поговорить с Оророном еще в ту ночь, когда они смотрели друг на друга, касаясь на кровати стопами, словно самые настоящие влюбленные. Напомнить о границах — да и не только о них.              Но вместо этого он грубо от него отмахивается, прося оставить себя наконец в покое, и Оророн, на удивление, не становится еще настойчивее прежнего, не спорит и даже не брыкается. Нет — он кивает, отходит и погружается в какие-то свои дела снаружи, оставляя Ифу наедине со своей книгой и мыслями.              Поначалу он не чувствует, что сделал что-то не так — все же в своей одержимости Оророн иногда переходит все границы дозволенного, и потому Ифа искренне наслаждается выдающимся мгновением свободы.              На следующий день его не будят поцелуями — нет, наоборот, Оророн резво подскакивает на ноги, говоря, что их ждет плодотворный день, и уходит к себе домой, чтобы заняться накопившимися за время отсутствия делами, обещая вернуться к обеду.              И весь остаток этого дня проходит просто непогрешимо — лишь легкие касания через одежду напоминают, что они не просто друзья, и Ифа, не веря своей удаче, принимает их новые правила.              Конечно, сначала им овладевают какие-то сомнения, и он присматривается к Оророну: не обидел ли? В какой-то момент даже подходит и интересуется — прямо и без увиливаний, но тот, смотря ему в глаза с совершенно честным видом, отвечает, что все в порядке. Ифа знает, что за этой невинной простотой скрывается мастер еще тех интриг — и по ночам он спит спокойно лишь потому, что не ведает, когда попытки Оророна обвести его вокруг пальца были успешными.              Об этом, кстати, тоже надо будет с ним поговорить — все же в отношениях лжи не место…              Внезапная мысль отвлекает Ифу, и он от нее отмахивается, как от назойливой мухи. В любом случае — он не чувствует, что за словами Оророна действительно стоят какие-то двойные смыслы, хотя совсем такой возможности и не отметает.              Однако вот она — долгожданная свобода, так что чего мучить свою голову такими вопросами? Лучше ценить выдавшуюся возможность. И Ифа и впрямь ценит — уделяет время и себе, и рабочим хлопотам. И хотя на последние уходит чуть больше времени в день, он теперь намного раньше освобождается — потому что кое-кто не пытается настойчиво занять собой все его внимание в перерывах.              Он даже находит время на гитару, чтобы поиграть для заврианов — и Оророн, только довольный таким раскладом, привычным образом усаживается среди хвостатых зрителей, вполне походя на своего.              Однако все будто неумолимо скоро перестает быть так, как прежде — и, возможно, это именно Оророн, которого становится все меньше в его буднях. Все чаще он возвращается к себе домой на ночь, и выкраивать время для их посиделок приходится с обеих сторон — не только Ифа оказывается таким занятым. И вроде бы ничего такого в этом нет — Оророн и до этого мог иногда не ночевать у него из-за своих дел, но именно сейчас Ифа начинает придавать этому значение — тому, каково это — ночевать без Оророна.              Не слышать отзвуки его смеха в стенах теперь кажущейся одинокой, даже несмотря на присутствие Какуку, хижины, и не ощущать тепло его кожи на своей подушке — да, вторую Ифа все никак не прикупит.              И вот, он вновь сидит почти в полном одиночестве, перебирая листы своего справочника — по привычке, когда делать остается нечего, и отпустить себя на полноценный отдых не выходит, а занять руки чем-то хочется. Однако, обычно в такие моменты он хотя бы вносит что-то полезное на поля — а не тревожно перелистывает страницы, даже не вчитываясь в текст ни на одной.              Оророн вчера сбежал домой, бросив напоследок, что на следующий день они вместе позавтракают. Сейчас уже давно прошел не только завтрак, но и обед — ну так, даже еще не смеркается, просто Ифа не может найти себе места, — а он до сих пор не вернулся. И внезапное осознание собственного лицемерия остужает Ифу, как родниковая вода, вылитая на голову спросонья.              Почему он так отчаянно ждет его, если только и делал, что бежал от его внимания?              Он наиграется, — думал Ифа, — и перестанет со мной водиться. Любовь к нему отпустит Оророна так же, как и спонтанное желание в очередной раз освоить плетение свитков, чтобы вписываться в родное племя. Он уйдет — как уходили другие до, — потому что поймет, что все это было лишь мимолетным порывом, диктуемым не сердцем, а плотскими желаниями. Может, гормонами. Но точно не сердцем.              Разве способно какое-либо сердце добровольно связать себя узами с таким, как Ифа? Вдумчивым, замкнутым, тяжелым на подъем, а порой обжигающе холодным и отстраненным. Тем более сердце свободолюбивого Оророна — того, что никогда не сидит на месте и превыше всего ценит свою индивидуальность.              И главное — нуждается в любви сильнее, чем в воде и пище.              Конечно, стоило подумать об этом раньше — хотя бы до того, как Ифа решил ответить ему на чувства, подав слабую надежду на будущее, в котором у них все могло бы сложиться. Наверное, потому что знал, что так будет — Оророну надоест, он перестанет терпеть его нрав — и будет абсолютно прав. Просто хотел немного насладиться этой безоговорочной и горячей любовью — пусть даже как самый последний эгоист.              Но дни шли. И вместо этого Оророн лишь плотнее оседал у него на языке патокой, а в сердце — тяжелой привязанностью. И вот это — это было больнее всего. Потому что Ифа сам завел себя в эту ловушку.              