Три отказа

«О чём вы хотели бы поговорить сегодня?» Каждый сеанс неизменно начинается с этого вопроса — после, конечно же, предложения кружки чая. Иногда Джон выбирает продолжить тему, поднятую в прошлый раз, иногда — пойти по совершенно другой дороге, а иногда с волнением обнаруживает в голове пустоту, и тогда они обсуждают, почему его так волнует эта пустота и чем она плоха или, может быть, хороша. Но сегодня, наоборот, мыслей в голове так много, что Джон не понимает, какую из них первой за хвост ухватить. — Даже не знаю, с чего лучше начать. — Начните с чего получится, — предлагает психотерапевт, — и пусть само складывается. Ладно, ладно, допустим — с самого начала? — Мы ездили на Рождество к моим родителям. Было неожиданно хорошо, отец не фыркал в нашу с Пьером сторону, играл с собаками, а ещё… я узнал, что он тоже сидит на таблетках после войны. Мне, наверное, приятно знать, что мы в этом похожи; мы вообще во многом похожи, просто отец это отрицает. Да и про таблетки не он сказал, а мама, но я собираюсь как-нибудь с ним поговорить… — Джон делает глоток чая и вздыхает: — Но сегодня не об этом. Я… я обещал Пьеру, что увезу его, куда он захочет, и подарил ему карту Англии; а он спросил… Горло перемыкает, будто преграда между ним и кромешным ужасом невозможно тонка, хватит одного слова, чтобы захлебнуться и утонуть. Но лучше разбить её здесь и сейчас, в безопасном пространстве, чем позволить рухнуть самой — и вот тогда уж точно утопить. Джон сжимает кулаки до белеющих костяшек и говорит тихо, медленно, упрямо: — Он спросил, не хочу ли я съездить в Компьен. Где… где всё началось. Кажется, психотерапевту не нужно напоминать, как много значит этот город: в её взгляде — неподдельное сочувствие. — И что вы думаете и… чувствуете? — Ужас, — признаётся Джон. Прислушивается к себе и удивлённо поправляется: — Нет, пожалуй, просто страх. Но всё равно: я боюсь, что сойду с поезда и окажусь в прошлом мае, и Пьер… откажет мне снова, и я снова этого не переживу. — Правда не переживёте? Вы чувствуете себя таким же хрупким, как в начале терапии? Ну же, Джонни, неужели всё это было зря? Отпив чаю — и наконец почувствовав вкус, зелёный с земляникой, — Джон качает головой: — Вообще-то нет. Я гораздо прочнее, чем был, и если Пьер откажет мне, это… пошатнёт меня, возможно даже собьёт с ног, но… не приведёт снова в окровавленную ванну. Господи, а почему сейчас-то вдруг сжимается горло и — что это, боже, это слёзы?.. Психотерапевт протягивает пачку салфеток — молча, ведь Джон знает правила игры и потому, высморкавшись и вытерев лицо, хрипловато говорит: — Я до глубины души тронут своими успехами. Странное чувство; я имею в виду, в таком контексте и с таким оттенком. Гордиться собой мне случалось, но чтобы гордость была смешана с нежностью и из-за этого хотелось плакать — такое впервые. И если подумать, это ведь больше не кажется тебе сном — наоборот, ощущается как никогда реальным: грубоватые салфетки, саднящие уголки глаз, тиканье часов над шкафом, отсчитывающее время до конца сеанса. Кольцо на безымянном пальце и свидетельство о браке — уже не на тумбочке у кровати, а в папке с документами, гляди-ка, и пяти лет не прошло. А значит… — На самом деле я не боюсь вдруг проснуться и оказаться в прошлом мае. То есть… мой страх неискреннен, он продиктован разумом, цепляющимся за… — Джон щёлкает пальцами, забыв выражение, — стереотипы? Стандарты? Сложившийся образ мышления и… вот, паттерн поведения! Я помню, что моё сердце уязвимо и надо бояться всего, что может ранить, и не смею от этой мысли отойти. — Задумчиво хрустнув костяшками на левой руке, он хмыкает: — Не думаю, что сравнение полностью уместно, но это как первый бой: