Слепой самурай (Blind Samurai)

      

***

      — Доброе утро, господин Шинадзугава, — произнесла Канао, по‑доброму улыбаясь мужчине.       Тот кивнул, прислонил лезвие бритвы к щеке и осторожно стал сбривать щетину. Он смотрел на себя в маленькое зеркальце, — переносной кусочек стекла, ничем неприметный, — и слушал, как эта девчушка носится по комнатам дома, хлопая шкафами и сундучками.       Вот и на кухню зашла — взяла табурет и сняла со стены с сушёными травами небольшой пучок цветов липы. Затянула как следует стебли бечёвкой и сунула их в мешок.       Судя по тому, как она была одета, Санеми подумал, что та куда‑то собиралась: укороченная тёплая накидка, чёрное хакама и большая сумка. Такую обычно носила её сестра Шинобу — на ней была вышивка с иероглифами, по которой все могли понять, что человек, идущий по улице, — лекарь.       — Работа не волк, да, Канао? — скучающе спросил Санеми, стараясь не шевелить губами, пока проводил бритвой рядом с уголком рта.       — Так точно! Зато не скучно, — ответила Канао.       Проснулся он относительно поздно — по сравнению с режимом, к которому он привык. Но сейчас он не на службе, а отдыхает, поэтому может позволить себе поспать немного дольше. Солнце сейчас вставало поздно — небо светлело чуть раньше полудня. И в последнее время активно падал снег.       В отличие от прошлого года Санеми заметил, что покров был гораздо обильнее. Не зря некоторые люди говорили о том, что нынче зима настанет раньше и будет гораздо холоднее, чем прошлая. А всё из‑за того, что кто‑то на западе страны увидел Юки‑онну* — на главной дороге в сторону города Ханагасуми.       Во время пребывания во дворце Санеми общался с Тенгеном — он как раз затронул эту тему. Тот сказал, что это всего лишь глупые слухи, потому что, когда он отправился туда проверить, никаких признаков присутствия потустороннего там не обнаружил. Пусть и не видел чего‑то человеческим глазом.       Он приехал во дворец с женами, поэтому на случай опасности ему хотелось убедиться, что им и его ребёнку ничего не угрожает. Но местные жители ближайшей деревни говорили, что кто‑то разгневал снежное «божество» и из‑за этого им приходится регулярно посещать часовни и подносить духу пода́ть, дабы она не злилась.       Санеми не считал это существо божеством — наоборот, потенциальной угрозой. И не он единственный так думал: были и другие люди, которые считали, что если встретят Юки‑онну, то живыми они вряд ли вернутся в свой тёплый дом — замёрзнут насмерть.       После того, что случилось в прошлом с его семьёй, он не был готов мириться с тем, что некоторые духи могут не относиться к чему‑то опасному. Демоны есть демоны. Им плевать на то, что в душе у человека и чем он живёт, им плевать на то, что ты — ребёнок с ужасным отцом. Демон не пощадил его маму и его младшеньких. А теперь и его брат жил с тем, чего не стоило давать жизни при его рождении.       — Кто заболел‑то? — спросил Санеми и ополоснул лезвие в миске с мутной водой.       — Генья забегал. Сказал, что Шинами нездоровится, поэтому попросил оказать ей первую помощь.       Услышав имя этой девушки — или же женщины, по мнению Санеми (поскольку она уже родила), — его обуяло недовольство. В отражении зеркала Канао заметила, как он закатил глаза. Плечи его вздымались от глубокого вздоха, а рука замерла рядом с подбородком.       Не переваривал он Шинами.       Для него она была подозрительной, и его не устраивал тот факт, что все вокруг вертятся вокруг неё. Он считал, что она плохо влияет на Гёмея: тот будто начал терять бдительность, нянчился с младенцем, который был ему никем, а главное — улыбался женщине, которую знает всего несколько месяцев. И не просто по‑дружески — с лаской и любовью.       — А‑а‑а… — скучающе произнёс он, продолжая бриться. — И что с ней?       — Пока не знаю. Генья сказал, что у неё высокая температура и она потеряла сознание. Поэтому я собираю всё необходимое. Думаю, что липовый отвар поможет ей снять жар.       Отбросив лезвие, Санеми тем самым заставил Канао вздрогнуть от неожиданности. Он утёр лицо мокрым полотенцем, стирая волоски с гладкой кожи.       — Санеми, а вы не пойдёте? — спросила Канао. — Господин Химеджима вроде как сегодня проводит тренировку для рекрутов, я думала, вы будете участвовать.       — Хах, тренировку? — усмехнувшись, он поднялся с пола, опираясь на колени, и стал убирать свои принадлежности для бритья. — Канао, при таких обстоятельствах никакой тренировки не будет. Я тебе гарантирую, что Гёмей уже, скорее всего, у себя дома, потому что его ненаглядная Шинами приболела.       Она наблюдала за тем, как он вытирает бритву и кладёт её в маленькую кожаную сумочку, затем берёт чашу и приоткрыв сёдзи, выливает воду во двор.       — Санеми, вы ревнуете? — внезапно спросила девочка, и Санеми замер.       — Я? С чего бы? — спросил он.       — Извините. Скорее не ревнуете, а завидуете? Это лишь моя догадка, не принимайте мои слова близко к сердцу.       — Не‑не‑не, продолжай. Если ты так думаешь, значит, на то есть причина.       — Ну… Сестрица рассказывала мне, что вы были влюблены в покойную Канаэ — её старшую сестру.       — И?       — Я просто подумала, что, может быть, вам завидно из‑за того, что у господина Химеджимы кто‑то появился.       Он не видел логики в её словах, хотя в них крылась толика правды. Из всех друзей самыми близкими для него были Гёмей и Обанай. Когда Обанай женился, они с Химеджимой остались теми, для кого близкие отношения были недостижимы.       Наверное, смерть Канаэ для Санеми осталась той самой раной, которая долго не затянется. Он ни в кого не влюблялся. Женщины, с которыми он потом был — всего на один раз, — не становились частью его жизни: он не поддерживал с ними никаких отношений. Полностью погрузился в работу и посвятил себя тому, чтобы тренировать новое поколение солдат в государственной армии.       Его друг Гёмей тем временем занимался духовным просвещением, время от времени принимая у себя рекрутов, которые желают стать сильными как морально, так и физически. Да, он принял под своё крыло его непутёвого младшего брата, но Санеми не отрекался от своего друга. По‑своему любил и переживал за него, хоть и был на несколько лет младше его. И вдруг Санеми узнаёт о какой‑то женщине — с ребёнком.       Все, с кем он когда‑то работал и вёл дружбу, жили своими жизнями, а он… остался один.       Вздохнув, Санеми расслабился и произнёс:       — Давай, топай. А то ты тянешь время здесь со мной. Врачи так не поступают.       Канао опомнилась, поправила сумку и поспешила выйти из кухни, но вдруг остановилась в дверном проёме.       — Санеми? — осторожно позвала она.       — Ась?       — Давайте, когда я вернусь, я заварю вам чай с боярышником. Или с ромашкой?       Глядя на девочку, Санеми размышлял над тем, как же она не похожа на свою старшую сестру. Не в плане внешности — они не кровные родственники, хотя он слышал, что бывали случаи, когда принятые сироты с возрастом приобретали черты своих опекунов.       Но сама Кочо Шинобу в такое не верила и, видно, не замечала, что лицо Канао и глаза имели небольшую схожесть с ней. Канао была спокойней своей сестрицы — во много раз. Умной и добродушной. Где‑то у неё могла проскочить та самая детская наивность.       Сейчас она видела в его движениях и словах напряжение, поэтому старалась сменить тему. Знала, что у Санеми характер вспыльчивый. Опять же, от сестрицы узнала и сама чувствовала это. Но не боялась — скорее волновалась, как бы не возникло проблем, пока генералы ждут письма из дворца.       Где‑то в глубине души Санеми тоже этого хотелось.       Он вздохнул, кивнул и сказал:       — Да. Было бы неплохо. Я таких чаёв давно не пил.       — Вас обрадует, если я скажу, что знаю, как заварить самый вкусный чай с боярышником по секрету сестрицы Канаэ? Меня сестрица Шинобу научила. Им рецепт от матушки достался.       Немного горькая, но лёгкая улыбка появилась на лице мужчины, когда он услышал такое предложение. Внутри даже что‑то кольнуло.       — Определённо.       