В этот миг его стрелой пронзает мысль: он ведь так и не сказал Оророну самых важных слов.              «Я тебя люблю».              Как легко они звучат у других — и как невыносимо тяжело произнести их самому.              Значит ли это, что Оророн может не вернуться к нему вовсе? Ведь какая может быть любовь, если о ней не было даже сказано вслух — ни одним из них? Хотя Оророн, кажется, пытался — а Ифа прерывал его каждую попытку, боясь услышать то, что так на самом деле сильно вожделеет.              Только сейчас в его бестолковую голову приходит — все, что делал Оророн, было абсолютно естественно. Естественно любить и жаждать своего возлюбленного — особенно на первых порах, когда каждая проведенная совместная минута кажется вам краше любого праздника. Естественно — желать просыпаться с ним каждый день и не выпускать из постели, пока не покроешь поцелуями каждую любимую часть тела, — и это естественно, что похоть застилает глаза так же часто, как и простая человеческая нежность — особенно такому, как Оророн.              Похоже, что из-за своего глупого страха Ифа сам придал этим чувствам такую пугающую и одержимую форму — и не заметил, как выстрелил самому себе в ногу.              Ему становится так тошно от себя и своих бредовых убеждений — но меньше всего хочется сейчас топить горе в алкоголе или, что еще хуже — бездействии. Ковать железо надо тогда, когда оно горячо — и когда искры от собственных проступков еще достаточно свежи, чтобы обжигать его душу.              Ифа не помнит, что говорит Какуку — на смене нет Ксоко, уже близится вечер, в загоне его лечебницы — только двое выздоравливающих заврианов. Его сердце и принципы ноют — ну как же так, бросить все и уйти?! — но в голове звучит обиженный голос Оророна:              «Ничего не случится, если ты отложишь работу хотя бы на какое-то время — без тебя мир не развалится».              Возможно, он и прав. Возможно, стоит хотя бы попробовать.              Однако работа есть работа — и он вешает на дверную ручку своего дома табличку с наспех накарябанным сообщением о том, где его искать, если это потребуется. Указывать ориентиры дома Оророна ощущается вровень чему-то очень откровенному — как будто он кричит всему миру о своих чувствах, но сейчас это волнует его меньше всего.              Он не тратит время на сборы, не берет с собой никаких походных сумок привычным образом — лишь поправляет на макушке шляпу и, ухватившись за упряжку на Какуку, направляет его в необходимую сторону.              Знакомое чувство не покидает Ифу — оно и неудивительно, скоро вываливать свою душу Оророну прямо в стенах его дома превратится в их негласную традицию. В родном Племени Цветочного Пера такое кажется немыслимым, ведь он там — опора, символ стойкости и даже тот, на кого равняются. Каждый его взгляд и слово должны быть взвешены, а спокойная уверенность — вселять в других ощущение безопасности.              А тут, вдали от чужих взглядов и шепотков за спиной, в небольшом доме на отшибе — будто не принадлежащему ни одному племени, — окруженному лишь дикой природой Натлана и далеким стадионом, напоминающим о том, что где-то там, на горизонте — мир за пределами, Ифа чувствует, что может быть самим собой.              Только в этот раз с ним Какуку — он помогает добраться без промедлений, ведь сейчас Ифе не до размеренных прогулок для того, чтобы привести в порядок мысли. Сейчас он старается вообще ни о чем не думать — иначе боится, что передумает в последний момент. И в голове его пусто — нет прописанного плана действий, как обычно, или подготовленных мудрых слов, чтобы успокоить Оророна — или, скорее, самого себя — нет, в голове нет ничего, кроме сожалений и нарастающего ужаса.              Но впервые Ифа решает положиться на случайность этого момента и довериться естественному течению событий. Иначе он не решится никогда.              Когда они с Какуку наконец оказываются на месте, Ифа мягко приземляется на дрожащие — точно не от высоты — ноги.              Он на мгновение замирает, вглядываясь в знакомый силуэт дома вдали, и затем переводит взгляд на завренка, мимолетно касаясь его под клювом пальцем и приглаживая топорщащиеся перышки.              — Спасибо за помощь, Какуку, — тепло произносит Ифа. — Лети домой. Присмотришь за клиникой.              К сожалению — или счастью для его профессии — заврианы не выражают человеческих эмоций. Но если бы могли и были хотя бы немного похожи на людей, как тот же Оророн — лицо Какуку его бы сейчас не обрадовало, уж в этом Ифа уверен.              Словно подтверждая его мысли, тот восклицает — как всегда громко и очень возмущенно:              — Кент, что за чушь! Кент, ты серьезно?              Да уж, для простого завриана Какуку всегда был слишком эмпатичным — и, кажется, даже он понимает, что то, как Ифа спроваживает его у порога дома Оророна уже в который раз — очень странно.              — Я понимаю, кент, — фыркает он, ощущая укол вины. И не думал он, что придется говорить об этом всем именно сейчас с кукузавром — и вот так. — Мне нужно серьезно поговорить с Оророном кое о чем — и потом я тебе точно обо всем расскажу, понял? Правда.              — Кент, посмотри, что ты натворил…              Какуку недовольно щелкает клювом, и Ифа устало улыбается. Все аргументы словно испаряются — остается лишь надеяться, что завриан проявит к нему свое снисхождение. И, кажется, это все‑таки происходит.              — Увидимся позже, кент! — щебечет Какуку и взмывает ввысь, оставляя его позади.              Ифа смотрит ему вслед — на то, как слегка неповоротливое тело кукузавра очаровательно скользит в небе, выписывая плавные дуги, и мысленно вздыхает.              Что же — с одним заврианом почти разобрался. Остался еще один…              Когда он стучится, дверь открывается почти тут же — в проеме на него смотрит немного удивленно Оророн, и между его ушей на макушке Ифа замечает угольный карандаш, воткнутый в небрежно собранные на затылке волосы.              Он не выглядит потерянно, изнеможденно и даже напуганно, как в прошлый раз — нет. Очень даже хорошо выглядит — и зажатая подмышкой стопка крупных листов, как будто Ифа застает его за бурной работой, делает его еще привлекательнее обычного. Или это соскучившееся за одну ночь сердце Ифы сейчас просто шалит…              — О, привет, — здоровается Оророн первый, и Ифа думает: ну убери ты совсем удивленное выражение со своего лица, наверняка же слышал их с Какуку снаружи — его громкое блажание не услышит только глухой. Оророн, как и ожидалось, продолжает. — Я услышал, как ты пришел. Надеюсь, что не напугал, так резко открыв дверь, ха-ха…              — Рисуешь? — вместо того, чтобы поздороваться в ответ, спрашивает Ифа. Лишь потом он думает, как это, наверное, странно — пролететь почти с одного конца Натлана на другую, чтобы задать такой вопрос.              Но Оророн и странности — вещи несочетаемые. Или, правильнее будет сказать, сочетаемые — настолько, что он их не замечает вовсе, поэтому его не смущает внезапный интерес Ифы.              — Да, как ты угадал? — не то шутит, не то — всерьез спрашивает Оророн, и Ифа, приблизившись к нему — на мгновение замерев перед тем, как опустить руку на чужую голову, — вытаскивает вставленный в волосы карандаш, протягивая его хозяину.              Тот улыбается, берет карандаш и отступает на шаг, направляясь обратно в дом. Он оставляет дверь за собой приоткрытой — не прогоняя Ифу, конечно же, но и не приглашая пройти внутрь. Словно позволяя ему самому выбрать то, что он собирается сделать.              И Ифа выбирает действовать — поэтому следует за ним и закрывается, погружаясь в привычный полумрак чужого личного пространства.              Оророн садится обратно за стол, решая, по-видимому, не отвлекаться от своего незаконченного рисунка на гостя — в центре листа виднеется крошечный узор, который пока еще не оформился достаточно, чтобы узнать в нем конкретные образы. Ифа наблюдает за тем, как он с ногами забирается на свой небольшой стул — и как только ему удобно в такой позе, — и сам присаживается на его незастеленную привычным образом кровать.              Все как будто и впрямь нормально — возможно, он надумал себе чего лишнего? Но его голос быстрее складывается в слова:              — А как же наш завтрак? — звучит немного обиженно он и смущенно опускает взгляд на свои колени. Как… по-детски.              Спина Оророна и не дергается — локоть двигается, продолжая чиркать что-то по папирусу, и лишь одно ухо на макушке легко шевелится — как будто бы улавливая изменившийся тон Ифы.              — А, да… Я забыл. Извини, — Оророн к нему не поворачивается, но осанка чуть смягчается, и Ифа думает о том, что хочет прижаться к нему сзади, зарывшись носом прямо в расслабленный пучок темных волос. Так, как это любит делать сам Оророн. — Хочешь, поужинаем вместе?              Вот так просто — как будто ничего и не было. Легкий вздох вырывается из губ Ифы, но он задерживает дыхание, пытаясь совладать с собой, — и даже хочет ответить — по-человечески, взросло.              Но один этот вопрос — и то, как спокойно и миролюбиво он звучит, — почти так же влюбленно, как обычно — выбивает из Ифы весь его дух. Он и сам от себя этого не ожидает — но в его носу появляется очень характерное жжение, плечи начинают дрожать, а на сжатые друг с другом колени — вдруг катятся слезы.              Почти сразу Ифе размывает весь его взор, но периферийным взглядом он замечает, как резко Оророн обрушивает стопы и круто поворачивается на своем стуле назад, скрипя ножками о каменный пол — чуть не падая с того навзничь.              — Какой же я идиот… — выходит из груди Ифы вместе с сотрясающими ее рыданиями — высоко и гнусаво, почти как у ребенка.              Ошарашенный, Оророн молчит — будто боится сделать какое-то лишнее действие, которое спугнет Ифу, и потому замирает на своем месте, неудобно развернувшись. Лишь карандаш внезапно выпадает у него из пальцев, прикатываясь к сапогу Ифы, — словно Оророн порывается все же что-то сделать этими руками, но останавливает себя.              Ифа пытается утереть слезы — но бессмысленно, они продолжают литься по щекам, забираясь в ямочку на подбородке и на шею, а оттуда — под воротник. Он тянется к карандашу у себя под ногами, поднимает его негнущимися пальцами и встает с кровати сам — на такие же негнущиеся ноги, делая к Оророну неуверенный шаг и тут же падая перед ним на колени.              Кисти, судорожно вцепившиеся в колени, белеют на фоне штанин, и Ифа, словно ища в них спасение, утыкается лбом, пока его слезы впитываются в темную материю. От того, как резко он ныряет ему лицом в ноги, с головы спадает шляпа, но Ифе сейчас наплевать на все — только не на напрягшуюся фигуру перед ним.              — Прости… меня, Оророн, — слова даются тяжело, но Ифа делает над собой усилие, стараясь звучать достаточно ясно сквозь шмыганье носом и рвущийся кашель. — Совсем недавно чуть не потерял тебя, и вот опять веду себя как какой-то остолоп. Немыслимо, а?..              