Три отказа

«Сразу видно, священник», — с нежностью думает Джон, когда они лежат на диване (Пьер, доверчиво обнажённый, — прижавшись ухом к его груди). Тело заполняет ленивое тепло, будто горячее дыхание — воздушный шарик; как… ну да, после хорошего секса, удивительно, правда, Джон? А в голове крутятся слова: «Если бы я не испытывал к тебе чувств, я бы не отказал тебе». Сразу видно, священник: им положено противостоять искушениям, держать себя в тисках, смиряя дух и плоть, а если соблазн чересчур велик — отворачиваться от него, уходить, уезжать в другой город, спешно собрав чемодан. Не то что Джон — великий грешник, готовый в каждый соблазн нырять с головой, не думая про завтрашний день: жизнь и так коротка, на войне счёт и вовсе на часы, если не минуты; лучше стыдно, чем никогда. Вот только кто из них примчался к своему искушению в другую страну? Кто из них первым поцеловал, первым затащил в постель, а сегодня намекающе перевернулся на живот — и вздрагивал (хочется верить, от возбуждения), пока Джон расстёгивал его штаны?.. Ах, святейший Пьер, не такой уж вы святейший! Мне это, впрочем, по душе. Джон невесомо, кончиками пальцев, поглаживает его за ухом и предлагает негромко: — Выйдем покурить? Пьер согласно мычит. Они курят на веранде, пока собаки играют в высокой, давно не стриженной траве. Вернее, курит Джон, а Пьер, прижавшись щекой к его плечу, водит пальцами по контурам шрама, по растущим из него венам, по гладкой, местами бугристой его поверхности. Пепел, подхватываемый ветром, осыпается на стол. Дым клубится под потолком. Затушив окурок, Джон прижимает к себе Пьера, оставляет цепочку мелких поцелуев от лба до кончика носа. Пьер в ответ целует пальцы, сейчас особенно остро пахнущие табаком. Краешек длинной футболки небрежно заправлен в его трусы; это наверняка случайность, но Джону чудится молчаливый вопрос: «Разве может твоё предсмертное видение быть продуманным настолько, вплоть до мелочей?..» Горло сдавливает от накатившей паники, но Джон заставляет себя медленно вдохнуть, медленно выдохнуть и уткнуться носом в макушку Пьера. Говорят, во снах не бывает запахов, но почему тогда от его волос пахнет цветочным шампунем? И не просто шампунем — взятым у Джона.

***

Конечно, Джону всё ещё страшно. По утрам, когда он варит кофе, назойливый голос шепчет: «Вернёшься в спальню с кружкой — а там никого-о-о…» И если постель среди ночи кажется пустой, он выныривает из сна как из кошмара и долго восстанавливает дыхание, рассматривая спящего рядом Пьера, живого, с упавшими на лицо прядями, с морщинкой между бровей; Джон однажды целует её — и Пьер улыбается сквозь сон. Но — больше не накрывает ни панической атакой, ни острым, чересчур явственным ощущением, что всё вокруг зыбкое, будто сон. Тут, конечно, спасибо Пьеру и его ненавязчивым напоминаниям: эй, я здесь, я никуда не делся и не собираюсь; ты сам позвал меня, Джон Тэлбот, и теперь ни за что не выгонишь, как ни старайся. Джон млеет под его прикосновениями — будь то пальцами, дыханием или всем телом — и вовсе не думает выгонять. Утренние поцелуи, часто перетекающие в медленный, ленивый секс, тоже убеждают в реальности происходящего, хоть и совершенно странным образом: виде́нию, мол, надоело бы однообразие, а вот людям как раз свойственно к стабильности стремиться. Да и каждое их утро всё-таки чуть-чуть, но отличается от прошлых: взглядом, жестом, собачьей шерстинкой на подушке. Мелочи, мелочи, мелочи — они спасают Джону и психику, и жизнь. Иногда он подслушивает, как холодно и ядовито Пьер пресекает все попытки королевской семьи зазвать его обратно во Францию, и — едва ли имея на это право — чувствует себя по-особенному, «я-для-него-на-первом-месте», счастливым. Удивительно ли, что, когда он предлагает Пьеру снова съездить в Шрусбери, теперь с собаками, Пьер легко оставляет дома ноутбук с письмами от французского двора и почти не заглядывает в телефон? Разве что делает пару фото на память. Джон тоже делает несколько фотографий — украдкой, потому что так интереснее, чем попросить, и получается живее; и, весь день заглядывая в галерею, убеждается: они остаются неизменны, с них не исчезает Пьер, а значит, всё реально. Ещё одним якорем становятся царапины на руке Пьера, оставленные разыгравшимся Томми. Наблюдая, как они истончаются и выцветают, Джон признаётся: — Я почти совсем верю, что и правда жив. И затаивает дыхание, пронзённый ощущением, что сейчас-то мир и разлетится на мельчайшие осколки — вовек не собрать. Пьер, привстав на цыпочки, целует его в кончик носа. Никакого конца света, только любовь.

***

«Познакомишь нас как-нибудь со своим епископом?» — пишет Томас. Джон делано недовольно поджимает губы: всё ясно, Вик уже разболтала, и они отправили на переговоры того, у кого язык без костей. Отвечает: «Как-нибудь — познакомлю, если Его Преосвященство того пожелает». И улыбается, глядя, как Его Преосвященство, зажмурившись, вдыхает запах свежесваренного кофе. Его ноздри дрожат — хватило бы на это твоего виде́ния, Джон Тэлбот?.. — Что ты скажешь на предложение познакомиться с моими друзьями? Пьер делает глоток и, потеревшись щекой о плечо Джона, выдыхает: — Я скажу: да.