***

      Когда мокрая ткань легла на разгорячённый лоб, Шинами судорожно вздохнула и почувствовала приятную прохладу. Она проникала под кожу, заставляла закрывать глаза, но этого хватало ненадолго. Всё тело ломило от любого движения — будь то даже сгибание пальцев, — а при любой попытке поесть всё выходило обратно. Такого не случалось никогда — чтобы она находилась практически в предсмертном состоянии.       Последний раз она болела вместе с Микой, когда они только попали в дом Гёмея. Сейчас с малышкой было всё просто замечательно — по сравнению с её матерью, которая неизвестно как подхватила болезнь. У Шинами были подозрения, что она застудилась, когда около четырёх дней назад Аказа бросил её в реку, которая была далеко не тёплой.       Канао положила ей второй компресс, пахнущий травами, на лоб, но несчастная тряпочка не справлялась с жаром тела, который показался для девочки аномальным. Касаясь лба, шеи, рук, она чувствовала, как кожа Шинами буквально горит. И от этого Канао становилось страшно: она думала, что тут был случай, с которым она ни разу не сталкивалась, и в этот момент не было рядом старшей сестры.       — Госпожа Шинами… Вы уверены, что не стоит снова ехать в столицу? Или же обратиться к другому лекарю из нашей деревни? Недалеко от кузницы, где работает Генья, живёт неплохой доктор. Ну, по крайней мере, я так думаю — по разговорам других жителей, — Канао помогла Шинами приподняться и протянула ей чашу с отваром из цветков липы. Та едва могла поднять руки, чтобы взять чашу, поэтому девочка помогла ей и с этим.       — Неверно думаешь, Канао, — сказал Гёмей, прикрыв глаза. — Тот лекарь, в отличие от Кочо, берёт втридорога и порой использует в лечении некачественные лекарства. Зачастую у него водится просрочка — и тут кому повезёт, а кому станет хуже. Он — конкурент твоей сестры и порой пользуется тем, когда она уезжает в длительные поездки, ведь кроме неё хорошо вылечить человека мало кто может. А ты хоть и очень способна, но не слишком опытна в подобных случаях. Поэтому люди предпочитают пойти к другому «профессионалу», кто старше и имеет за плечами годы знаний. И именно поэтому я никому из местных докторов не доверяю, кроме Кочо.       — Тогда что же делать? Я думаю, что смогу сбить жар, но меня пугает его сила. Шинами, вас трясёт… Стало хуже?       — Н‑не… — просипела она и отпила из чаши отвар.       — Пожалуйста, говорите, как есть, это сейчас очень важно. Нам нужно понимать, стоит ли бить тревогу, — Канао отставила чашу в сторону и осторожно уложила голову Шинами на подушку.       — …У… у меня ломит спину… — сказала Шинами прерывисто. Хоть ей и сказали не утаивать своё состояние, но она преуменьшила. Она ясно чувствовала свой позвоночник внутри себя. Кость ломалась, щёлкала между позвонками с ноющей болью и уходила вниз, к тазу. Там, от самого копчика, вся боль распространялась и на внутренние органы — они горели и спазмировали. Пока что не слишком сильно, но игнорировать это было трудно.       Горло пересыхало ежеминутно, и приходилось часто сглатывать, дыхание спирало, а тело пробирала дрожь. К страху за своё состояние и чувству боли прибавлялась паника, что это не лечится или является чем‑то заразным.       Напротив Канао, по другую сторону от Шинами, сидел Гёмей, а за ним, в углу комнаты, сидели Генья с Микой, которая бренчала погремушками. Если это была какая‑то страшная болезнь, ей очень не хотелось, чтобы они все сидели вокруг неё. Она боялась, что умрёт. И от неё умрут другие.       — Я за Кочо, — твёрдо сказал Гёмей, подымаясь с пола.       Найдя в себе силы, Шинами ухватилась рукой за его штанину у самой щиколотки и прохрипела:       — Не… не оставляйте тут Мику… и Генью, и Канао… Если это какая‑то зараза, им тут не место…       — Госпожа Шинами, я обязана как врач остаться здесь и следить за вашим состоянием, — спокойно произнесла Канао.       — Не позволю… Уходи…       Генья забеспокоился. Он бегал глазами по присутствующим и сам не знал, что сказать.       Оказался он в доме наставника ещё с раннего утра. На другой стороне горы обосновался небольшой лагерь рекрутов, и Гёмей отправился туда организовывать недолгую групповую тренировку, в чём юноша, конечно же, желал поучаствовать. Поэтому в храме остались только Шинами и Мика, но они также собирались позже спуститься в деревню, чтобы поработать с Коюки.       Только вот когда Генья вошёл на кухню, девушка уже тогда показалась ему ужасно бледной. Она ходила по храму с Микой в переноске, подкладывала дрова в ирори и хозяйничала на кухне. Девочка у её груди отчего‑то куксилась, но Шинами была как в прострации: тихо поздоровалась, с трудом разговаривала и пошатывалась. И в один момент у неё подкосились ноги — она упала коленями на пол и накренилась вперёд, чуть не придавив собой малышку. Тогда Генья успел поймать её, но то, насколько горячей она была даже сквозь одежду, его напугало. Мика начала кричать и плакать, и тут он не знал, что ему было делать. Оставлять их в таком состоянии посреди кухни было опасно, а по своим чувствам ясновидца он не понимал, что происходило с организмом девушки. Он будто сгорал изнутри.       Пришлось рискнуть. Он волоком оттащил Шинами в угол комнаты, а Мике принёс корзинку и оставил её там, а сам выскочил на улицу. Его обувь чуть ли не терялась по дороге, пока он бежал по заснеженной тропинке, срезал сквозь рощу и спотыкался о кочки и пни. Тут он бы точно прошёл тренировку в беге на скорость, если не учитывать обстоятельства. Ему срочно нужно было найти наставника, а приближаясь к месту лагеря, он начал кричать — настолько сильно, чтобы тот его услышал.       — Шинами, ты не останешься здесь одна, — опустившись на одно колено, Гёмей нахмурился и коснулся разгорячённой щеки девушки. По сравнению с её температурой ладонь мужчины казалась ей холодной. — Я не могу рисковать.       — Я тоже не могу, — произнесла она, нахмурившись, и тут же пожалела об этом: мышцы лица свело. — Генья… Уходи с Микой к Коюки.       — Но, Шинами… — Генья поднялся с Микой на руках, чтобы чем‑то возразить, но его прервали.       — Генья, не глупи. Прошу, уходи. Немедленно. — На этот раз её голос прозвучал напряжённо. — И Канао забирай с собой.       — Я никуда не уйду, — настояла Канао на удивление спокойно. Сняв кусочек ткани со лба девушки, она смочила его в чаше с отваром и вернула на место.       — Гёмей… — Шинами обратилась к нему с мольбой, в надежде, что тот уведёт девочку отсюда. Но тот лишь провёл пальцем по её щеке.       Он не был врачом, но много чего понимал в болезнях. По внешнему виду оценить состояние человека он не мог — только по ощущениям и звукам. И, по его мнению, Шинами болела чем‑то непонятным для него: какого‑либо кашля она не издавала, но у неё ломило тело, и из‑за температуры оно отторгало пищу. Если прикоснуться к ладоням, сами они горячили, но кончики пальцев необычайно холодели.       Ситуация была сложной. Но Шинами могла быть права. Если это что‑то, представляющее угрозу окружающим, детям находиться здесь было не место. Была бы то обычная простуда — с этим можно было как‑то иметь дело, но тут Шинами была чересчур болезненной. И это его тревожило.       Однажды он сам столкнулся с лихорадкой. Она‑то и оставила его без кровных родственников и без зрения.       — Генья, — обратился Гёмей, наклонив голову в сторону юноши, — бери девочек и спускайтесь в деревню. Канао вернётся к себе, а ты отнеси Мику к Коюки, потом проси в конюшнях Тайчи и отправляйся в столицу. А я останусь здесь с Шинами.       — Господин Химеджима, не ведите себя опрометчиво! — сказала Канао и подскочила с места. — Шинами сейчас нужен врач. Я, пусть и недостаточно образованный лекарь, но моя сестра — мой учитель. Благодаря ей я так же могу помогать людям, я…       — Я знаю, как ты хочешь показаться значимой, Канао. Шинобу может гордиться тем, какое у тебя рвение помогать другим. Но давай соблюдать субординацию.       Девочка тут же притихла, осознав, что начала спорить с человеком, который был старше её в два раза. Но так и было — ей хотелось помочь. Старшая сестра была в больших зонах заражения, лечила слабых и больных. Канао мечтала стать таким же лекарем, на которого можно ровняться.       — Спасибо, дорогая, — большая ладонь легла ей на плечо, когда он с пониманием сказал, — вижу, Кочо и тебе привила чувство самоотверженности. Я ценю это. И благодарен за то, что ты пришла сюда. Буду ещё более признателен, если ты расскажешь мне, что стоит делать.       — Наставник, но если это что‑то заразное… Разве мы уже не являемся переносчиками? — с тревогой спросил Генья. — Сейчас мы в так называемой маленькой зоне заражения, и если спустимся в деревню, это может распространиться.       — Вот поэтому Канао должна это проконтролировать и в случае чего предотвратить первые симптомы.       Задумавшись, Канао взглянула на лежащую на полу Шинами: щёки её были красные, а с лица стекали капельки пота. Глаза были налитыми кровью от жара, но не выглядели остекленевшими, как у большинства больных, которых девочка наблюдала во время болезни. Других каких‑либо видимых симптомов она не видела — ни пятен, ни сыпи, и даже укусов. Насекомые все слегли в спячку, царапин и следов воздействия животных тоже не было. Значит, не бешенство. С таким она сталкивалась впервые.       Однажды сестра рассказала ей, что некоторые люди, подверженные стрессу и чрезвычайным нагрузкам на тело — рабочие или рабы — часто могли столкнуться с тем, что их организм не выдерживал: у них поднималась температура, и они могли слечь с горячкой. Шинами, по изложению Геньи и Гёмея, не так часто тренировалась, и сам мужчина не давал ей слишком тяжёлых заданий — в основном медитации, пробежки и техники ведения боя. А о тяжестях, стойках под водопадом и речи идти не могло.       — Хорошо, — сказала Канао, смирившись. Она заметила, как Шинами слабо улыбнулась ей, и хотела уж было что‑то сказать, но промолчала: видно, сил на разговоры не хватало. — Но если вам понадобится помощь, я сделаю всё, что смогу!       На словах Канао объяснила Гёмею, какие травы стоит заваривать для Шинами, чтобы хоть немного снижать температуру, ведь то, что она нашла в шкафах у него на кухне, было слабым жаропонижающим. Ей как можно чаще нужно было давать воду и делать компресс; также она порекомендовала делать растирания с рисовым уксусом, разведённым в холодной воде.       Мика снова начала кукситься, и это беспокоило Генью ещё больше. Если бы она осталась вместе с ним, а не у Коюки, он бы растерялся. Об уходе за малышами он не знал относительно ничего, но в детстве он видел, как мама пеленала братишек и как Шинами заботилась о Мике.       Малышку Гёмей укутал в тёплые распашонки и одеяльце, чтобы она не замёрзла по дороге, — а там уже подружка Шинами сама знает, что стоит делать. Он дал Генье мешочек с деньгами на дорогу и плату конюху за то, что держит Тайчи в своих стойлах.       Можно было обратиться в местное почтовое отделение: там у Гёмея ухаживали за вороном, который лично от него переносил письма во дворец или по другим знакомым адресатам. Но погода была нелётная: ещё с самого утра порошил мелкий снег и задувал ветер. Из‑за этого письмо могло затеряться вместе с птицей.       В деревне в том же отделении работала пара гонцов, но один из них ушёл в запой и не выходил из него с тех пор, как похоронил матушку. Зато человеком был честным и добрым, в отличие от своего коллеги, который вскрывал письма и брал дополнительную плату за срочность.       Так что Генья оставался для него единственным вариантом, и во дворец его пустят без особого труда, если на посту будет стража, которая запомнила его.       