Одна из рук Оророна мягко выбирается из-под его лица, и ее пальцы зарываются во вьющиеся на макушке волосы, поглаживая — и это немного успокаивает. Но лишь немного.              Он гладит его, не торопясь с ответом — и Ифа проглатывает болезненный приступ стыда за свои эмоции вместе со вставшим поперек горла комком. Конечно, он бы тоже растерялся в такой ситуации — кто бы не растерялся?              Но, к счастью, Оророн все же хрипловато спрашивает:              — За что?              И Ифа почти что смеется — но нос зудит, да и если он рассмеется — точно сойдет за сумасшедшего. Вместо этого он все же решается поднять свое лицо, чтобы посмотреть на растерянного Оророна. Тот глядит на него испуганно, уши стоят торчком, глаза — распахнуты, и Ифа едва ли не морщится от накатившего чувства — так он сильно его, и впрямь, любит.              — За то, что был так груб и холоден, — сглотнув слезы, отвечает наконец он, и думать о том, как он сейчас выглядит в глазах Оророна — красный, опухший — хочется в последнюю очередь. — За то, что прогнал тебя… ну, тогда. Когда читал.              Оророн заметно напрягается — неужели и правда не помнит? А потом на его лицо забирается мягкость, разглаживая морщинку между бровей — выражение понимающее, ужасающе спокойное в такой ситуации.              — Ты не обидел меня — и не сделал что-то не так.              Медленно отвечает он, чеканя каждое слово, и снова замолкает, обратив свой взор куда-то в сторону и глубоко задумавшись.              Оророн весь такой — немного не от мира сего, и Ифа задерживает взгляд на его трепещущих ресницах, отбрасывающих тени снизу. Наблюдать за тем, как он перебирает свои мысли, как пытается понять человеческие эмоции, не всегда ему подвластные — все это завораживает Ифу и иногда — немного пугает. Но не раздражает.              — Наверное, если задуматься… мне… стало немного грустно от этих слов. Но ведь это правильно — делиться своими чувствами, если от этого становится легче на сердце. Бабушка не раз говорила со мной об этом. И я поступил так потому, что люблю тебя и уважаю эти… чувства.              Потому что люблю тебя — неужели и впрямь так просто говорить подобные слова? Ифа смотрит на Оророна неверяще — он действительно произнес это, как будто оно ему ничего не стоит, и новая волна рыданий нападает на его тело. Снова плачет — ничего не говорит, да и тяжело собраться с мыслями, когда последнее, чего тебе хочется — это выкорчевывать свою душу из грудной клетки и дальше.              Но это нужно им обоим. Особенно нужно Ифе — чтобы научиться говорить заветные слова с такой же легкостью.              — Совсем не правильно, — выдавливает он ему в колени, и Оророн, не расслышав и заметно напрягшись, переспрашивает.              — Что?              Ифа с трудом поднимает голову и снова смотрит на его размытое через пелену собственных слез лицо.              Под носом у него наверняка мокро, отросшие пряди волос липнут к влажным щекам, и хочется спрятаться — но он лишь грубо утирается рукавом своего плаща, стараясь не смотреть в глаза Оророну, когда набирает в легкие побольше воздуха. Сейчас он испытывает к его взгляду слишком сильную нежность — и от этого острого и непривычного чувства лишь сильнее и бесконтрольнее начинают литься слезы.              — Неправильно — так поступать с тем, кто тебе дорог. Я просто так думал — до момента, пока не встретил тебя.              Ифа промакивает глаза рукавом, стыдливо отползает от Оророна — ему надо подумать, с чего начать свой рассказ, но тот не желает отпускать его так быстро. Пальцы скользят ему на запястье, забираясь под промокший рукав и останавливая его на месте, и это касание приободряет Ифу, из-за чего он продолжает:              — Да, я говорил тебе, что мне понадобится свобода… но на самом деле я просто боялся. Что это все, — он неопределенно взмахивает рукой, пытаясь показать, что имеет в виду под «всем», и Оророн непонимающе хмурится. — Станет слишком серьезно.              Прикусив внутреннюю часть щеки, Ифа пытается сосредоточиться и привести в порядок свои мысли. Пол в доме Оророна приятно холодит ему колени даже через плотные брюки и кожаные чапы сверху — хочется прижаться к этой поверхности лбом, чтобы остудить горячую голову, но он лишь хмурится, невольно повторяя за Оророном — и чувствует, как от движения его бровей подсохшие слезы неприятно стягивают лицо.              — Почему-то я… думал, что это будет временно — и что тебе просто надо попробовать что-то новое. И так уж вышло, что рядом оказался я.              Конечно, за сказанное Оророн не гладит его по голове — Ифа слышит, как шумно тот втягивает воздух через нос. Обычно он избегает конфликтов и прямой агрессии, тратя время на то, чтобы обдумать свой ответ, но сейчас все не так — и он внезапно яростно ему отвечает:              — Как ты вообще мог так подумать?! — в одном этом коротком вопросе — вся его обида и досада, и Ифа не помнит, когда еще слышал его таким злым.              Он замечает, как пальцы Оророна собираются в кулаки, а ноздри вздымаются, гоняя туда и обратно воздух — прямо как взбешенный татанказавр. Это заслуженная реакция — лучше бы он вообще прописал ему пощечину. Или целых две. Возможно, хоть это бы поставило голову Ифы на место.              