Три отказа

Наверное, Джон всё-таки умер: не было ни воя Томми, ни врача, только мёртвое тело, остывающее в ванне, и запутавшаяся в сладких грёзах душа. Иначе как объяснить, что Пьер Кошон отвечает на его наглое сообщение вовсе не плевком и — они начинают общаться?.. Переписываются сначала изредка, по одному-два сообщения в день, потом — чаще, хотя Джон и старается сдерживаться, опасаясь надоесть. Однажды даже обмениваются фотографиями: Джон присылает себя в куче собак, Пьер Кошон, за неимением собак, — просто себя. Джон долго рассматривает его фото в тот день (ярче синяки под глазами, вид в целом более болезненный; что с вами делает Франция, святейший епископ, может быть, к чёрту её, приезжайте в мой Лондон, к собакам?..), то и дело возвращается к сообщению с ним в следующие дни и в конце концов, прикусив губу, сохраняет себе в галерею. Ничего незаконного и предосудительного, правда? Тем более он не собирается… — ни в коем случае! В общем, они общаются — будто хорошие знакомые, а не бывшие враги, по неизвестной причине вступившие в диалог. Впрочем, возможно, в этом и причина: уж кто-кто, а английский маршал точно не станет ядовито припоминать Пьеру Кошону условия мирного договора. Что-то подсказывает: французский двор наверняка припоминает. Когда Пьер Кошон соглашается не просто прилететь в Лондон, но и остановиться в доме с шестью собаками, Джон понимает: он совершенно точно умер. В реальности такого не могло случиться ни при каких обстоятельствах: чтобы французский епископ — и вдруг оказался в гостях у английского маршала? Да ну, бред какой-то. С этой мыслью Джон едет в аэропорт, встречает там Пьера Кошона — удивительно осязаемого, — забирает чемодан, отводит к своей машине, везёт в свой дом… И по дороге приходит к выводу, что всё происходящее — предсмертное видение, результат кислородного голодания мозга. У кого-то свет в конце туннеля, у кого-то ангелы, а у него… Что ж, у него — святейший епископ Пьер Кошон. Лучшее видение, которое только можно пожелать. Дома, отлучившись якобы в туалет, Джон опускается на колени и молится — в совершенно неподобающей обстановке, но ведь главное — жар молитвы, не правда ли? «Я знаю, Господи, что не заслужил рая, и потому не могу считать это раем. Но если я заслужил хотя бы каплю милосердия — пусть это видение не оборвётся в самый сладкий момент, пусть я успею проводить его на обратный самолёт, и вот тогда… О, вот тогда я буду готов смиренно рухнуть в ад и пройти через все пытки». «Но до тех пор — умоляю, Господи, позволь мне сполна насладиться этим невозможным счастьем». Господь позволяет, и Джон наслаждается каждой минутой, проведённой вместе, каждым взглядом, каждым нечаянным прикосновением — не забываясь и не переходя, впрочем, границы: он хорошо представляет, как Пьер Кошон даже в его виде́нии оскорбляется, меняет билеты и в тот же день возвращается в Шинон. И блокирует в соцсети, само собой, чтобы назойливый маршал не добрался в том числе онлайн. Назойливый маршал счастлив — возможно, впервые в жизни; и сердце медленно, но всё-таки заживает в груди. А календарь в голове немилосердно отсчитывает оставшиеся до расставания — и ада — дни. Когда Пьер Кошон вдруг заявляет, что не хочет возвращаться во Францию; когда они пьют вино в окружении собак и целуются лёжа на ковре; когда Джон уносит Пьера в спальню на руках, засыпает, бережно прижав его к себе, а проснувшись, старается дышать как можно тише, чтобы не потревожить его хрупкий — так кажется — сон… Всё, это финал. Если видение сейчас не прекратится, придётся прекратить самому, потому что наслаждаться настолько неправдоподобным счастьем едва ли получится. Спасибо, мозг, что устроил незабываемое предсмертное представление; спасибо, Господи, что был милосерден ко мне, несмотря ни на что. А теперь… Что ж, теперь пусть будет ад. Уговор есть уговор. Джон до крови кусает палец; со всей силы щёлкает себя по кончику носа, так что из глаз брызжут слёзы; трёт глаза, пока они не начинают гореть. Не заживи порез — расковырял бы его, как ковырял первое время, досадуя на себя по поводу и без; но увы, теперь там шрам, который гладил ночью вымышленный, совершенно точно не настоящий епископ Пьер Кошон. А может, в его случае именно так выглядит ад — жизнь в мечте с чётким осознанием, что это всего лишь мечта, которая не стала реальностью и никогда уже ей не станет?.. …Принеся сонному Пьеру завтрак в постель, Джон признаётся, отведя взгляд: — На самом деле я умираю, а ты моё предсмертное видение. То есть я не утверждаю, но думаю, что… Так же не бывает — чтобы сердце буквально рвалось от счастья? — Может, и не бывает, — соглашается Пьер, отпивая кофе и довольно щурясь, — но лично моё сердце рвётся. И я определённо не видение: разве они нуждаются в завтраке? — Поспорить он не даёт, тут же прибавляет: — Знаю, знаю: видение точно так и сказало бы; но тут тебе решать, во что верить, Джон Тэлбот. О, мессир епископ, если бы это было так легко! Если бы вы знали, мессир епископ, как же мне хочется верить, что это не злая шутка умирающего мозга! Моё глупое сердце твердит: все имеют право на счастье. Но я-то знаю: только не те, кто извозился в чужой крови от макушки до пят. От тяжёлых мыслей отвлекает звонок в дверь, и Джон подскакивает вместе с собаками. Кого это принесло? Неужели французский двор уже сделал скоропалительные выводы и полиция пришла вызволять святейшего епископа из плена? Нет, наверное, они бы не стали церемониться. Кивнув Пьеру: сиди здесь, я проверю, — Джон спускается на первый этаж в сопровождении собак, осторожно подсматривает в окно — и отпирает дверь. Собаки с радостным подвыванием кидаются к стоящей на пороге Вик, пляшут вокруг, требуя отдать им всю себя; и Вик, опустившись на корточки, с улыбкой ерошит их шерстяные спины, чешет за ушами, целует мокрые носы. А подняв голову, выдыхает: — Ты как? — А что я? — удивляется Джон. И тут же осознаёт: Пьер. Вчера он должен был вернуться в Шинон, и Вик, значит, решила, что… Ну правильно, маршал, вам-то больше веры нет: кто знает, что учудят тараканы в вашей голове? Вик, солнце моё, где бы я был, если бы не ты. — Заходи, я вас познакомлю. — Я перепутала дату? — досадливо морщится Вик. — Нет, — улыбается Джон, — это он никуда не улетел. И думает: чёрт с ними — с адом, раем, предсмертным видением и всем остальным. Пока мир вокруг кажется до боли реальным, он будет считать, что выиграл в Небесную лотерею самое абсурдное счастье, которое только могло выпасть на его долю. Но разве это делает счастье ненастоящим?