***

      С тех пор как Шинами появилась в его доме, разнообразных пищевых добавок появилось гораздо больше, чем раньше. Рисовый уксус тоже имелся — он стоял в его кладовой на одной из полок, в самом углу, чтобы кошки случайно не спихнули его вниз. Перед уходом Канао помогла его найти. Не то чтобы Гёмей не смог его найти сам по запаху — у него на них была хорошая память. Просто для спокойствия девочки он доверился её помощи. И она оставила на кухне всё, что потребуется.       Открыв пробку стеклянной бутылочки, он поднёс её к носу, поводил ею из стороны в сторону, чтобы почувствовать сладковатый, нерезкий аромат. Он добавил уксуса совсем немного в чашу и залил его холодной водой.       Во времена его детства таких методов при борьбе с высокой температурой не существовало. Однажды Кочо довелось общаться с одним человеком, который приезжал к ним в стану по обмену опытом — заморским. Она описывала его внешность постоянным словом «необычный»: разрез глаз другой, цвет волос, который считался особой редкостью для них, но был постоянной генетической особенностью у него, и форма лица казалась другой. Лично с ним Гёмей не виделся, но узнал от подруги, что тот передал ей знания, применимые на практике, когда она попала в свою первую карантинную зону.       Когда Гёмей был ещё совсем мальчишкой, там, где он жил, была эпидемия кори. Отец, к сожалению, не пережил этой болезни, хоть и был таким же, как и он сейчас — высоким, крепким. Таким его помнил Гёмей до тех пор, пока не ослеп. Много детишек тогда мучились от этой заразы, и местный плотник с трудом успевал сколачивать деревянные маленькие ящики.       А в какой момент Гёмей ослеп, он и сам не успел понять. Просто проснулся в очередную ночь с ознобом, а вокруг была чернота. И не оттого, что на дворе была темень: было совсем ничего не видно. Ни очертаний маленькой комнатушки в доме, ни света из щелей и окон — не было ничего. Позже он слышал только голоса.       Смочив в чаше чистую тряпочку, он отжал её и поднёс к носу, чтобы ещё раз почувствовать этот запах и запомнить, как пахнет приготовленное средство для растирки. Оно было менее сладким, так как разведено с водой. И он очень надеялся, что это поможет унять жар у Шинами.       Он вернулся в комнату, поставил всё необходимое на пол и опустился перед девушкой.       — Шинами, — тихо произнёс он, наклонившись над её головой. Она дышала прерывисто.       — Я не сплю… — тихо сказала она и сглотнула. Казалось, что слюна во рту перестала выделяться, и было совсем сухо.       Гёмей дал ей воды, приподнимая её голову за затылок. Пила она жадно, несмотря на слабость, будто вся вода из её тела испарялась или выходила с по́том.       Пока она пила, он сказал:       — Мне нужно тебя растереть. Ты позволишь мне раздеть тебя?       Опустошив полный ковш, она облегчённо выдохнула, но казалось, что этого было недостаточно. Вскоре она снова попросит воды — в таком же количестве. Были бы силы и воля, она бы опустошила всю бочку на кухне — до того сильной была жажда.       — Это обязательно?.. — хрипло спросила она, глядя на него.       — Один из действенных иностранных способов. Я пройдусь только по самым нужным местам. Не волнуйся.       Если бы сейчас не эта ужасная лихорадка, которая сжигала её тело изнутри, возможно, она бы воспротивилась и засмущалась от мысли, что этот мужчина будет её трогать. Но сейчас ей было всё равно — лишь бы эти мучения закончились. Он не станет трогать её там, где не надо.       Слабо потянувшись рукой к поясу своего халата, она стала пытаться развязать его, но пальцы ныли и заставляли морщиться. Гёмей подложил свою ладонь ей под лопатки и помог приподняться; затем свободной рукой он сам развязал её халат и немного раскрыл его. Ткань была настолько мокрая, что её можно было выжимать.       — Попробуешь сесть? — спросил он.       Но когда она попыталась, тут же наклонилась спиной назад и захныкала, как маленький ребёнок.       — Больно… Не могу…       Он вздохнул. Как же ужасно было чувствовать, что он мало чем может помочь ей, и не знать, с чем борется её тело. Он осторожно стянул свободной рукой халат с её плеч до самого пояса, а потом подумал и решил совсем его убрать, чтобы потом дать Шинами чистую одежду.       Уложив Шинами обратно на футон, он смочил тряпочку в растворе, хорошенько отжал её и протёр её лоб и лицо. Судя по тому, как она шумно вздыхала и прижималась к его ладони с влажной тканью, она очень нуждалась в этой прохладе.       — С‑смелее… — сказала она, когда его рука нерешительно застыла на шее. Словно он не осмеливался без её дальнейшего разрешения спускаться ниже, пусть даже через ткань.       Тряпочку он смачивал после каждого участка тела, будто этим раствором он не только пытался унять горячку, но и умыть её от пота и мазей, которые наносила Канао. С шеи и затылка он спустился ниже — к ключицам, чувствуя, как аккуратно выпирают тонкие косточки.       — Можешь… поговорить со мной? — спросила Шинами, наблюдая, как его ладонь через тряпку накрывает её грудь.       «Такой сосредоточенный, — думала она. — Его даже не смущает, что перед ним обнажённая женщина».       — Береги силы, — он быстро, почти не касаясь пальцами, обтёр область груди. Снова окунул тряпку и спустился вниз. От приятного холода её животик дрогнул, и она вздохнула. — Хорошо?       — Не могу понять… До сих пор жарко…       — Думаю, лекарство подействует чуть позже. Оно ещё не впиталось.       Обработав туловище спереди и сзади, он мягко втирал раствор в её руки и ладони. Очень невинно он коснулся губами подмёрзших кончиков пальцев и продолжил свою работу. Шинами почувствовала, насколько тёплыми они были, но вот температуру его ладоней она различала слабо — словно жар не пропускал дальше.       Не думал он, что когда‑нибудь коснётся Шинами без одежды. До этого он набирался смелости, чтобы спросить разрешения потрогать её лицо. А тут он — хоть и сквозь ткань — ощущал то, что скромные девушки считали сокровенным, недоступным для мужчины, не являющегося законным супругом или любовником. И всё это — без каких‑либо порочных мыслей. Ему хотелось ей помочь, избавить её от мучений и спасти, а не искать в этом повода что‑то ощупать.       Последними были бёдра, икры и ступни. Гёмей принёс для Шинами сухой и чистый лёгкий халатик, чтобы в нём не было так жарко. Её бил не озноб — наоборот, было желание получить прохладу. Но открывать окна или сёдзи он побоялся: не хотел, чтобы она застудилась, потому что весь холод с улицы пойдёт по полу.       Он принёс ей ещё один ковш с водой. После того как она попила, он лёг рядом с ней и положил свою ладонь ей на талию.       — Сколько времени прошло? — слабо спросила она.       — Не больше двух часов. Генья вернётся ещё не скоро, — ответил он, поворачивая её к себе так, чтобы она легла на бок и прижалась к его телу. — Мы продержимся, не бойся.       От того, как его ладонь скользнула к пояснице, Шинами поморщилась. Это была не самая удачная поза для того, чтобы расслабиться и заснуть, но она боялась отстраниться: если потеряет его тепло и присутствие, то точно умрёт. Она будто держалась за чужую жизнь обеими руками, чтобы уберечь свою.       — Я ослепну?..       — Боишься этого?       — Да… о‑очень…       Он молча уткнулся лицом в её макушку и погладил по спине. Она до сих пор дрожала и постанывала от боли. У Гёмея защемило в сердце.       — Извини… — произнесла она, сжимая ткань его рубашки.       — Не стоит извиняться. Я понимаю. Никто не хочет лишиться того, без чего его жизнь становится ещё хуже. Видеть всё в ярких красках, наблюдать за тем, как растёт твоя дочь, и чувствовать, как в глаза приятно дует прохладный ветерок… Это здорово.       — Тебе этого не хватает?       Он покачал головой.       — Нет. Я живу хорошо. Мне не нужно зрение, чтобы чувствовать и слышать что‑то прекрасное. Говорят, что мои глаза потеряли цвет, и я не ощущаю ими ни жжения, ни холода.       — Вокруг только тьма?       — Нет. Силуэты, которые я рисую по памяти.       Несколько минут они просто молча лежали. Гёмей прислушивался к каждому вдоху и выдоху девушки, крепко обнимал и гладил свободной рукой её спутанные волосы.       Тайчи был быстрым конём: в прошлый раз Гёмей за короткий срок справился на нём до столицы, и он надеялся, что с Геньей будет так же. Может быть, если Кочо сама не поймёт по описанию симптомов, что с Шинами, то попросит поехать с ней Юширо, так как Тамаё точно не покинет дворец из‑за императора и кучи бумажной работы. Ему хотелось, чтобы ей поскорее стало легче, пусть снаружи это было не слишком хорошо заметно.       — У тебя красивые глаза… — прошептала Шинами в полусне, и Гёмей наклонил голову ближе, чтобы лучше её расслышать. — Они словно туман над рекой — такой молочный и загадочный… Я бы хотела в нём спрятаться.       Его губы мягко коснулись её виска, когда она застонала от очередного спазма чуть ниже поясницы, там позвоночник будто отделялся от тела и возвращался на место с ноющим чувством.       — Спасибо, Шинами. Мне ещё никто такого не говорил.       — А зря… Это правда.       Это было чудом, что ей удалось прикрыть глаза хоть ненадолго. Он надеялся, что она сможет поспать, пока лекарство действует. А он будет следить и шептать над ней молитвы, просить у незримых и далёких пощады для её и без того раненой души.       

***

      Жар не уходил, но стал чуть слабее. Сон был беспокойным, и Шинами каждый раз вздрагивала и просыпалась — то от боли, то чтобы найти Гёмея. Он был рядом, не отпускал её ни на минуту и нашёптывал что‑то приятное или ободряющее. Тянулся ей за водой, если на то была нужда, касался губами лба, чтобы проверить температуру. Порой он напевал какую‑то колыбельную — или это была тихая молитва, — и Шинами, чувствуя себя в безопасности, снова проваливалась в сон.       Неизвестно, в какой раз она проснулась, но тогда она больше не чувствовала рядом с собой его крупное тело. С трудом разлепляя глаза, она его не увидела и нащупала ладонью пустое место рядом с собой на футоне. Словно слепой котёнок, она искала его и думала, что ей всё это снится: что он никуда не ушёл и сейчас рядом с ней, просто лихорадка стала сильнее, и она не может найти его тепло.       Шинами попробовала перевернуться на спину. И когда она это сделала, тут же погрузилась во мрак. Но она могла слышать, что происходит вокруг. Сначала было очень тихо, но в одной из комнат храма — вероятнее всего, в главном зале — был слышен приглушённый голос. А потом рядом раздался шорох, и в комнате повеяло холодом: кто‑то открыл сёдзи, — вероятно, снаружи, потому что шаги Гёмея изнутри трудно было не расслышать.       Открыв глаза и присмотревшись сквозь пелену, она заметила над своей головой чей‑то силуэт. Это был не Гёмей. Волосатая светлая морда смотрела ей в лицо, лёгкое дыхание касалось кожи, а странное урчание отдавалось с обеих сторон. Она надеялась, что это были не галлюцинации: перед ней был кот, и довольно знакомый. Огненная пара глаз смотрела на неё не шевелясь, а рот этого существа будто расплывался в улыбке.       Шинами пару раз моргнула — и снова та же пелена. Но теперь, более‑менее чётко, она различила очертания человеческого лица: светлая кожа с звериными чертами и те же яркие глаза нависали над ней, но больше не улыбались. Мокрый нос коснулся виска, а шерсть с подбородка пощекотала её кожу, когда этот некто прошептал:       — Спи, Шинами… Смотри.       «Куда? Куда смотреть?..» — думала она, снова провалившись в беспокойный сон.       