Вдохнув, Ифа растирает свою переносицу пальцами — колени постепенно затекают от положения сидя на полу, но он не чувствует, что имеет сейчас право подняться на ноги. Нет, пока не объяснится, не расскажет наконец все то, о чем думал, какие страхи его гложили — точно не заслуживает того, чтобы находиться с Оророном на одной высоте.              Поэтому, ощущая, что обратного пути уже точно не будет, он говорит дальше:              — Я просто боялся. Боялся потерять единственного близкого, — Ифа водит пальцем по своей штанине — по месту на зернистой ткани, где еще темнеют разводы от его упавших градом слез, выводя узоры, — и думает о том, как сильно пересохло у него во рту от всех этих эмоций. — Когда дело родителей только переходило ко мне — незадолго до их смерти, я уже постепенно начинал искать утешение в чужом тепле — будто чувствовал. Иногда слишком часто — но никогда это не доходило до чего-то серьезного. Пока не встретил одну девушку из Уитцтлана.              Все его тело физически протестует этому рассказу — челюсти сжимаются до желваков, спину морозит, а пресс напрягается, будто готовясь к сильному удару. Давно он не вспоминал эту старую историю…              — Мы познакомились с ней на лётном турнире, — воспоминания накатывают на Ифу, и он слабо ухмыляется, осознавая, как давно это было — а болело до сих пор. — Я был ужасным хвастуном тогда: любил выпендриваться и пытался произвести впечатление тем, как хорошо седлаю кукузавров. Она стояла и наблюдала с земли, и я хотел показать что-нибудь замысловатое — но в итоге лишь шлепнулся на задницу.              Из него выходит неуверенный смех — конечно, Оророн не разделяет его эмоций, наверняка слышать все это для него дико. И поэтому Ифа стыдливо прячет возникшую на губах улыбку.              — Мы постоянно бросали друг другу вызовы и соревновались, кто быстрее окажется на вершине горы или у каньона — она на своих крюках, управляясь с ними, как настоящий юмказавр, а я — верхом на кукузавре.              Плечи Оророна резко поднимаются и напрягаются, практически закрывая грудную клетку — как будто он защищается. Возможно, от собственной ревности — и Ифа тут же мотает головой, рассеивая всю накатившую на него ностальгию.              — Не беспокойся. Это было давно — и вскоре покатилось под откос. Родители умерли, вся клиника оказалась на моих плечах — но мы с ней все равно пытались сохранить то, что выстраивалось, какое-то время после. Я выбивался из сил, чтобы найти для нее хоть немного времени — правда, хоть иногда и зарабатывался так, что отсыпался сутками. И в один день я решил, что нам стоит двинуть отношения дальше. Все продумал: ужин, подарок, каждую мелочь. А она… просто не пришла на встречу. И больше не приходила никогда.              Ифа заканчивает говорить, кашляет от собравшейся в горле болезненной сухости — и Оророн, прислушиваясь к его телу, с готовностью берет со стола кружку, в которой плещется свежая вода.              И он пьет — но все никак не может напиться, и Оророн лишь подливает ему воду из ведра, стоящего рядом.              Утерев влажный рот ладонью, Ифа чувствует, как голова все еще неприятно гудит от пролитых слез — конечно, что-то зачастил он с этим в последнее время. Его организм, наверное, до сих пор пребывает в шоке.              — Знаешь, это ведь самая простая история, которая есть у многих. Но… на меня просто так много тогда свалилось, и мы начали видеться реже… а потом словно стали незнакомцами, — Ифа отставляет пустую кружку на пол рядом с собой и чувствует, как колени уже практически ломит от боли — но все еще терпит. — Она до сих пор живет в Племени Потомков Крон — хотя я ее там давно не видел. Не удивлюсь, если она уехала, как только артерии земли восстановились. Она никогда не сидела на месте — и это не сходилось с тем, каким вырос я.              Ифа медленно проводит ладонью по лицу, стирая следы усталости, а после — по краю кружки, ловя бегущую вниз каплю.              — Не знаю, чего я так прицепился, ведь мне тогда было всего девятнадцать. Но сначала ушли родители — а потом она, и это меня… так ранило.              Уголки глаз снова щиплет, но он смаргивает порыв расплакаться в очередной раз — ну что это такое, не рохля же он какой-то совсем. Что о нем подумает Оророн?              Тот самый — что сейчас сидит неподвижно на стуле и даже пальцы себе не корябает привычным образом.              — Я пытался оттолкнуть тебя, боясь снова остаться один — а это, оказывается так страшно. Получилось, как видишь, не очень, — Ифа невесело хмыкает, и ладонь Оророна забирается ему на подбородок, приподнимая к себе за лицо — заставляя все же посмотреть в глаза. Это жестоко, и Ифа нервно сглатывает — теперь ему не отвертеться. — Поэтому… я на самом деле не хочу, чтобы твоя любовь была чем-то возрастным или временным, Оророн. Потому что я в ней нуждаюсь — в тебе нуждаюсь.              Оророн встает со стула, наконец отмирая из позы статуи, и решительно тянет Ифу за руки следом. Чувствуя, как ноют мышцы ног, тот ухает, но все же поднимается — и вот они стоят лицом к лицу, на одном уровне, вглядываясь друг в друга. В глазах Оророна мелькает что‑то, похожее на улыбку, и он делает шаг ближе, почти касается плечом его плеча.              Можно ли тогда считать исповедь Ифы законченной? Что же, отчасти — точно. По крайней мере, именно в этот миг тени его прошлого отступают — или это Оророн разгоняет их своим присутствием.              — Глупый Ифа, — говорит он два простых слова, и Ифа уже хочет по привычке возмутиться, но тут же понимает: он это нарочно — лишь бы стереть такое жалобное выражение с его лица. Как хитро. — Не надо постоянно превозмогать себя ради одобрения других — и уж точно не стоит корить себя за то, что не получается. Всегда будут те, кому что‑то в тебе не по нраву. Так стоит ли из‑за этого переживать? Ты же сам меня этому учил — или не помнишь?              Слова Оророна звучат как настоящая мудрость — и Ифа им внемлет, невольно хватая его за холодные ладони. Его собственные пальцы слегка дрожат от волнения, но в груди разливается теплое чувство, согревая: он помнит. Помнит каждое слово, которое он когда‑то говорил ему, пусть даже небрежно брошенное вскользь. И от этого на душе становится светлее — ведь все давние разговоры, полузабытые им самим, оживают в чужой памяти у него на глазах. Даже если он не вкладывал в них столько смысла, сколько разглядел в них Оророн.              — Я ведь полюбил тебя не за то, что ты всегда веселый и неунывающий, — снова подает Оророн голос — но в это раз тише. — Мне нравится видеть твои слезы… Хах, надеюсь, это не звучит так странно?              На секунду он заминается, и Ифа молча протягивает к его лицу руку и нежно заправляет прядь волос, выбившуюся из его пучка, как бы безмолвно утешая: нет, ничего странного, продолжай.              — Они, просто… такие настоящие. И вот эти кусочки настоящего в тебе, Ифа, я и люблю. Когда ты просыпаешься хмурым, когда ворчишь, когда грустишь или становишься таким серьезным, что мне даже иногда попадает — все это мне нравится в тебе, от макушки до кончиков пят.              И вот снова Оророн говорит такие мудрые не по годам и смущающе честные вещи — и так легко, как будто обсуждает с ним погоду.              — Я понимаю, откуда в тебе этот страх. И знаю, что я — не тот, кто имеет право говорить об этом так легко, — продолжает он, на мгновение замявшись. — Но знаешь что? Хоть я еще не нашел свое предназначение, одно знаю точно: рядом с тобой — мой дом. Я никогда тебя не оставлю — и больше не заставлю сомневаться в этом.              В конце его голос практически дрожит — как будто сам вот-вот заплачет, но Ифа видит лишь губы, сжимающиеся в тонкую полоску, и непривычно серьезные глаза — в которых заключается весь его мир.              Разумеется, его слова не избавляют Ифу от страха, не позволяют насладится плодами нового осознания в мгновение ока — на это уйдут дни или недели, — а, может, и месяцы упорной работы над собой. Но из-за того, как Оророн звучит — уверенно и влюбленно, совсем по-взрослому, Ифа чувствует, как с сердца постепенно отслаивается задубевшая корка.              Да и те невзгоды, о которых он сам решился наконец рассказать вслух, теперь кажутся ему почти смешными в своей незначительности. Неужто из‑за них он устроил такую сцену? Как долго он рисовал проблему в виде страшного зверя — куда более грозного, чем она есть на самом деле?..              И прямо сейчас рядом с ним Оророн, который смотрит и без доли обиды — хотя и ему наверняка тоже потребуется время, чтобы уложить каждую мысль и открывшуюся правду об Ифе. За этими глазами и недосягаемой душой все еще тяжело угнаться — но Ифа думает, что у него уже получается намного лучше.              — Люблю, — коротко бросает он, смущенно прикрывая глаза и отворачивая лицо. Оророн, вытянув длинную шею, ловит его изменившийся тон и хитро улыбается. Его горячее дыхание опаляет щеку Ифы — так близко он оказывается, щекоча кожу своим теплом.              — Что‑что, не расслышал? — лукаво переспрашивает он.              «Вот ведь проказник», — мысленно усмехается Ифа.              — Люблю тебя, говорю, — чуть громче и отчетливее произносит он, хмурясь ему в щеку, и Оророн игриво бодается, ощущая движение бровей по своей коже.              — А‑а? — продолжает он изображать дурачка, и Ифа закатывает глаза, легко и почти платонически клюя его в щеку губами.              — Люблю! — в этот раз — в уголок губ. — Люблю, — в переносицу и сам нос. — Люблю! — и в лоб.              Оророн заливается смехом, прячет лицо, пытаясь укрыться от потока поцелуев, — кажется, ему действительно щекотно, и через мгновение его крепкие руки обвивают талию Ифы. Они прижимаются друг к другу: носок к носку, грудь к груди, и Ифа обнимает его за шею и наконец целует в губы — нежно, но уверенно.              Возможно, получается не слишком страстно — но сейчас Ифе куда важнее ощутить присутствие Оророна рядом, что все происходящее с ними — реально. Услышать биение его сердца и почувствовать мягкость кожи — и осознать, как легко можно было потерять все это из-за собственной дурости.              — Прости, что отвлек тебя от рисования, — немного виновато выдыхает Ифа в его губы после того, как они отрываются друг от друга. Солнце снаружи попадает в створку от окна, но даже этого хватает, чтобы озарить светом весь дом Оророна и незаконченный рисунок на его столе.              — Все равно я задолжал тебе завтрак. Ты не голоден? — тот отмахивается и подходит к столу.              — Пока нет, — отвечает Ифа, наблюдая за тем, как Оророн берет небольшую вышитую сумку, аккуратно сворачивает в рулон рисунок вместе с еще несколькими листами, затягивая их лентой, и бросает внутрь карандаши вместе с ножом для заточки. Движения его привычные — почти гипнотизирующие, и Ифа на мгновение позволяет этим чарам овладеть собой.              — Тогда погуляем? — предлагает Оророн, затягивая сумку на шнурок.              