Три отказа

Горло сводит ещё в тот момент, когда Джон выходит из дома, и будь он слабее духом — развернулся бы, прошёл в комнату прямо в уличном и уткнулся лицом Пьеру в колени. Пьер ведь любит его и так, правда? Может, и незачем лечиться, незачем копаться в голове, незачем терпеть пытку с пересказыванием всей своей жизни постороннему человеку? О, маршал, прячетесь от внутренней тьмы под защитой служителя Церкви?.. Вместо этого Джон надевает наушники и включает музыку погромче — так веселее идти до клиники. Потому что идёт он туда не ради Пьера — ради себя. Администратор, кажется, непроизвольно вскидывает брови, услышав его имя. На её месте Джон тоже бы вскинул; а может, нарушая всю возможную этику, даже расспросил, что же привело английского маршала в эту клинику — не особенную, не заточенную под помощь военным, лишь одну из множества. Но на своём месте он получает договор для подписи, убирает документы в рюкзак — а дальше, о, дальше его приглашают в кабинет; и руки позорно холодеют. Психотерапевт, конечно, женщина, ведь перед женщиной открыться не так страшно, женщина не упрекнёт тебя в слабости. Но что сказала бы Жанна д’Арк, а, Джон Тэлбот? Не все женщины прощают слабость, далеко не все. Эта, хочется верить, простит — ей по долгу службы положено. Кто-то несёт службу на поле битвы, кто-то — в тылу; кто-то сражается с реальными людьми, кто-то — с внутренними демонами. Ему, прошедшему первую битву, предстоит вторая. Джон опускается в кресло, кивком соглашается на чай; мучительно долго молчит на вопрос «Расскажите, что заставило вас обратиться к психотерапевту?», только наматывает нитку чайного пакетика на ручку кружки, наматывает, наматывает… — пока не обрывается ярлычок. И тогда, отставив кружку, говорит: — Я пытался покончить с собой. Слова вовсе не льются потоком, их приходится выдавливать — как в юности, случалось, выдавливал прыщи; и когда они наконец вырываются из сведённого судорогой горла, внутри рождается такое же облегчение, будто вслед за словами выходит гной. Или не гной. Стыд. Жгучий стыд выходит со словами — по капле, по жалкой капле, но ведь выходит; сколько скопилось его внутри, сколько бродил он там, напитываясь ядом?.. «Я идиот». «Я слабак». «Как я смел забыть об ответственности?» «С чего я взял, что боль моя так велика, чтобы браться за нож?» «Могу ли я после такого называться мужчиной?» «Как могу я теперь смотреть в глаза — ладно ему, но себе!..» Кажется: вот сейчас он должен заплакать. Но слёзы не приходят, и, пересказав всё вплоть до вчерашнего решения пойти-таки к психотерапевту, Джон замирает — пустой, иссушенный, и лицо горит так, будто и правда давил прыщи. Чай, конечно, остыл, но для пересохшего горла — самое то. …Удивительно, что в пустоте, воцарившейся внутри, всё ещё находятся слова, чтобы отвечать на вопросы, и, главное, мозги, чтобы эти ответы обдумывать. Из кабинета Джон выходит с ожидаемо гудящей головой, но в этой голове есть диагноз, проливающий свет на причины внутреннего бардака, и есть приблизительный план действий; и ему не грозит психушка, а значит, Пьеру не придётся в одиночку присматривать за собаками. Ну не замечательно ли? А ещё в этой голове упрямо вертится одна-единственная фраза: «Я рекомендовала бы вам записаться к психиатру. Таблетки стабилизируют ваше состояние, так будет проще работать». Примет ли Пьер его таким — не просто нуждающимся в помощи, а вынужденным прибегать к лекарствам, вынужденным, быть может, принимать их до конца жизни? Нужно ли ему ежедневное напоминание: у человека, который тебе нравится, проблемы с психикой?.. Шрам — это другое, шрам — единичный случай, и его можно закрыть рукавом, чтобы не маячил перед глазами. Получится ли закрыть таблетки — или закрыть на них глаза? Джон решает: подумаю об этом на свежую голову. И заказывает такси — слишком уставший для прогулки пешком.

***

«Я делаю это для нас обоих». Так и не набравшись смелости записаться к психиатру, Джон собирает в охапку сомнения и приносит на следующий сеанс. Нет, его вовсе не пугает перспектива стать овощем: он знает, что это байки, что современные антидепрессанты действуют совсем иначе; а возможное понижение либидо лишь слегка тревожит. Но вот желание унизительно приползти к Пьеру на коленях и прошептать: «Ты будешь любить меня, если я сяду на таблетки?..» «Что это? Откуда оно в моей голове? Разве Пьер хоть словом, хоть жестом…» О, не обманывай себя, Джон: свежи, болезненны воспоминания, как Пьер трижды отказал в Компьене, — так что же помешает ему отказать снова? И пусть он уверял, что отказ был следствием влюблённости… — Я опасаюсь ему верить. Я хочу, но мне страшно. — Он… лгал вам раньше? — Нет, нет. Я не думаю, что умалчивание о чувствах можно назвать ложью: я ведь тоже молчал, мы оба понимали… контекст и неуместность наших чувств в этом контексте. И потом он никак… никогда… Но вдруг теперь, когда у нас всё хорошо, я разочарую его? — Вы боитесь разочаровать его или, может, себя? Может, это в ваши представления о хорошей жизни не укладываются таблетки и визиты к психотерапевту? Конечно, не укладываются: разве от хорошей жизни люди лечат психику? С другой стороны, разве в жизни плохой есть возможность наконец-то своей психикой заняться? Нет: сначала ты устраиваешь жизнь, закрываешь базовые потребности, даёшь себе возможность расслабиться — и только тогда, уверенный, что бытовые проблемы не будут требовать твоего внимания… У тебя есть Пьер. Пьер готов подхватить заботу о доме и собаках, чтобы ты мог подняться на чердак и разобрать всё, что запылилось, сгнило, развалилось в труху за несколько десятков лет. Джону неожиданно нравится этот образ — как Пьер остаётся внизу присматривать за собаками, а он зажигает свет на чердаке и сортирует вещи по коробкам: это оставить, это почистить и пересмотреть — нужно ли оно мне? — а это и вовсе выкинуть. И… если разобрать чердак, в доме станет больше места для них обоих, верно? «Я делаю это для нас обоих, Пьер. Ведь и тебе будет гораздо проще, когда я перестану вздрагивать и тревожно коситься в ожидании, что ты вот-вот исчезнешь». Образ превращает копание в мозгах в более осязаемое и потому более понятное действие; Джон делится им с психотерапевтом и получает одобрительный кивок: — Мы можем использовать такую визуализацию, если вам хочется. Ему хочется. А ещё ему хочется прийти домой и рассказать Пьеру (нет, не упав на колени, не уткнувшись носом в его ладони, а сев рядом на диван), что таблетки помогут разобрать чердак быстрее — и Пьер, Пьер и его поддержка тоже помогут, что бы я делал без тебя?.. Поэтому, любовь моя, чтобы тебе как можно реже приходилось быть со мной в болезни и как можно чаще — в здравии, я всё-таки дойду до психиатра. Я сделаю это для нас обоих. И когти мои, обнявшие чистейшую из французских лилий, будут как никогда надёжны и крепки.