***

      Стрела мимолётно пронеслась и вонзилась в тело солдата, пытавшегося подобраться к нему со спины. В тот же момент Хакуджи замахнулся на лежачего и, для убедительности, что этот человек умрёт, добил его пару раз кулаками.       Даже на войне он любил действовать в рукопашном бою и редко использовал катану, которую ему дали для нападения и самозащиты. Глупо: ведь он и обращаться с ней толком не умел. Для него металлическое лезвие могло затупиться в любой момент или сломаться, а старые добрые кулаки никогда не подводили. Костяшки сбивались в кровь, но кости оставались целыми и крепкими. Хакуджи не помнил, когда в последний раз ломал себе конечности — наверное, никогда. И был этим горд: вся внутренняя сила таилась в костях и мышцах. Он так почти год войны прошёл, убивая руками своих врагов.       Вот и сейчас, когда их отряд бился с солдатами другой страны, Хакуджи мог показать всем, на что способно его тело. Только сейчас было не до хвастовства. Да и до этого никто из сослуживцев не особо ценил, насколько он был силён, несмотря на молодой возраст.       Его товарищи — отморозки, уголовники, которых заставили идти на войну, лишь бы избежать смертной казни. Каждый выживал как мог. Бывали случаи, когда преступники могли начать бой не на жизнь, а насмерть, если кто‑то кому‑то был неугоден или казался слабым. Для таких, как они, даже сформировали отдельные войска и контролировали, чтобы никто не смог сбежать и затеряться в зонах боевых действий.       Хакуджи никто не трогал — побаивались. Как раз из‑за того, что он перебил целый клан. Его относили к тем, кого боялись даже свои, кого стоило обходить стороной, потому что он мог голыми руками забить человека до смерти. Но сам он не относил себя к таким.       — Держать позицию! — громкий голос, раздавшийся сквозь крики и взрывы пороховых бочек, привлёк его внимание, пока он пробирался к своим товарищам.       Сегодня его сборищу отбросов повезло: они напали на имперский отряд Фуджи, да ещё и под командованием генерала. Высокий светловолосый мужчина с огнём в глазах, верхом на белой кобыле, шёл в наступление вместе со своими солдатами. Он сёк головы его товарищам и не подпускал к себе и своим подчинённым.       Они были на юго‑западной стороне, на пограничье государства Фуджи и Сейги, где протекала река и разрастались леса пихты и сосен. Река протекала внизу, пока они сражались друг с другом у обрыва рядом с лесной чащей. Отряд Сейги специально отгонял солдат из Фуджи, чтобы те падали вниз при каждом удобном случае, но пока выходило так, что все отморозки, напоровшиеся на катаны и камни, летели в реку — холодную и быструю.       Самое забавное, что заметил Хакуджи, — это то, что вся их бойня была сравнима с игрой в сёги*: хоть генерал и старался отражать атаки противников, время от времени защищая своих солдат, они тем же самым защищали своего руководителя. Словно пешки, закрывающие короля от того, чтобы ему не поставили мат.       Когда очередной солдат заметил Хакуджи и в попытке подобраться ближе к лошади замахнулся на него катаной, тот поставил блок своим клинком, пнул человека и всадил ему холодное железо между доспехов в зоне рёбер. Главное — найти уязвимое место, а у того как раз развязался нагрудник.       Его план мог обернуться проигрышем, учитывая, что он не был слишком высок ростом и его могла затоптать лошадь, но попытаться стоило. Подобраться ближе сквозь всю эту толчею, снять с пояса арбалет и выстрелить в кобылу. Если она повалится, появится возможность ему или товарищам прикончить того, от кого зависят солдаты вражеского государства.       — НАЗАД-НАЗАД! — чей‑то крик приказал к действию, когда в сторону Хакуджи покатилась пара горящих пороховых бочек.       — Твою мать! — выругался он и побежал наугад.       Он не смотрел по сторонам — просто, как и все солдаты, что вражеские, что из Сейги, бежал от взрыва. Слишком близко раздалось ржание лошади: она встала перед ним на дыбы, а её наездник сильно тянул её за узду и старался отвести от угрозы. Как же был сладок шанс оказаться так близко к генералу, но внезапный взрыв решил всё за всех.       Пыль и грязь вздымались клубами, попадали в глаза и били камнями по телу. Они толкали его спиной назад, и вдруг земля начала уходить из‑под ног. Тот участок, на котором они вели своё сражение, начал обваливаться — вместе с солдатами обеих сторон, с деревьями и их вооружением.       Хор криков и всплесков слышался со всех сторон до тех пор, пока Хакуджи с силой не ударился головой о воду. Но до дна он не достал, хотя доспехи тянули его вниз и едва не мешали оказаться на воздухе. Его кружило, мотало под водой, уши забивало — и где‑то сверху замолкли голоса и лошадиное ржание.       Один раз в него врезался какой‑то солдат, но он исчез так же быстро, как и появился — вероятно, уже мёртвый.       И когда ему удалось выбраться на поверхность, сильная волна хлестнула по лицу. Вода снова затекла в нос и горло, вызывая неприятное жжение и выкачивая из груди воздух. Он барахтался, старался противостоять буйной реке и остаться в живых.       Хакуджи не хотел умирать вот так — не тогда, когда дома его ждёт любимая Коюки. Он обещал ей, что выживет и вернётся, что не оставит её совсем одну.       Когда появлялась возможность, он цеплялся руками за камни, но руки соскальзывали с них, и он стремился дальше. Река толкала его из стороны в сторону — могла ударить о каменное дно, могла подбросить. Она, словно хищник, игралась со своей жертвой до тех пор, пока та не испустит дух. И Хакуджи был не единственным: кого‑то река успела поглотить, а кто‑то, так же как и он, боролся за жизнь.       Проплывая мимо бревна, вставшего между двух камней, он схватился руками за ветку и постарался подтянуться. Он рассчитывал на свои кости, на своё тело — что они не дадут ему захлебнуться и быть поглощённым этой опасной холодной рекой.       Он тяжело задышал: руки немели, но он изо всех сил держался. Вода с кровью стекала ему в глаза, пытаясь замылить взгляд на происходящее вокруг. Он до сих пор слышал крики людей, и с каждой секундой они затихали, оставляя лишь шум воды.       — Гх… — попытавшись подтянуться, он безуспешно быстро задышал. Бревно стояло крепко, но долго он тут не протянет. Ему стоило беречь силы: спуск по реке предстоял долгий, а берег был далеко. Он не мог коснуться дна, чтобы просто встать.       Мимо него проплыло чёрное пятно, напоминающее шлем. А следом за ним на горизонте появилось человеческое тело. Проследив за ним взглядом, Хакуджи узнал в лице бессознательного мужчины генерала Фуджи и тут же ухватил его за шиворот. Бревно издало скрип, но осталось неподвижным — только теперь Хакуджи стало ещё тяжелее держаться.       Он морщился, смотрел на генерала и думал. Вот он схватил его — но для чего? Чувствовал, что этот человек для чего‑то ему нужен, но голова была забита не тем. Стоило понять, как теперь вместе с ним выбраться из этой ситуации.       Его «груз» покачивался на волнах, волосы трепались, как водоросли, и тот, казалось, вообще не подавал каких‑либо признаков жизни.       Потянув его на себя, он почувствовал, как разгорячились мышцы плеч и рук под кожей. Не оттого, что тело в защите от холода начало разогреваться: Хакуджи думал, что сейчас у него совсем отвалится рука. Она перенапряглась настолько, что ещё чуть‑чуть — и она оторвётся сама собой. Парень зарычал, но дальше рисковать не стал и разогнул руку.       Глаза быстро осматривались — плещущаяся вода мешала что‑либо рассмотреть. Остался только один вариант.       «Сука… Боги, помогите мне…»       Отпустив бревно, он тут же прижал к себе генерала и устремился вниз по течению. С каждым метром дно становилось всё ближе, доспехи, руки и голова царапались о камни.       Хакуджи так просто не сдастся перед рекой, пусть она и относилась к нему жестоко. Будет бить — так он привык к боли; будет заливать воду в уши — ему и в повседневной жизни много людей её «вливали».       Внезапно течение резко замедлилось. Река расширялась. Хакуджи собрал последние силы, работая ногами и свободной рукой, и направил их обоих к берегу.       Выбраться на сушу оказалось труднее, чем он думал. Доспехи тянули вниз, мышцы дрожали от перенапряжения, а перед глазами то и дело темнело. Но он упрямо полз вперёд, пока наконец не почувствовал под собой твёрдую землю.       Ноги казались ватными, поэтому при попытке встать Хакуджи упал коленями вниз. Твёрдые камни впились в кожу и отдали по костям неприятный импульс боли. Река хлестала бессознательного генерала по лицу, но даже это не помогло ему прийти в себя.       «Нахлебался воды. Скорее всего, сдох», — подумал парень и вздохнул.       Он ползком начал выбираться из воды, волоча за собой свой «тяжкий груз». Доспехи прибавляли веса, из‑за этого и сам генерал становился ещё тяжелее, и Хакуджи заметно ослаб. Хотелось раздеться, сбросить с себя железный панцирь и упасть навзничь на щебёночный берег.       — Ух, — потянув в последний раз, он упал спиной назад, оставив генерала лежать у его ног. — Чем же вас там кормят?..       Долго так валяться не стоило: солнце ещё стояло высоко в небе, а ему нужно было придумать, что теперь делать дальше. Снять с себя доспехи, немного обсохнуть и заодно проверить, жив ли человек, что бездвижно валялся где‑то внизу. Он подтянулся — упал назад. Затем снова постарался сесть и почувствовал лёгкое головокружение. Виски запульсировали, к горлу подкатило чувство тошноты. Неплохо так река его прокатила.       Хакуджи встал на четвереньки и подполз к генералу. Прислонил голову к его груди — не дышал, но сердце вроде как ещё билось. Либо это был пульс Хакуджи, который не давал мыслить ясно.       С одной стороны, вода сама сделала своё дело. Армия Фуджи лишилась одного из лучших своих людей благодаря тому, что он захлебнулся в реке. Но с другой — было бы неплохо, если бы Хакуджи привёл его в один из их аванпостов живым. Там уж с ним сделают что захотят: побьют немного, поиздеваются, а там, гляди, и до мучительной смерти будет недалеко.       «…Откуда в тебе такая кровожадность, Хакуджи?» — осознав порочность своих мыслей, он тряхнул головой, от чего почувствовал сильную боль. Зато таким образом наказал себя.       Тошнота снова подступила к горлу, а во рту почувствовался кисловатый привкус. Он часто задышал и постарался сдержать порыв рвоты. Когда ему полегчало, раскрыл пальцами рот молодому генералу и старался при солнечном свете разглядеть, не успел ли этот жмурик перехватить водорослей и тины в реке. Чистый. Затем уложил его ровно на спину, развязал ему нагрудный доспех и запрокинул голову. В одном темпе он начал надавливать ему ладонями на грудь.       — Давай же! — сказал он и зажал парню нос. Он прижался к его губам, вдыхая в него воздух. Поморщился и продолжил надавливать на грудь.       Спустя несколько секунд генерал закашлялся, выплевывая из себя воду. Он хрипло задышал, а потом закашлялся сильнее. Хакуджи наблюдал за ним и думал, как бы того собственными лёгкими не стошнило.       Уже не в силах больше терпеть, он упал рядом с молодым мужчиной, и мышцы начали каменеть. Ему хотелось всего на минутку прикрыть глаза, но позже веки совсем не слушались, не хотели открываться. Его спутник сипел, сбито дышал, словно забыл, как это делать. А потом Хакуджи совсем перестал что‑либо слышать. Потому что держаться в сознании было уже не в его власти.       

***

      Очнувшись, Хакуджи сразу почувствовал скованность в зоне плеч и запястий. Словно не по реке сплавлялся, а всю ночь таскал на себе брёвна. Голова болела и будто бы была в тепле.       Галька под ним заскрипела, когда он со стоном пошевелился. А когда открыл глаза, была уже ночь. Рядом шумела река, небо было тёмным и чистым, полным звёзд. Тёплый свет пламени освещал небольшую территорию на берегу.       Его смутила мысль о том, откуда взялся костёр, но потом до него потихоньку дошло, что, возможно, спасённый им генерал пришёл в себя. И сейчас ходил где‑то неподалёку — так как в поле зрения Хакуджи его видно не было.       Огонь съедал хворост, ветки трещали, и вверх вздымались маленькие искорки. Рядом лежал доспех и одежда, которая надевалась под него. Шлем, увы, унесло течением.       С тихим мычанием он попытался перевернуться. Вдруг до его ушей дошёл близкий свист, и в ту же секунду он почувствовал острый кончик лезвия на своей коже. Прямо в месте сонной артерии, там, где размеренно бился пульс.       — Тебе лучше не делать глупостей, — знакомый мужской голос раздался над ним.       Когда Хакуджи перевёл взгляд наверх, он увидел, как на него смотрит генерал. Его распущенные волосы ниспадали с плеч, а густые чёрные брови хмурились, заглушая яркость красноватых глаз. Раздет он был по пояс и стоял босыми ногами на холодной гальке. В некоторых местах на этом молодом теле виднелись полоски и пятна от шрамов, а плечи были усыпаны коричневыми крапинками. Очень необычными — Хакуджи в первый раз видел такую особенность кожи.       Вздохнув, он понял свою ошибку: вырубился и забыл обезоружить этого человека на случай, если тот захочет его убить. Не подумал, что тот сможет хоть как‑то активно двигаться после такого опасного сплава по холодной реке. А вот он — стоял почти не помятый, разве что было несколько ссадин.       Катана чуть ли не впивалась ему в шею.       «А следовало бы её выкинуть в реку…» — подумал Хакуджи.       — Слышал, что лежачих не бьют? — сказал он и пошевелил руками. — Чего?       Связан. Вот отчего ему было так тяжело двигаться — дело было даже не в усталости.       — Это на случай, если решишь напасть на меня, — сказал генерал, слегка надавливая на катану.       Капля крови скатилась по шее на холодные камни, следом за ней упала следующая. И если генерал так продолжит, то перережет ему сонную артерию — и пиши пропало.       — Вот так ты относишься к тем, кто тебя спас, урод?! — прорычал сквозь зубы Хакуджи, гневно глядя на него.       Молодой мужчина смотрел на него молча, словно оценивал дальнейшие действия, думал, как ему поступить. Под его ногами сейчас был человек, который носил форму враждующей страны, и он считал, что от него можно было ожидать всего что угодно.       Но факт оставался фактом: он спас его, несмотря на их положение. И вопрос «почему?» подогревал любопытство.       — Как тебя зовут, солдат?       — Хакуджи.       Недолго думая, генерал убрал катану в ножны и присел на корточки. Он помог парню принять сидячее положение и сказал:       — Ренгоку Кёдзиро, пламенный генерал Южного фронта.       — …Как официально. Петух.       — Ай‑яй‑яй, а вот обзываться не надо. Не забывай, я тут единственный, кто с оружием.       Кёдзиро улыбнулся, и в этом выражении лица Хакуджи искал какую‑то параллель между тем, что было минуту назад. Улыбался этот человек необычно дружелюбно, но с каплей издевки — потому что не он сейчас был связан.       Руки генерала потянулись к его лицу, и Хакуджи, как дикий зверёк, резко дёрнулся назад, чуть не свалившись на камни. В голове щёлкнуло, и он зашипел.       — Тихо‑тихо ты, дурачина, — Кёдзиро поддержал его за плечо и коснулся лба. — У тебя, скорее всего, трещина в черепушке. Лучше не болтай так головой, если не хочешь, чтобы мозги вместе с кровью наружу вытекли.       Тёплые пальцы осторожно провели по импровизированной повязке вокруг лба Хакуджи. Она достаточно пропиталась кровью, и её требовалось сменить, но, увы, в данной ситуации они были ограничены в ресурсах. Кёдзиро пришлось пожертвовать рукавами своей рубахи — наверное, совесть не позволила оставить этого парня умирать.       — Почему ты не убил меня сразу? — спросил Хакуджи, глядя на Кёдзиро с подозрением, когда тот немного ослабил узлы, чтобы взглянуть на рану.       — Сам же сказал: ты спас мою жизнь. И я сохранил твою. Правда, не знаю, надолго ли. Ты теперь мой пленник. С рассветом я поведу тебя на заставу, там уже я приму решение, что с тобой делать.       Мысль о плене парня никак не обрадовала. Ему в принципе мало что нравилось: война, служба бок о бок с преступниками, находиться далеко от дома. А тут ещё этот генерал начинает качать права просто потому, что связал его шнурками от доспехов и оставил без выбора.       — Я наблюдал за каждым солдатом во время нашего боя, — продолжал Кёдзиро. — Ты был не исключением. Воин, который мог кулаками положить на обе лопатки моих людей. Поэтому мне пришлось обезвредить тебя, связав только руки. Не знаю, что с ногами, но я не уверен, что только ими ты сможешь что‑то сделать. Тем более ты должен как‑то ходить, верно?       Ещё как. У Хакуджи не было его катаны. При выходе на берег её у него не было, а значит, та потерялась во время взрыва либо её унесла река.       Ногами бить он тоже мог, вот только это выглядело немного нечестно. Ему не хотелось признавать, что у Кёдзиро было гораздо больше шансов уложить его на обе лопатки — руки‑то у него свободны и катану тот при себе сохранил. Не хотелось рисковать. Тут дело было даже не в трусости, а в рассуждениях самого солдата не потерять жизнь, если он вдруг решит ввязаться в драку с тем, кого вытащил из реки. Если Кёдзиро не убил сейчас, не значит, что он не в праве передумать. Сделает всё быстро и без мучений.       Если его приведут на заставу, возможно, оттуда живым он больше не выберется.       — Решение, да? — усмехнулся Хакуджи. — Раз ты не убил меня сейчас, не думаешь ли ты, что стоит и в дальнейшем позволить мне волочить своё жалкое существование на этой земле?       Недолго помолчав, Кёдзиро улыбнулся и ответил чуть тише:       — А я посмотрю на твоё поведение. Понравишься мне — так уж и быть, исполню твою волю.       