Ифа задумчиво смотрит на его склонившуюся спину, на длинные волосы, скользящие вдоль плеч, и ловкие руки, приводящие все в порядок. На мгновение замирает, обдумывая предложение, а затем неуверенно сглатывает и кивает:              — …А давай.              В конце-концов… они оба это заслужили.              И они действительно гуляют — доходят до самого океана, разуваются и ступают по песку босыми ногами. Ифа вдыхает солоноватый воздух и снимает с себя шляпу, чтобы ее не снесло теплым бризом — она повисает сзади, держась за шнурок на его шее, и он наслаждается тем, как приятно и широко ветер облизывает его макушку.              Оророн бредет рядом, едва касаясь его ладони своим мизинцем. Но в один миг, замерев и всмотревшись в блестящую кромку воды, он бросается с места, проронив с плеча, что хочет собрать ракушки и морские перья — прямо из-под носа у резвящегося в воде семейства кохолазавров.              Незаметно не выходит: Оророн невольно распугивает стаю красных фламинго, отдыхающих на мелководье, — птицы с криками взмывают в воздух, чем тут же привлекают внимание заврианов. Не сдерживая смеха, Ифа наблюдает за тем, как тот, ничуть не смутившись, пытается совершить не слишком честный обмен и предложить три рыбные палочки — которые он выуживает откуда-то из недр своей сумки — в обмен на особо красивую ракушку агрессивно настроенному самцу.              Сделка, к сожалению, срывается — и Оророн остается и без закуски, и без ракушки, под внимательным взглядом Ифы не решаясь прибегать к крайним методам.              Конечно, такая активная вылазка вдоль берега изрядно их выматывает. И хотя закат еще не показался из своего горного укрытия, голод уже дает о себе знать — одновременно у обоих, поэтому решение сходить в какую-нибудь закусочную на стадионе приходит к ним само. По дороге как раз успеют окончательно нагулять аппетит — чтобы потом с удовольствием насладиться едой.              В это время суток внутри еще не так людно, как обычно, однако уже выступают музыканты из Народа Родников — их мелодии мягко плывут над толпой, и остальные натланцы, выбравшиеся за покупками или на прогулку, снуют мимо. Некоторые задерживаются внутри: кто‑то у стойки, кто‑то — за столиками, отдыхая шумными компаниями и оживленно переговариваясь.              Ифа с Оророном спускаются по закрученной лестнице на нижний уровень стадиона, где, несмотря на расставленные вдоль стен факелы и бьющие флогистоном лампы, свисающие с высокого потолка, ощутимо прохладнее, чем на поверхности. Незанятый столик находится в «Закусках Закана» — в укромном уголке чуть в стороне от всей суеты.              Вкусный ужин оказывается хорошим поводом поболтать, и они погружаются в разговоры — ни о чем и обо всем одновременно, обсуждая вкус принесенного им мяса или подшучивая друг над другом — в общем, наслаждаясь безмятежным моментом вдали от работы и всех мирских забот.              И хотя потрескивающее на фоне пламя, удаленно играющая музыка и вырывающийся со всех сторон смех очень располагают к тому, чтобы расслабить напряженную голову, Ифа немного устает. Да и царящее в салуне веселье становится для него, утомившегося после тяжелого дня, слишком бурным: алкоголь и другие напитки льются рекой, кто‑то поет во весь голос и хлопает в ладоши в такт мелодии, а свежего воздуха становится все меньше.              Да и Ифа не был бы Ифой, если бы не размышлял на протяжении всего ужина о том, что оставил Какуку в лечебнице одного.              Поэтому они с Оророном, расплатившись и поблагодарив хозяйку Чанку за гостеприимство, покидают стадион через центральный вход — только бы не идти на эту сумасшедшую лестницу после такого плотного ужина. Даже если это бы сократило их путь.              Вопреки своим набитым животам, они двигаются в хорошем темпе и успевают проделать почти полпути. Иногда Оророн, будто поддразнивая его, слегка взмывает ввысь, но по тому, как лениво и невысоко он поднимается, Ифа догадывается — ощущения у них сейчас примерно похожие.              — Да уж, Какуку облегчил бы нам страдания… — нехотя переставляя ноги, выдыхает Ифа и зевает. Время еще даже не детское — а ему уже хочется упасть ничком после всех пережитых за день впечатлений.              — Уверен, что он бы тебя поднял после такой порции? — хмыкает Оророн, и Ифа возмущенно фыркает.              — Как подло, кент… Моя порция была не сильно больше твоей.              В два шага он настигает Оророна и дергает его за длинный шарф. Крякая, тот отскакивает вперед, но тут же оборачивается с озорной ухмылкой — явный вызов на погоню. И Ифа и впрямь гонится за ним какое-то время, но потом все же отмахивается, ощущая, будто если сделает еще один шаг в таком темпе — сознание его точно покинет.              — Кстати, — переведя дыхание, говорит он, и Оророн, поравнявшись с ним — тоже ведь устал, хулиган, — заинтересованно смотрит из-за плеча. — Я думаю, что стоит рассказать Какуку о нас. И не думай смеяться — он все понимает. Да и я устал ходить на цыпочках и придумывать поводы для того, чтобы отослать его подальше.              Улыбнувшись — беззлобно, без доли и легкой усмешки, Оророн пожимает плечами, и Ифа замечает, как под его одеждой заинтересованно шевелится хвост. Хочется схватить — но он сдерживается, понимая, что в ответ на такую вольность ему прилетит еще большая месть, — и такая, которую случайным прохожим лучше не видеть.              — А я и не думал смеяться. Думаю, это хорошая идея.              — Правда? — Ифа воодушевленно улыбается и поправляет шляпу привычным образом — скорее чтобы занять руки, чем для красоты или практики. Почему-то немного неловко обсуждать такое — или это он сам делает это обсуждение таковым… — Но я сам, ладно? Я ему задолжал.              — Как скажешь, — фыркнув, Оророн снова пожимает плечами, и от той простоты, с которой он сейчас звучит и движется, Ифа чувствует себя самым счастливым человеком.              Через некоторое время он уже дома — обрабатывает Какуку глаз.              За время его отсутствия в лечебнице и впрямь ничего не меняется. Возможно, это просто удачное стечение обстоятельств — или так уже давно проходят их вечера, и Ифа, погруженный в заботы, просто этого не замечал. Но он все равно чувствует, как легче становится на сердце. Если сегодня никому не потребовалась его помощь — значит, хотя бы у части заврианов, — тех, что живут рядом с людьми, — все в порядке.              Ифа берет чистую повязку с узором, которую предварительно выбирает сам Какуку, и аккуратно крепит ее к голове завриана, разглаживая повлажневшие от раствора перья.              Искоса он смотрит на улицу через приоткрытую дверь — туда, где прямо у таблички — той самой, что когда-то нарисовал Оророн, — сидит прямо на земле сам ее создатель и также рисует, время от времени отвлекаясь на нарезанные дольками фрукты в глубокой посудине.              — Кент, помнишь, я обещал тебе все рассказать? — когда мягкие ладони Ифы отпускают Какуку, нетерпеливый завренок порывается взлететь, но все же заинтересованно поворачивает свое тело в его сторону.              — Кент! — щебечет он, и Ифа хмыкает, улавливая его интерес.              — Да… Ну, эм, — Ифа неуверенно теребит манжету своего плаща и снова смотрит в затылок Оророну. Вот плут — согласился не участвовать в их диалоге, но все равно сел так, чтобы было слышно — тем более с его-то слухом. — Ты уже заметил, что мы с Оророном стали больше времени проводить вместе? Спать вместе… а еще… обниматься?              — Кент, что за чушь! Ха-ха-ха! — скрипит Какуку, и Ифа еще сильнее тушуется. Ухо Оророна незаметно дергается, выдавая хозяина в подслушивании, а рука на холсте замирает, и Ифа понимает, что если продолжит поглядывать туда — точно опростоволосится.              — Ну, кент, будь со мной помягче. Я просто хотел сказать… что очень люблю его. Я и до этого любил — но теперь мы будем проводить время вместе еще больше. Иногда мы можем хотеть… побыть вдвоем. Потому что люди, когда очень любят друг друга, они…              Снаружи звучит сдавленный смешок — Оророн прыскает себе в кулак, и это вмиг сбивает с Ифы весь настрой на поучительные разговоры. Он стонет, накрывая лоб ладонью, и прикрывает глаза — не то от усталости, не от — от простого смущения. Хотя… имеет ли он такое право возмущаться? Наверное, если бы и впрямь хотел, чтобы Оророн их не слышал, то сразу бы закрыл дверь.              — Ого… не может быть, кент! — Какуку звучит почему-то очень… по-человечески иронично, и Ифа не может понять, от кого он этого нахватался.              Заврианы ведь не понимают тонкости человеческих эмоций и уж точно не умеют изображать сарказм, верно?              — Какуку, ты что, смеешься надо мной?..              — Ха-ха-ха! — снова гаркает кукузавр и, не дав Ифе никакого прямого ответа, нетерпеливо отталкивается от поверхности стола и вылетает из дома через приоткрытую дверь.              Оророн, будто поджидая, пытается поймать его за лапку — играется, и Какуку с щебетом отлетает от него, крадя в ответ кусочек злакофрукта.              Ифа нехотя выходит наружу — к такому же забавляющемуся происходящим зрителю, затворяя за собой дверь дома. Едва он появляется, сидящий на земле Оророн упирается лбом в его колено, требовательно притягивая к себе за ногу и пролезая пальцами под края чапов. Как прямолинейно.              Тем временем Какуку разделывается со своей добычей и устраивается на крыше клиники — там, где, как ему кажется, до него точно никто не доберется. Не сдерживая смеха, Оророн смотрит на Ифу исподлобья и спрашивает:              — Ну как, поговорили?              — А то ты не слышал… — хмыкает Ифа и сползает по стене дома, опускаясь рядом с Оророном на корточки, а с них — на зад. Нагретая за день древесина приятно расслабляет все еще слегка гудящие мышцы после такой активной прогулки пешком, и он вытягивает ноги вперед. — Ну а что еще с ним поделать?..              — Не забивай голову. Ты все правильно сделал, — Оророн откладывает в сторону рисунок, и мельком Ифа замечает на нем забавные мордашки в характерном исполнении. И хотя ему очень интересно, он не собирается вмешиваться в чужой творческий процесс — все равно покажет, когда закончит.              — Мог бы и не подслушивать… — говорит он вместо этого, снимая шляпу с головы и кладя ее на колени. — Возможно, тогда бы я звучал для Какуку посерьезнее.              — Так это еще и моя вина, а?              Оророн смеется, слегка щипая его за бок все той же разгуливающей по ноге рукой, и ложится к нему на плечо. Приятная тяжесть и тепло его тела заставляют Ифу зажмуриться — и наконец‑то расслабить линию плеч, пока тот притирается щекой еще ближе — так, что почти и не дышит. Возможно, снова «подслушивает» его душу — или как правильно это называется у Повелителей Ночного Ветра? А, возможно, это изюминка самого Оророна?              В любом случае, сейчас Ифа совершенно не против — пусть. Пусть хоть целиком заберется к нему в грудную клетку и поселится там, раз так нравится.              А, впрочем — уже поселился. И почему-то это больше совсем не пугает Ифу.