когда ты осознаёшь свою уязвимость и впадаешь в ужас, потому что теперь за каждой раной маячит смерть. А потом случается второй, и третий, и десятый, и ты учишься понимать, от какой раны ты сможешь восстановиться, а какая и правда будет смертельной. Ну, конечно, если ты не умрёшь от первого же выстрела! Ничего смешного в этом нет, но Джон смеётся, и психотерапевт смеётся вместе с ним; и, взглянув на часы, уточняет: — Значит, вы вполне могли бы поехать с Пьером в Компьен? Сердце всё ещё тревожно замирает — ну, что же, не всё сразу, не торопи себя. — Мог бы, — кивает Джон. Допивает чай и, скривившись, признаётся: — Я буду волноваться, меня, возможно, даже будет трясти, и я снова выпью чуть больше успокоительного, чем обычно, но — я мог бы взять и поехать в Компьен. И… — он хитро улыбается, — не обязательно же делать это в мае. Было бы красиво бросить вызов всем страхам разом, но, может, лучше поберечь нервы и поехать для начала в другом месяце. А если всё пройдёт хорошо, то можно и на май замахнуться. …После сеанса Джон привычно уходит в сад напротив клиники и, устроившись на скамейке под буком, закуривает — несколько минут тишины, необходимой, чтобы уложить в голове выводы сегодняшнего дня. Заживление физических ран, как правило, видно невооружённым глазом: вот была распоротая рука — вот бледный, розоватый по краям шрам. С ранами душевными сложнее: Джон натыкается на эти шрамы случайно, словно шарит руками в полутьме, помня, что вот здесь была дырка от пули, здесь — след от ножа, где же они… а, о, заросли, надо же. Надо же — он уже не боится, что всё обернётся сном. Надо же — он готов взять Пьера за руку и шепнуть: «Проведи меня по Компьену, как водил тогда. Покажи мне город, каким видишь его ты». Встреча с призраками прошлого, бродящими на улицах, — отнюдь не цена. А кое с кем из них, любовь моя, я бы даже мог тебя познакомить.

***

Они выгуливают собак в зимней темноте — время даже не к ночи, но темнеть начинает с раннего вечера. Фоксхаунды в светящихся ошейниках, спущенные с поводков, рыщут среди деревьев: кто палки грызёт, кто обнюхивает все попадающиеся метки, кто подначивает других собак поиграть в догонялки; Джон приглядывает за ними, чутко прислушиваясь к гавканью, но мысли его заняты другим. Небо ясное, и, несмотря на пятна фонарей, видно звёзды. В созвездия они собираются с трудом, да и Джон не то чтобы помнит, как их собирать; но с детским любопытством вертит головой, выглядывая отдельные светящиеся крупинки. Не как во Франции, конечно, когда ему случалось стоять в карауле в полнейшей темноте и звёзды смотрели сверху вниз рассыпанным пшеном (накануне как раз варили пшённую кашу…), — но тоже неплохо. Но и не звёздами заняты его мысли, а… — Это также может быть чем-то вроде психологической практики, — продолжает Джон разговор, начатый дома. — Заменить старые негативные воспоминания новыми позитивными. Ну или хотя бы просто столкнуться с прошлым лицом к лицу и убедиться, что оно не так страшно, как я его помню. Пьер на ощупь берёт его за руку, поглаживает кольцо на безымянном пальце. — Да, пожалуй. Но нам необязательно спешить, mon cher, Компьень подождёт, пока ты не будешь готов. — Полностью готов я не буду никогда, — нервно фыркает Джон. — А не полностью — хоть сейчас; так что когда захочешь — тогда и поедем. Сердце снова замирает — как будто Пьер способен сорваться в Компьен немедленно, взять билеты на утро и… Нет, нет, у него же работа, и надо сначала договориться с Вик, и билеты, купленные за несколько часов до самолёта, будут стоить сумасшедших денег, и… и Пьеру в принципе не свойственна подобная порывистость. Или свойственна? Он ведь прилетел на две недели — но поглядите-ка, сколько уже