***

      Путь предстоял неблизкий. Никакой карты при себе у них не было, поэтому Кёдзиро приходилось ориентироваться по местности — примечательным деталям в окружении. Он помнил, что его войско пришло с другого берега, а сама застава находилась в трёх днях пути на лошади. Лошади не было. И лодки тоже. Шансов на преодоление такого большого пути без особых трудностей было мало.       А если ещё учитывать, что его пленник был связанным бандитом с пробитой головой и у них не было припасов, то всё стремилось к нулю. Вернее, к одной десятой, потому что Кёдзиро так просто сдаваться не хотел, а ждать чьей‑либо помощи было бессмысленно.       Как только солнце поднялось из‑за горизонта, он оделся, затянул ремень с катаной на поясе и разбудил задремавшего Хакуджи. Тот выглядел очень недовольным, и Кёдзиро понимал почему: он проспал всего несколько часов. Но главное было то, что он был не в том положении, чтобы сбегать.       С ним генералу пришлось долго идти вдоль берега и искать мелководье либо ближайшую рыбацкую пристань, где он мог попросить лодку. Денег при нём не было, а пользоваться своим положением было не совсем в его духе, по этому поводу он переживал.       По гальке Хакуджи шагал неуклюже, запинался и порой стонал от боли в голове. А когда Кёдзиро тянул его на себя, чтобы тот не упал лицом вниз, как мальчугана, тот начинал бухтеть и возмущаться. Пленник, однако, ему достался с характером. Но не набрасывался — на том он был благодарен.       Место, где река стала ещё уже и каменистое дно было видно ещё больше, они нашли не скоро. Как предполагал Хакуджи, примерно через два часа. И это были самые мучительные часы в его жизни, потому что такой язык, как у этого генерала, стоило ещё поискать.       Давно он не встречал таких людей, которые могли болтать без перерыва о всякой дребедени, а потом затихать на несколько минут, будто они всё время шли в молчании и ничего не было. О себе Кёдзиро ничего не рассказывал, так же как и о семье и службе. В основном — о еде и выпивке.       А всё началось с фразы: «Надо найти, чем можно перекусить!». И полетела душа в рай. Этот парень размышлял, можно ли будет в этой реке наловить рыбы, и следом завёл разговор о том, какую вкусную запечённую рыбу он ел в столице в одном уличном ресторанчике.       Потом он оставил Хакуджи на берегу у леса и решил проверить, сможет ли он кого‑нибудь поймать. При этом он не переставал болтать. И, по мнению Хакуджи, он приплёл неинтересный рассказ о том, как один из его товарищей, будучи слепцом, мог одной рукой и без особых усилий поймать в реке целого сома.       Так он ничего и не поймал.       «Конечно, своими разговорами всю рыбу распугал, идиот», — думал Хакуджи, следуя за ним дальше. А есть хотелось ещё больше.       На мелководье они прошли через реку по камням. Один раз Кёдзиро чуть не упал в воду, тогда как Хакуджи шёл уверенно, сохраняя равновесие. А ведь он не был мечником, и ему даже польстило, что смог пройти, ни разу не сбившись, не хуже хваленого генерала. Тем более его одежда относительно недавно высохла — Кёдзиро ведь не подумал, что его пленник всё время был в сырой одежде с доспехами, пока он спокойно смог высушить самого себя.       Когда они оказались на другом берегу, Кёдзиро повёл Хакуджи за собой в густой лес.       Им повезло, что сейчас было лето, поэтому припасы можно было найти где угодно. Только Хакуджи опять оставался в стороне.       

***

      Так прошло двое суток. Нудных суток, показавшихся для Хакуджи испытанием не хуже, чем выбираться из опасной реки или выживать в дикой местности.       С последним проблем не возникало: Кёдзиро активно передвигался по лесу в поисках каких‑нибудь кореньев, орехов или грибов и собирал их в кулёк из листа лопуха.       Теперь Хакуджи, кажется, понимал, почему среди его сослуживцев шли слухи о том, что этот генерал был «пламенным». Потому что запала в нём было хоть отбавляй. С виду он мог казаться серьёзным, но в нём буквально горел какой‑то огонь, который разжигал его энтузиазм и энергичность. Его даже не смущало то, что с ним шёл какой‑то солдат‑бандит из враждующего государства, который всю дорогу предпочитал молчать или кидать жёсткие замечания в адрес Кёдзиро.       Один раз Хакуджи чуть не откусил Кёдзиро пальцы, когда тот хотел покормить своего пленника с рук ягодами. И вот в очередной вечер привала молодой генерал решил пойти на риск.       — Я очень надеюсь на то, что ты не решишь сбежать, — сказал Кёдзиро, присев за спиной у Хакуджи. — Ибо я боюсь остаться без руки.       — Так ты корми меня нормальной едой, придурок! Тебе катана на что? Ты за всё время только одного зайца в капкан поймать смог, и то — пока я тебе не подсказал, как его сделать, — с недовольством ответил Хакуджи. — И мне надоело, что ты постоянно даёшь мне всякую дребедень с рук. Я тебе что, собака?       — Судя по тому, как ты сейчас лаешь и порой кусаешься, — да, ты собака.       — Я тебе сейчас глаз высосу…       Посмеявшись, Кёдзиро ослабил путы.       И тут, ко всему этому аду, солдат почувствовал, как заныли руки. Он с трудом смог развести их в стороны и почувствовать долгожданное облегчение. Но что было ещё хуже, так это то, что родной силы в конечностях не было — они тряслись и будто атрофировались, не желали двигаться.       Значит, с желанием поесть со своих рук и нормально сходить по делам без посторонней помощи пока стоит повременить. Последнее его ужасно стыдило. Спасибо хоть, Кёдзиро не оставлял его ходить под себя. К счастью или к ужасу, но Хакуджи пока приспичило только отлить, а не сходить по ещё большим делам.       — Ой, бля… — заскулил солдат, стараясь размять руки. Он сгибал и разгибал их, морщился от боли.       Куда ж он теперь сбежит? Кёдзиро устроил ему настоящую пытку и буквально на некоторое время лишил его главного преимущества своего тела — рук. В драку с генералом он теперь уж точно не полезет.       — Осваивайся, а я пока нам костерок соображу, — усмехнулся Кёдзиро.       Он ухватился за задние лапы тушки зайца, снял его с привязи на поясе и стал собирать с земли ветки.       С тяжёлым вздохом Хакуджи сосредоточился на своих конечностях. В пальцах щёлкало, мышцы были как натянутые струны у сямисэна. Он старался не думать о плохом и надеялся, что скоро всё придёт в норму. Тогда‑то он и поквитается с Кёдзиро за то, что тот не ослаблял путы хотя бы на пять минут.       Когда из опавших веток была сооружена небольшая кучка, Кёдзиро взял немного сухой листвы и травы, палку и начал растирать их о кору. Появилась тонкая ниточка дыма, а следом — маленький огонёк. Не зря отец рассказывал, что в их роду с этой стихией они были на одной волне.       — Ну, сегодня‑то мы точно более‑менее нормально поедим, — подняв мёртвого зайца с земли, молодой генерал достал из ножен катану.       Короткий клинок, к сожалению, был потерян в реке. Он не был так хорошо зафиксирован на поясе, как катана. Поэтому придётся постараться, чтобы не напортачить. Катаной он впервые в жизни разделывал дичь. Его товарищи вообще могли бриться лезвием катаны — хоть это было и не одно и то же, — но Кёдзиро был уверен, что справится.       — Надеюсь, всё мясо не останется на шкуре, — пробубнил Хакуджи, потирая свои запястья.       Генерал на удивление быстро и аккуратно разделал маленькую тушку. Не обошлось и без пары порезов на пальцах, но это того стоило. Поискав прочные веточки, он срезал мясо с костей и маленькими кусочками насадил их вместе с грибами. Дальше пришлось обжаривать, держа импровизированные шампуры в руках. Зато наконец‑то нормально поедят.       Он знатно постарался, сделав посреди леса маленький капкан на зайца. Не без помощи Хакуджи, конечно. Тот явно что‑то соображал в охоте и спокойно подсказывал Кёдзиро, как лучше сделать. Руки у него стали стёртыми до ссадин, а под ногтями забилась грязь, пока он выкапывал для капкана глубокую ямку и маскировал её ветками и травой.       Готовил Кёдзиро в тишине, но Хакуджи точно знал, что скоро он выпалит что‑то бредовое.       «Если успею размять кулаки, надеюсь, смогу ему треснуть, если снова начнёт пытаться завести со мной диалог…» — думал Хакуджи и шмыгнул носом. Появившийся запах от мяса, увы, учуять он не смог. Застудился немного, поэтому ноздри закладывало, и иногда текли сопли. А об наплечники нормально не вытрешься.       Когда на шашлычках появилась корочка, Кёдзиро пригляделся и протянул один своему пленнику.       — На, горячее сырым не бывает, — сказал он, улыбаясь. — Поешь, а то уже начинаю переживать, что до заставы ты живым не дойдёшь.       — Да что ты… — с язвительностью ответил Хакуджи и потянулся трясущейся рукой к еде. Благо руки могут что‑то держать — это казалось ему хорошим знаком.       Они сидели в паре метров друг от друга, и пока никто не решался пробовать приготовленное. Лишь молча смотрели на веточки и ждали.       — Я так понимаю, мы думаем, кто первый траванётся, да? — спросил Хакуджи. — Надеюсь, ты не смазал мой кусок соком какой‑нибудь ядовитой травы? Чтобы у меня кишки все внутри сгнили.       — Хах! И в мыслях не было. С чего такие мысли?       — Мы так‑то враги, не забыл?       — А… Ну да, но у меня ничего такого в голову не приходило. Если бы тогда мои руки были бы в этом соке — я мог и себя отравить. Ближайшую реку мы с тобой видели ещё утром. Как я руки помою?       — Логично…       Вздохнув, Кёдзиро решил попробовать первым. Он сделал маленький укус. Оказалось неплохо: мясо прожарилось, вот только жевать его было трудно. Глядя на него, Хакуджи тоже присоединился. Кто знает? Может, сейчас это был его последний нормальный ужин перед тем, как они придут к пункту назначения. Гарантий на то, что Кёдзиро оставит его в живых, не было. Либо же его, как солдата Сейги, будут пытать и добывать всё, что он мог знать.       — А ты как на фронте оказался? — вдруг спросил молодой генерал, откусывая кусочек гриба со своей палочки. — Тоже съедобно. — Призвали? Или добровольцем пошёл?       На мгновение Хакуджи остановился. Кёдзиро заметил, как его спутник поменялся в лице: он нахмурился и о чём‑то думал.       — У меня не было выбора, — наконец сказал парень. Он отвёл свою веточку в сторону и засмотрелся на пламя костра.       — М?       Не хотелось Хакуджи делиться с ним «о наболевшем». Ситуации, в которой он сейчас был, это не изменит. И от этого в нём закипал гнев.       — Я преступник. А в Сейги ты либо идёшь на войну, либо тебя казнят. У меня невеста на родине, которой я сейчас очень нужен, и я сражаюсь только ради того, чтобы поскорее вернуться к ней. Мне дадут помилование, если мы победим в этой войне. Либо если как‑то выслужусь перед начальством. Поэтому не думай, что я тогда спас тебя из реки по доброй воле. Я хотел сдать тебя своим, чтобы меня отпустили домой.       Между ними нависло молчание. Кёдзиро перестал есть свой шашлычок, глядя на Хакуджи. Он хотел что‑то сказать, но тот продолжил:       — Мне даже не дают писать ей письма. Говорят, чтобы я не давал ей ложных надежд, ведь меня могут вернуть домой в льняном мешке либо же закопать в общей яме с такими же отморозками. Маньяками и безумцами.       Свою порцию Хакуджи съел только наполовину. Остальное даже в горло не лезло, хотя до этого он был голодным как зверь. Поэтому он откинул ветку ближе к костру и задумался.       «Глупый… Мог бы и на потом оставить. Такое добро пропадает!» — подумал Кёдзиро.       — А… За что тебя собирались казнить? — спросил он у Хакуджи, не глядя на него.       — Целый клан перебил. За то, что они моего тестя отравили.       — Десятки жизней за одну?       — За одну особенную жизнь, — Хакуджи шаркнул пяткой по земле, сгребая траву, землю и свой шашлычок к костру. Затем он встал. — Думаю, ты не поймёшь.       Он отошёл недалеко от костра, но бежать никуда не собирался. Завалился на траву и повернулся спиной к Кёдзиро.       — Он мне как второй отец был. И Коюки его очень любила.       Костёр тихо потрескивал, пока жадно съедал ветки и брошенный недоеденный ужин.       — Забудь, короче, — буркнул Хакуджи.       А у Кёдзиро это уже засело в голове. До этого его пленник только и делал, что молчал или рычал на него. Всё ему не нравилось в болтовне. А ему просто хотелось избавиться от тишины. Редкий случай, когда ему хотелось уединиться в каком‑нибудь спокойном уголке, — а так он был любителем суматохи. В компании Хакуджи ему хотелось немного снять напряжение и скоротать время, пока они идут туда, где этот солдат вряд ли сможет дальше спокойно жить.       «На враньё не похоже, — размышлял генерал. — Воевать не ради страны, а ради одной жизни. Указ о помиловании… Не думаю, что ему его выдадут. Ох, не думаю».       Для преступников подобный документ был сравним с главным призом, ради которого будет не жалко убить. Но для властей такие люди оставались теми, кем они их видели. Война была хорошим предлогом для того, чтобы не тратить время и средства на переполненные тюрьмы или публичные казни. Даже если Сейги смогут победить — для заключённых ничем хорошим это не кончится. Кто сможет сбежать, тот скроется, но наивные головорезы пойдут в логово зверя, где их могут мгновенно пришить. И никакого помилования им не выдадут.       Хакуджи попросту был обречён. При любом раскладе его невеста останется одна.       «Не дают писать писем… Беда», — покачав головой, Кёдзиро выдохнул и бросил пустую ветку в костёр.       Он посидел, помолчал. Слушал, как двигается в стороне Хакуджи, стараясь уснуть и принять нормальное положение, чтобы не чувствовать боль в руках.       — И всё же ты не бежишь, — сказал Кёдзиро.       — Что? — Хакуджи слегка повернул голову.       — Отчего не желаешь сейчас уйти?       — Побегу — и моя голова полетит с плеч. Тем более, я что, на труса похож — вот так сдаваться без боя?       — Нет, не похож.       Кёдзиро улыбнулся и посмотрел на него. Тёплый свет от тлеющего костра падал на его лицо, делая его более мягким и расслабленным. В глазах его отражался блик от пламени. Он расслабил плечи и облокотился на колено.       — А хочешь, договоримся? — спросил вдруг он.       — О чём?       — Так уж и быть, связывать я тебя больше не буду. Я очень надеюсь, что ты дойдёшь со мной до заставы без глупостей…       — Пфф. Много хочешь.       — Ты дашь мне закончить?       Хакуджи промолчал, но не переставал слушать.       — Когда мы придём, ты расскажешь всё, что знаешь. Я не прошу каких‑то больших и грандиозных вестей о том, куда направляются войска и какое примерное вооружение имеется в некоторых лагерях. Солдатам порой не докладывают о таком. Просто всё, что ты знаешь. Взамен… Я хочу, чтобы ты присоединился к нам. Если армия Фуджи выиграет войну, я позабочусь о том, чтобы твоя невеста и ты спокойно перебрались в наше государство. Никто не будет знать о твоём прошлом, лишь предполагать, учитывая твои татуировки. И вы сможете начать новую жизнь.       Хакуджи молчал долго — так долго, что Кёдзиро уже начал думать, будто тот вовсе не собирается отвечать. Но вдруг он сел и повернулся к нему. На лице солдата читалось недоверие.       — Брешешь? — сказал он, хмуря брови.       — Я абсолютно серьёзен. Честное генеральское!       — Звучит по‑детски. Что, если ты на самом деле меня обманываешь? Приведёшь меня на заставу, из меня насильно выпытают все сведения, и по итогу я останусь пленником, который либо проторчит в тюрьме, либо будет казнён посреди лагеря.       Пожав плечами, Кёдзиро ответил:       — Ну, как знаешь. Тогда весь оставшийся путь снова проведёшь связанным. А если попытаешься сбежать…       Хакуджи потёр глаза и промычал:       — Хорошо, давай мы с тобой предположим, что я соглашусь. Что дальше? По мне буквально видно, что я — бывший вор в законе. Как ты будешь объяснять своим вышестоящим и коллегам то, что принял меня на службу?       — А это уже не должно тебя беспокоить. Не твои проблемы, а мои. Но согласись, тебя же заинтересовало моё предложение, а? Иначе бы ты не продолжал этот разговор.       Тут была правда, и от этого Хакуджи нахмурился ещё пуще. Предложение действительно было неплохим, но мог ли он быть уверенным, что тот не обманывает? Сейчас ему очень не повредило бы то, что Коюки в целости и сохранности переберётся в безопасное место, и после войны они смогут спокойно зажить. Ведь все его старания были ради них.       Кёдзиро продолжал ждать. Он подбросил ещё немного веток в костёр, чтобы они могли согреться, а потом неотрывно, с лёгкой улыбкой, наблюдал за тем, как меняются эмоции на лице солдата, пока тот обдумывал предложение.       — Считай это дополнительной платой за то, что спас меня. Ты старался не только ради собственной выгоды. Мне нравятся такие люди, которые знают цену жизни и смерти. И я скажу, что больше такой возможности не будет, — дополнил Кёдзиро и поднял вверх ладонь с тремя разогнутыми пальцами. — Три… два…       — Ладно! — выпалил Хакуджи. — Но не думай, что я до конца тебе доверяю. Выкинешь что‑нибудь подозрительное — до заставы ты не дойдёшь.       — То же самое могу сказать и о тебе, партнёр, — Кёдзиро похлопал Хакуджи по плечу и протянул ему руку. — По рукам?       Ничего не ответив, Хакуджи пожал ему ладонь, но отпускать не стал. Лишь сильнее сжал пальцы, стараясь сквозь боль показать, что не будет давать слабину. А Кёдзиро будто на рефлексах положил свободную ладонь на рукоять катаны.       — Но у меня есть ещё условие, — напряжённо произнёс Хакуджи.       — Какое?       — Если сдохну, я желаю, чтобы моей невесте, как подобает, с почестями предоставили эту весть. И не важно, какая из сторон победит, но она должна выбраться из этого дерьмища, вызванного войной. Кто‑то должен помочь ей с переездом.       Кёдзиро почесал подбородок, на котором уже была короткая колющая щетина. Он что‑то помычал, подумал, а затем улыбнулся.       — Идёт!       Так они и заключили этот странный договор. Теперь, когда вчера они были ещё врагами, сегодня они стали деловыми партнёрами, которые надеялись найти друг для друга хорошую выгоду.       Возможно.       

***

      Перевернувшись на бок и издав оханье, Шинами проснулась ото сна — на этот раз окончательно — и осмотрела комнату. Гёмея нигде не было.       Дотронувшись до лба, она сняла сухую тряпочку и ощутила, что температура немного спала. По крайней мере до такого состояния, при котором она могла более или менее двигаться — не без болей. Но уже не было такого дикого жара.       Когда она села, почувствовала заметный дискомфорт в области таза, поэтому поспешила встать. Чуть не свалилась на пол. Голова раскалывалась на две части, в горле ужасно пересохло, а, взглянув на свои руки, она заметила, насколько сильно они дрожали. Кожа на них побелела так ужасно, что Шинами казалось, будто это ладони покойника.       «А не умерла ли я? — подумала она. — Как чувствуют себя мёртвые? И чувствуют ли вообще?»       Пальцы быстро стали нащупывать пульсацию в шее, и, когда под подушечками ясно ощущались учащённые толчки, она вздохнула и немного успокоилась.       Голова плыла. Тело тянуло обратно вниз, на футон. Сил никаких не оставалось, но сна в глазах уже не было. Тем более последнее, что ей снилось, было очень странным.       Шинами всегда старалась запоминать то, что видела во снах: повод подумать о том, к чему это. Но ей показалось, что она видела Хакуджи. Жених Коюки выделялся во сне очень чётко, хоть Шинами ни разу его не видела вживую, а только на бумаге. И если сравнивать его с Аказой, то это точно был он. А второй мужчина из сна…       — Шинами! — голос, раздавшийся из ниоткуда, побудил её резко обернуться, что было очень зря. Голова закружилась, и она пошатнулась.       Упав на колени, она глубоко задышала.       — Эй‑эй‑эй! Только в обморок не падай! Не сейчас, — голос стал ещё ближе, и, подняв взгляд, она встретилась с рыжей мордочкой. Два ярких глаза смотрели на неё с интересом.       «Химори? Что ты тут делаешь, малыш?» — мысленно спросила Шинами, туманно глядя на кота.       Он активно махал хвостом, дёргал ушами и разглядывал побледневшее лицо девушки. Ей снова поплохело. А от присутствия этого кота жар будто прибавлялся.       «Не может же быть такого, что этот странный кот Сенджуро так влиял на меня, правда?» — пронеслось у неё в голове.       На секунду ей показалось, что кот сменил свои черты на человеческие и стал немного больше. Знакомое лицо остановилось рядом с её, и это существо прошептало:       — Приведи меня к нему.       Шинами попыталась встать. Качнулась, но устояла. Она не понимала, что происходит, и, кажется, догадывалась, о ком говорил этот неизвестный.       — Пожалуйста, будь умницей, — снова прошептал он, встав в полный рост за её ухом. — Веди.       Босые ноги как сами по себе пошли вперёд. Переступили порог комнаты через сёдзи, ведущее на улицу, и шагнули в снег. Холода она не почувствовала, возможно, оттого, что её тело было горячее самого леденящего воздуха.       В одном лёгком халате она шла по протоптанной тропинке в сторону леса — туда, где тьма ещё не съела всё вокруг и не погрузила чащобу в ночь. Снаружи было пасмурно, и шёл лёгкий снег, а солнце казалось белым пятнышком, скрывающимся в тучах.       Когда тропа закончилась, её маленькая ступня оставила след в неглубоком сугробе, а за ним пошли отпечатки больших звериных лап.       Она спускалась вниз по склону медленно, словно ведомая. Она не знала, куда идёт, но, кажется, понимала, к кому.       Под ногой сломалась веточка, впиваясь острым обломком в голую, ничем не защищённую ступню. Кровь оставалась на снегу, расплываясь в мутных кляксах.       А существо следовало за ней высокой фигурой. Не отрывая от неё своих светящихся глаз, оно прислушивалось к любым звукам и продолжало идти в предвкушении встречи. В его мокрый нос ударял запах мороза, перебивая всё остальное, что казалось таким неважным в данный момент.       На секунду ему показалось, что за ними кто‑то шёл по снегу, но, обернувшись, он никого не увидел. Решил, что из‑за того, что Шинами иногда спотыкалась, от её ног исходили лишние скрипы.       — А‑Ака…за… Ака‑за! — с явным усердием начала звать девушка. В горле всё сдавливало, но язык продолжал выталкивать зов наружу. — Ака…       В кронах деревьев ломались ветки, и вниз падали снежные шапки. С ними пришло понижение температуры, ветер изменил своё направление, и где‑то зашуршала сухая листва.       — Какая же ты всё‑таки глупая. Ещё даже сумерки не опустились, а ты припёрлась в лес меня искать, — говорил ёкай, выходя из‑за ближайшей сосны. — Ты чего верещи…       Он замер. Шинами стояла, почти по колено утонув в снегу, одетая так, будто на дворе было лето. Но видок у неё был как у истерзанной шавки. Распущенные волосы развивались на лёгком ветру, а бледными руками девушка обнимала себя за плечи. И взгляд у неё был заплывший.       Но это не главное, что насторожило Аказу. Позади неё стояла высокая фигура — светловолосый парень с звериными чертами лица и ушами. Словно хищник, он неотрывно и безумно смотрел на него. Белые рваные одежды покрывали его тело, а за спиной развивались два пушистых и огромных хвоста.       Нос существа дёрнулся, и лёгкая ухмылка тронула губы парня.       — Вот ты где, паскуда, — произнёс он, хищно скалясь.       — Ты… ТЫ КОГО ПРИВЕЛА СЮДА, ДУРА?! — рявкнул Аказа, напрягаясь всем телом.       А Шинами никак не отреагировала на повышенный тон ёкая. Судя по ней, ей было всё равно на то, что сейчас может произойти. Она начала понимать, кто перед ней стоит. Она сама лично, под влиянием каких‑то неведомых сил, устроила встречу двух врагов — убийцы и жертвы.       