месяцев живёт здесь?.. Из кустов выныривает Гарри, таща длинную сухую ветку. За другой её конец цепляется Томми, но отбирать не пытается — волочется следом, покорившись судьбе. Пьер смеётся, когда Гарри гордо кладёт ветку с Томми к его ногам, и чешет их обоих за ушами. — Я подумаю над датами и нюансами поездки. Что будет страшить тебя больше, Джон Тэлбот: неизвестность или неумолимое приближение конкретного дня, когда ты сойдёшь с поезда в Компьене и твоё сердце заледенеет от ужаса? О, Джон насчёт себя не обманывается: его одинаково сводят с ума оба варианта, и, что иронично, сначала придётся пройти через первый, затем — через второй. Джон запрокидывает голову, делая вид, что разглядывает звёзды, а вовсе не преодолевает приступ тревоги, медленно выдыхает и, поймав взгляд Пьера, улыбается: — Вот и отлично. Приготовлю по этому поводу картофельный пирог; надо будет только за сыром зайти. — А тебе только дай повод что-нибудь интересное приготовить, — мурлычет Пьер, коротко касаясь губами его щеки. — Я столько лет ничего интересного не готовил, что для меня теперь каждый день — повод. Томми, хныкая, поддевает мордой руку Джона, и приходится гладить и чесать его, пока остальные собаки, взревновав, не собираются вокруг и не требуют гладить и чесать и их тоже. …И так они идут домой. И заходят в лавку за сыром — Джон, подумав, берёт ещё и зелень. И около получаса возятся с пирогом — вернее, возится Джон, замешивая тесто и подготавливая начинку, а Пьер, составляя компанию, наблюдает за ним полусонно: в зимней темноте сложно не засыпать. И курят на веранде, пока пирог выпекается; то есть курит снова Джон, а Пьер дремлет, устроив голову у него на плече, но, когда настаёт время вытаскивать пирог, от своей порции — небольшой, на пробу — не отказывается. И шепчет: — Это очень вкусно, mon cher, у тебя всегда выходит вкусно, но каждый раз это особый вид удовольствия. — Льстишь мне? — мурлычет Джон. Но и сам чувствует: получается хорошо, почти как в те времена, когда готовка была одной из главных радостей жизни. А впрочем, способен ли он судить беспристрастно, едва ли помня вкус тех блюд? Может быть, сейчас получается гораздо лучше, чем раньше. Может быть, сейчас вообще всё гораздо лучше, чем раньше, и… Джон побаивается этой мысли, но — через месяц-другой не придёт ли пора заканчивать сессии с психотерапевтом?

***

«Дай угадаю, — пишет Генрих, — ты из вредности не сообщишь, когда вы поженитесь?» За окном раннее утро — только восемь; Пьер ещё спит — как человек с выходными, имеет полное право не вылезать из кровати, пока сам не захочет, — и потому Джон варит кофе только для себя. Сейчас выпустит собак в сад, выйдет на веранду, посидит в темноте с кофе и сигаретой… Сообщение Генриха его веселит, хотя за шуткой наверняка скрывается искренний интерес. Джон, повертев кольцо на пальце, отвечает Генриху в тон: «Страшный тиран у меня дома запретил разглашать эту информацию. Могу моргнуть трижды: меня держат в заложниках!» С формальной точки зрения, Пьер хотел сохранить дату их брака в тайне только от Генриха-младшего, но тот, проныра, найдёт способ всё выяснить, кому бы из их семьи Джон ни сообщил. Поэтому пока — так. Пусть Пьер сполна насладится местью. После завтрака, ближе к полудню, они выходят прогуляться — изначально просто воздухом подышать, выбраться из своего тихого квартала в шумный центр района, но неведомая, неосознаваемая сила тянет Джона к торговому центру. — Зайдём? — неуверенно спрашивает он у Пьера. — Почему бы нет? — пожимает плечами Пьер. — У меня не было особенных планов на эту прогулку. И только замерев возле отдела с одеждой (одного из десятка? Сотни? Сколько их здесь вообще?), Джон понимает, зачем пришёл: ему, последние лет двадцать не особенно озабоченному внешним видом, вдруг захотелось обновить гардероб. Не пересобрать с нуля, нет, но прикупить пару новых штанов и, может быть, футболок… Кто ты, новый Джон Тэлбот? Какие грани личности открыла в тебе психотерапия? Выбирать одежду для Пьера было приятно и волнительно: как подтверждение того, что он собирается остаться. Выбирать одежду для себя… Нет, конечно, Джон бывал в магазинах за эти двадцать лет: шёл сразу к футболкам или штанам, хватал нужное (по возможности такое же, как было) — и на кассу. Теперь же он несколько растерянно оглядывает вешалки и, вздохнув, идёт к ближайшей, с рубашками: покупать не будет, но надо же с чего-то начать? …Ну что же, по иронии судьбы именно рубашку Джон и покупает, розовую и клетчатую, чтобы поверх футболок носить. К ней — камуфляжные штаны, тоже розовые; «очень мужественный цвет, между прочим, — шутит он Пьеру, — отсылающий к красному, а красный — цвет крови». И почему-то — чёрную водолазку, никогда к таким любви не питал, но раз уж рука потянулась, а отражение в зеркале вполне устроило, то чем не повод взять? Занимает это всё едва ли час, но, когда они выходят из торгового центра, у Джона гудит голова: ужасно утомительное времяпрепровождение, пожалуй, можно ещё на двадцать лет о походах по магазинам забыть. Джон оборачивается к Пьеру — предложить выпить кофе — и замирает под его задумчивым взглядом. И не только задумчивым: чудится затаённое вожделение, так Пьер обычно смотрит в спальне, прежде чем сесть на колени и провести кончиком пальца по фигурно выбритой бороде. — Что такое, любовь моя? — Мне понравилось, как ты выглядел в новой одежде. Конечно, ты мне и в старой нравишься, — голос его становится вкрадчивым, — а уж без одежды тем более, но там, в примерочной, я смотрел на тебя и думал: это какой-то другой Джон Тэлбот, не совсем тот, в которого я влюбился в Компьени, но тот, чьим мужем я рад быть. Сердце успело сжаться, прежде чем Пьер договорил последнюю фразу, и теперь Джон чувствует постыдное облегчение. Постыдное — потому что как ему в голову пришло, что новая одежда может оттолкнуть Пьера? Может быть, это из-за того, что ты сам не определился, нравятся ли тебе изменившиеся вкусы? Но ведь Джон и сам засмотрелся на своё отражение — там, в примерочной, под обезоруживающе яркими, подчёркивающими все детали лампами: на насыщенно-зелёные тени на веках, на крошечный порез на щеке, на то, как облегает бледную шею воротник водолазки, как обнимают запястья рукава рубашки и как подчёркивают задницу новые штаны. Сколько месяцев он не оценивал себя с точки зрения привлекательности, довольствуясь тем, что Пьеру нравится любым? Кажется, выбитый из колеи, он совсем забыл, что одежда может не только прикрывать наготу, но и создавать определённый образ, выделять те или иные черты внешности, даже на настроение влиять, в конце концов, — и этим можно пользоваться, с этим можно играть. Отсутствие одежды, пожалуй, тоже. — Я действительно не тот, каким был при первой встрече, — дёргает плечами Джон, взбудораженный мыслями и потому слегка рассеянный. — Столько всего произошло… — Но ты всё ещё ухаживаешь за мной и умеешь слушать как никто другой, — мурлычет Пьер и, привстав на носки, целует его в ухо. К слову об ухаживаниях: — Выпьем где-нибудь кофе? — Да! Только давай посидим, ладно? Я уже не в том возрасте, чтобы выдерживать столько часов на ногах. Сказал человек, который по полдня без устали ходил по Компьену! Но Компьен — не Лондон, и дело не в масштабе города — наверное, в том, что называют атмосферой; это сложно облечь в слова, но, кажется, Джон улавливает разницу. Поэтому просто кивает: — Конечно, посидим. Всё как пожелаешь.