***

      До заставы оставалось идти всего ничего. И, к удивлению Кёдзиро, Хакуджи вёл себя вполне спокойно. У него получилось прийти в себя и размять свои конечности, но он послушно следовал за ним и не старался убежать.       Иногда он поддерживал с ним диалог и рассказывал о том, как проходила его повседневная жизнь в Сейги вместе со своей невестой. Когда генерал заводил разговор о военных планах, Хакуджи ничего не утаивал и уже начинал выкладывать всё как есть. Всё‑таки между ними был договор, и он надеялся, что, если начнёт потихоньку подливать масла в огонь, получится лучше повлиять на своего партнёра, чтобы тот выполнил обещанное.       Ещё пару ночей они провели в спокойствии. Добыть ещё одного зайца у них не получилось, но по пути им удалось набрести на одну небольшую реку, где они соорудили из катаны и палки острогу и смогли нормально порыбачить. Кёдзиро тоже показался Хакуджи не настроенным враждебно: они вместе добывали себе пропитание, спали рядом и порой кидали какие‑то шуточки в сторону друг друга.       Но вот в один вечер, когда оставалось пройти рисовые и пшеничные поля и ближайшую деревеньку, Хакуджи почуял неладное.       Они остановились на опушке леса, где за небольшой рощей начинались поля. Идти до деревни уже не оставалось сил, а снимать с себя доспех надолго не хотелось. Хоть между ними и возникло небольшое перемирие, бдительности терять не хотелось. Тем более бандитов и других солдат никто не отменял. Правда, до этого люди им не встречались — они шли по обширным диким лесам, где о какой‑либо цивилизации никаких намёков не было.       Решив разделить обязанности, Кёдзиро отправился искать что‑нибудь съестное, а Хакуджи вызвался собирать хворост.       В лесу пахло влажным мхом, отовсюду было слышно треск сосновых ветвей. Над головой каркнула ворона. В моменте Хакуджи успел её заметить, подняв свой взгляд к небу. И такая большая, с массивными крыльями! Она кружила над их территорией и периодически издавала карканье, пока не пошла на снижение — как раз в той стороне, куда пошёл Кёдзиро.       Не придав этому значения, Хакуджи продолжил собирать ветки.       «И чего это она разоралась? — думал он. — Тут пока трупов нет. Подбирать нечего».       Он набрал полную охапку, чтобы позже они смогли хорошенько согреться. Ночи в лесу становились холодными, а сегодня ещё поднялся ветер. К соплям Хакуджи добавился кашель, и ему не хотелось загнуться от какой‑нибудь болячки. Если уж ему дали шанс нормально пожить, то стоило пользоваться этим до конца.       Вернувшись на поляну, он хотел было уже окликнуть Кёдзиро по имени, но заметил, что тот чем‑то занят, спрятавшись за деревьями. Всякое может быть — возможно, природа позвала его справить нужду. Только вот Хакуджи услышал, будто он с кем‑то разговаривает: сначала вполголоса, а потом всё стихло.       Солдат постарался бесшумно уложить ветки на землю и так же подкрался ближе. Обошёл так, чтобы его не заметили. И увидел он нечто удивительное и непонятное.       Разговаривал‑то генерал с той самой вороной, которую ему довелось видеть несколько минут назад. Хотя, может, и не та была, но сути дела это не меняло. Кёдзиро улыбался и, по виду, что‑то нашептывал птице. Скрыл ладонью свои губы, будто делился с ней чем‑то секретным, заговорщическим.       У Хакуджи сжались кулаки. Возможно, в этом и не было какого‑то враждебного подтекста, но почему‑то он почувствовал тревогу.       Генерал подкинул птицу вверх, и, когда та улетела, Хакуджи окликнул его, словно искал его и ничего не видел:       — Кёдзиро! Ты чего тут? Потерялся в трёх соснах? — спросил он, стараясь не выдавать своих истинных эмоций.       — А? — Тот обернулся к нему, улыбнулся и почесал затылок. Маленький лопуховый кулёк валялся на земле, с разбросанными под ногами ягодами. — А! Да меня тут ворона испугала. Пролетела над моей головой, чуть своими когтями волосы с моей макушки не содрала. Не знаю, что это на неё нашло.       Каким плохим вруном, однако, оказался его партнёр. Хакуджи ведь всё видел, а генерал даже не задумывался об этом. От этого на душе солдата стало ещё тревожней, и будто кошки заскребли.       — Не скажу, что твоя голова настолько чистая, чтобы принять её за что‑то блестящее, — съязвил Хакуджи и махнул рукой в сторону их стоянки. — Пошли уже, я жрать хочу.       Кивнув, Кёдзиро лишь присел на корточки, собирая с земли ягоды. Хакуджи оставил его, но чувство тревоги не желало его покидать. Может, это и не тревога вовсе была — паранойя. Словно в этом случае что‑то было. Ведь не может Кёдзиро, как принцесса из детской сказки или богиня из легенд, разговаривать с животными и птицами.       «Успокойся, Хакуджи. Может, тебе привиделось? Но я ведь не сумасшедший. Ворона не станет просто так, в полном доверии, присаживаться на руку к человеку. Только если какая‑нибудь отбитая наглухо или…»       Он со злости разломал толстую ветку напополам и начал складывать костёр домиком.       

***

      — Ну всё, Хакуджи, — сказал Кёдзиро. — Последнюю ночь мы с тобой так скудно ночуем. Завтра прибудем на заставу, и я угощу тебя чем‑нибудь вкусным. Можем даже выпить за это маленькое путешествие и начало нашего делового партнёрства, а?       — Я бы просто от воды не отказался, а то ходим от реки к реке, чтобы напиться. Или росу с листьев слизываем. Хоть бы дождь пошёл, а то надоело как‑то, — недовольно произнёс Хакуджи и улёгся спиной на подстилку из еловых веток. Специально для себя он соорудил маленькую подушку из небольшой кучи листьев и лопуха. Голова уже не так сильно болела, но хотелось бы уже поспать на чём‑то удобном. Хотя это, по его мнению, было лучше холодного пола в казармах для преступников. Главное, чтобы в уши никто не заполз, а то с прошлой ночи к нему в штаны чуть не проскользнула двухвостка.       — И то верно, — вздохнув, ответил Кёдзиро и начал развязывать свой доспех.       Пока что было затишье. А мышцы затекали, и было неудобно несколько дней подряд спать в одних латах. Поэтому он подумал, что было бы неплохо снять наплечники и нагрудник. Краем глаза он заметил, как Хакуджи делает то же самое, и генерал улыбнулся. Словно этот солдат действительно чтил их договор и вёл себя спокойно только ради того, чтобы все условия были соблюдены.       Сейчас они оба были друг другу открыты и готовились заночевать последний раз в этих тяжёлых условиях.       — Отдыхай, Хакуджи, — Кёдзиро похлопал парня по коленке, положил рядом с собой доспехи и пояс с катаной и улёгся на спину, подкладывая руки за голову.       Солдат лёг на бок и смотрел на Кёдзиро. Ветки в костре начали тлеть, погружая их маленькую стоянку постепенно во тьму. Без доспехов лежалось легче, но иголки неприятно впивались в нижнюю одежду и кожу. А ещё Хакуджи казалось, что в доспехах было теплее.       — Как думаешь, — тихо произнёс Хакуджи, — мы сможем в дальнейшем вместе работать?       — Ты ещё спрашиваешь? — Кёдзиро усмехнулся. — Конечно! Я же тебе пообещал, что выполню все условия. Кто знает? Может, из того, что мы с разных государств, получится прекрасная дружба.       — Дружба…       Посмотрев на Хакуджи, Кёдзиро спросил:       — Что‑то не так?       — Нет, просто… Не каждый день мне предлагают дружить генералы.       Кёдзиро посмеялся и толкнул его плечом.       — Звучит по‑детски, да?       Хакуджи смекнул, что тот подловил его на слове, но отвечать ни на что не стал. Он продолжал смотреть на генерала, на то, как он снова устраивается.       — Ну… Доброй ночи? — сказал Кёдзиро с лёгкой улыбкой.       — Ага, спи крепко, — ответил Хакуджи.       Затем он отвернулся, уставившись в темноту леса. Пламя костра едва теплилось, отбрасывая неровные тени на землю и на лица двух парней, которые ещё недавно были врагами, а теперь — кто они друг другу?       «Союзники? Партнёры? Или просто те, чьи пути ненадолго сошлись?»       Мысли крутились в голове, не давая уснуть. Хакуджи пытался разложить всё по полочкам: «Что ждёт его там? Примут ли его как нового бойца? Или заподозрят подвох и бросят в темницу, едва переступив порог?». Он невольно сжал кулак, чувствуя, как под кожей пульсирует тревога.       Пока он думал, Кёдзиро, казалось, уже задремал.       Хакуджи долго лежал без сна, ворочаясь и прислушиваясь к дыханию своего попутчика. Равномерные вдохи и выдохи генерала звучали почти убаюкивающе, но волнующее чувство не отпускало.       Постаравшись успокоиться, он решил подумать о чём‑то хорошем, и мысли плавно перетекли к Коюки.       «Как она сейчас? Наверняка волнуется, ждёт вестей».       Он пообещал себе, что сделает всё, чтобы обеспечить ей безопасность. Договор с Кёдзиро — пусть шаткий, сомнительный — давал шанс изменить их жизнь. Главное — не ошибиться в выборе, не довериться тому, кто в итоге предаст.       А недавняя выходка Кёдзиро с вороной плотно засела в его мозгу и не выходила. И как нелепо он соврал ему… Казалось, что такая ложь уже была тревожным звоночком перед чем‑то опасным.       Ночь окутала лес плотной пеленой. Звуки стали глуше, лишь изредка доносились далёкие крики ночных птиц да шорох листвы от лёгкого ветра. Когда угли в костре тихо трещали и тлели, он услышал со стороны Кёдзиро слабый храп. Его лицо теперь было повёрнуто к нему, а ресницы и веки подрагивали так, словно за такой короткий срок ему что‑то начало сниться. Либо это Хакуджи просто потерял счёт времени. Тело генерала было расслабленным, и дышалось ему легче без тяжести доспехов.       «Надо же, а буквально недавно он чуть не захлебнулся в реке. И я его спас…» — подумал Хакуджи.       Появилось желание справить малую нужду. Тогда Хакуджи тихо встал со своего места и так же бесшумно свернул за кусты с шиповником. Пока он стоял, пару раз оглянулся назад, чтобы проверить, точно ли спит Кёдзиро. Тот, словно человек, который неделю совсем не спал, был в жёстком отрубе и практически не шевелился. Хакуджи бы даже сказал: «Спал как… убитый».       Ночь была тёмной, даже луны и звёзд на небе не было. Наверное, даже полевая мышь не смогла бы увидеть странного блеска в глазах Хакуджи, когда тот заправил штаны и с осторожностью снял с ног обувь, чтобы не создавать лишнего шума.       Прокравшись до их с Кёдзиро подстилки, он взглянул на генерала свысока, даже не боясь, что он почувствует, что на него кто‑то смотрит в упор. Затем он посмотрел на ножны, которые генерал пихнул ногой во сне и отстранил от себя вместе с доспехами.       Поступал ли Хакуджи правильно? Он посчитал, что да. Ведь Кёдзиро это первым начал, солгав ему один раз. Не факт, что этого не повторится снова       Лезвие засвистит, когда выскользнет из ножен, — разбудит. Значит, нужно было не медлить и без капли сомнений.       Хакуджи наклонился за катаной, а затем навис над Кёдзиро.       «Я тебя спас…»       Очень медленно он начал доставать катану, наблюдая за выражением лица генерала.       «Партнёр».       Одним быстрым движением он достал из ножен катану и что есть силы вонзил её в спящее тело. Кёдзиро резко распахнул глаза и не сразу понял, что сейчас произошло. Но в горле уже начала скапливаться кровь, от которой он начал захлёбываться — как водой из реки, из которой его спас Хакуджи.       Генерал смотрел на него пустыми глазами и будто не верил, что это действительно произошло. И тогда Хакуджи вытащил из его груди лезвие и повторно воткнул его в грудь, чтоб уж точно лёгкие смогли до конца заполниться кровью. И ещё раз, но на этот раз ближе к сердцу. И ещё.       Пока не проделал в Кёдзиро около пяти отверстий. Тот уже не дышал и не шевелился. И вряд ли уже что‑либо скажет. Не будет никаких проклятий в его адрес, ни обидных слов. Этот человек не сможет вступить с ним в бой. Вряд ли когда‑нибудь он вообще с кем‑то сразится.       Пути назад уже не было.       Когда Хакуджи немного пришёл в себя после содеянного, он снял с катаны генерала гарду в виде пламени и оттащил тело в поле.       На утро в ближайшей деревне трубила новость, что в зарослях риса нашли убитого самурая. Уже в доспехах, но без гарды на катане.       

***

      Кёдзиро сделал шаг в сторону Аказы, но тот отступать не стал — напрягся ещё сильнее, от чего температура вокруг них начала понижаться и знатно щипать кожу. Даже сквозь волну неведомого жара Шинами могла почувствовать, как холод тонкими иглами проникал под кожу.       Глаза ёкая загорелись золотом, и с каждым шагом покойного генерала он стал выпускать свою энергию в землю, медленно прорастая из неё ледяные пики, которые в любой момент могут резко пробить насквозь.       — Наконец‑то я нашёл тебя, — произнёс Кёдзиро, обнажая острые клыки. Зрачки его сузились, словно у кота во время охоты за птицей. Он и внешне имел при себе кошачьи черты, учитывая, что всё время скрывался под именем питомца своего младшего брата Сенджуро.       — А ты искал? Видно, не очень торопился, — Аказа безумно улыбнулся. — Я думал, что ты совсем сдох. Что? За ухом почесали, раз за пять лет ты не смог меня найти?       Поняв, что поток энергии Аказы становится сильнее и он начинает не на шутку замораживать территорию вокруг — деревья покрылись коркой льда, снег стал колючим, — Кёдзиро краем глаза посмотрел на дрожащую — то ли от жара, то ли от холода — девушку в одном тонком спальном халате и начал отступать назад.       Пошевелив двумя хвостами и навострив уши, он сосредоточился на силе и стал излучать более тёплую энергию, сопротивляющуюся силе Аказы. Под лапами Кёдзиро появилась пожухлая жёлто‑зелёная трава и листва, и, судя по тому, как скривилась Шинами, она была не в восторге, что к собственной болезненной температуре тела присоединилось инородное пламя.       Кёдзиро понимал, почему так происходило: они были одной стихии, двое положительных полярностей, а факты того, что девушка ещё не до конца обуздала свои силы, и в ней он чувствовал некую заполненность, говорили о том, что его пламенная энергия отталкивалась от неё и доставляла сильный дискомфорт. Если раньше это было просто сигналом обратить на безобидного кота «Химори» внимание, то теперь, в уязвимом состоянии, ей приходилось мучиться.       Но он не мог не найти в «запахе» её огня что‑то знакомое, что‑то близкое и хорошее.       Не отрывая взгляда от разъярённого Аказы, Кёдзиро ушёл за спину девушки. Как бы это ни выглядело, он не слабак прятаться за женскими плечами — так он мог защитить её от шипов, наложив тепловой щит.       Аказа замер и тяжело задышал. Холодные облака пара вырывались из его рта. Он проговорил сквозь стиснутые зубы:       — Отошёл от неё.       — А то что? Мы все тут понимаем, что так просто тут дело не разрешится, — сказал Кёдзиро, положив ладонь на плечо Шинами.        Сквозь ткань и кожу он чётко почувствовал, как внутри перестраивались клетки и кипела энергия кицунэ — она носилась с места на место, не останавливаясь.       — К тому же, — продолжал Кёдзиро, вставая ближе к ней, — дорогая Шинами, как так вышло, что ты связалась с этим подлецом? Было нетрудно уловить его запах с частичками энергии в твоей дорожной сумке. И очень опечаливает, что эти следы были на детской погремушке.       Волосы на голове парня встали дыбом, а хвосты хаотично зашевелились за спиной.       — Мало того, что ты мою жизнь загубил, так ты ещё невинную душу молодой девушки и её дитя решил разрушить?!       Аказе было настолько противно его слушать, что у него дёрнулся глаз. Не считал он преступлением, что брал чужое без спроса — всё‑таки он вор в прошлом, — но не скажет же он, что в один из дней, до отъезда Шинами, он остановился рядом с террасой храма. Там в корзинке лепетала маленькая Мика, пока Шинами уходила быстро развесить стиранные пелёнки, а Гёмей отсутствовал по каким‑то делам. Его никогда не волновало, чем занимался этот здоровяк.       Пусть храм был увешан различными оберегами и окурен благовониями, снаружи дул свежий лёгкий ветерок, и сила всех этих предметов до него доходила. Хлеще всего было внутри. Он подошёл ближе к террасе, чтобы понаблюдать за ребёнком, которого несколько раз видел с Шинами и Коюки. Возможно, он только для этой девушки сказал, что ему плевать на её «щенка», но на самом деле…       Лёгкая улыбка тронула губы ёкая, когда девочка показала ему язычок. Резко вдохнув прохладного воздуха, Мика пару раз тихо покашляла, а затем начала хныкать. Тогда‑то он и решил потрясти над ней шарик с рисом. А вместе с шорохом погремушки над дитём заблестели белые искорки, которые растворялись в воздухе, словно снежинки.       Взял в руки запрещённое. Оставил свои следы.       — Я сказал, уйди! — рявкнул Аказа, и две дорожки из ледяных игл прошли по обе стороны от них. — А то худо будет!       Кёдзиро успел поставить защиту, но, как понял, зря. Ёкай намеренно промазал, чтобы не задеть их.       — Тебе или мне?! — с неким задором спросил Кёдзиро.       — Ясно же, что тебе, гадёныш…       Сделав шаг вперёд, а затем другой следом за Аказой, он заметил, что торчащие иглы начали наклоняться в его сторону. В таком состоянии Шинами вряд ли быстро отбежит, поэтому он планировал как можно скорее оттащить её от духа генерала и врезать ему пару раз, чтобы знал своё место. Его жизнь ему забрать не удастся, зато он знатно позабавится, когда оборвёт ему хвосты.       Шинами услышала за своей спиной низкое кошачье рычание, а впереди Аказа выжидал подходящего момента для атаки. Вдруг большие лапы обняли её за талию и резко отшвырнули в снег. Кёдзиро посчитал, что так уведёт девушку от беды, — и тогда иглы в полной силе начали идти в его сторону. А вот Шинами от такого решения приятно точно не было. Хоть её и бросили, стараясь не нанести вреда, но она чувствовала себя куклой, которую использовали в театрах Бунраку*. Только вот актёры оказались настоящими животными, готовыми порвать друг друга.       Кости словно ломало пополам, но что было ещё хуже — чувство, будто где‑то внутри что‑то лопнуло: в районе лёгких, и туда будто заливали раскалённое железо. И оно заполняло её до краёв — от ушей до кончиков пальцев на ногах. Она приподнялась и почувствовала, как изо рта невольно начинает течь слюна и сразу же испаряться, не достигнув земли.       — Хватит… — выдавила из себя Шинами едва слышно.       Тем временем дух генерала встал на четвереньки, сгорбил плечи, словно хищник, а хвосты загорелись, как колосья пшеницы. Он сделал ими резкий выпад — и все иглы раскрошились, начали таять. Пламя едва не задело Аказу, но он тут же отскочил.       Тот сильно ударил ногой по земле, вызывая яркое свечение. Им он планировал отследить дальнейшие движения своего противника, а потом вколоть кол изо льда ему в голову. А там дальше он посмотрит, получится ли вообще снова убить этого поганца.       — ХВАТИТ!       Обернувшись рыжей лисицей, Шинами прыгнула между ними, выплеснув яркую вспышку, — и волна пламени окатила опушку. Снег растаял на несколько метров, жухлая трава тлела, оставив после себя пепелище, а ближайшие деревья были с подпалённой корой.       Парни замерли и с изумлением смотрели на Шинами — она вдруг решила вмешаться в конфликт, перерастающий в драку. Всеми четырьмя лапами она упиралась в землю, так что они погрязли в грязи. Её дыхание стало поверхностным, горячим — словно абсолютно всё копилось внутри неё вместе с огнём и вдруг решило вырваться наружу небольшим поджогом.       Но после такого она почувствовала себя невероятно легко, и как будто жар, пытавшийся сломать всё тело пополам, внезапно исчез. Кости и мышцы больше не ныли, лишь покалывало в нескольких местах. Головокружение спало, и зрение вернулось в норму.       Она молча смотрела на двух ёкаев, которые когда‑то были обычными людьми, а теперь были кем‑то застрявшими между жизнью и смертью.       «Аказа убил Кёдзиро, тем самым порушив доверие и зарождающуюся дружбу, — делала она выводы. — А пламенный генерал долгие годы прятался в теле животного и жил мыслью о мести, потому что он тоже не успел прожить достаточно долго.»        Теперь в обоих не течёт густая и горячая кровь, они не могут вернуться к прежним людским ритмам и являются теми, кто не может просто так уйти в мир иной. Их держит обида. Жажда расплаты. Кёдзиро хочет покинуть этот мир, но пока на земле ещё существует Аказа, этого он сделать не может. А Аказа не умирает, потому что убийство души, которая приняла его как своего, и предательство стали проклятием, чтобы он мучился.       — Я не могу встать ни на чью сторону, — произнесла Шинами, обращаясь к ним. — Господин генерал, мне очень жаль, что так сложилась ваша судьба. Война — страшная вещь, и жизнь не легка. Мне рассказывали о вас, что настолько молодой парень смог повести за собой войска в бой без капли страха. Это достойно восхищения. Но… Я не могу позволить вам сейчас убить моего друга.       Ошарашенные ёкаи от её слов переглянулись.       — Аказа, — продолжала она, — ты поступил подло. То, что ты натворил, не облегчило бы твоё положение на войне. Даже если бы убийства не произошло, ты мог умереть в любой момент. Бочка с порохом подорвётся, клинок пронзит сердце, несчастный случай — всё это может стать смертью, которая пришла бы в любой момент. Но если ты так сильно любишь Коюки, ты бы смог вернуться к ней и без этого.       — Ты ничего не понимаешь! — прорычал Аказа, сжимая кулаки. — Была бы ты на моём месте!..       — Не опустилась бы до такого, чтобы убить того, кто был со мной добр и пообещал мне помощь, — она подошла ближе и с сочувствием посмотрела на него, а затем обернулась к Кёдзиро. — Твои слова были искренними? Ты не обманул, когда сказал, что примешь Хакуджи с его невестой, если он встанет на вашу сторону?       Генерал смотрел на лисичку, не двигаясь. А затем его уши поджались, и он отвёл взгляд, как пристыженный кот. От этого у Шинами внутри дрогнуло сердце.       — Вот видишь, Шинами! — сказал Аказа. — Не месть его на этой земле держит. Я как чувствовал!       — Обманули?.. — спросила Шинами у Кёдзиро, надеясь, что это неправда.       Он продолжал молчать. Тут и без слов было понятно, что так и было. У Кёдзиро не было никаких гарантий, что, когда они придут на аванпост, он позволит Хакуджи сражаться на своей стороне. Тот спас его, но у генерала не было полноценного доверия к этому парню. Он не хотел подставлять своих солдат, свою армию. По итогу сам оказался нечистым на душу.       — Тебе лучше не водиться рядом с ним, Шинами, — тихо произнёс Кёдзиро, хмуро взглянув на Аказу. — Ты его защищаешь, а он тебя так же потом прихлопнет.       — А ты не ответил на мой вопрос, — твёрдо сказала Шинами.       — Слышал, придурок? — Аказа сложил руки на груди. — Мы с ней связаны договором. Поэтому отъебисть по‑хорошему. Иначе нам придётся силой выгонять тебя отсюда.       — Мы никого выгонять не будем. Я ухожу.       Низко, по‑звериному прорычав, Шинами отошла от них в сторону. Её плечи ссутулились, будто она была в гневе, но решила держать язык за зубами. Их ситуация её разочаровывала: хваленый генерал оказался обманщиком не лучше Аказы, а её так называемый друг убийством сделал только хуже для себя, ещё и прикрывался их договорённостью. Ни о чём близком в его словах и жестах не пахло. Она — лишь средство достижения цели.       Ей следовало как можно скорее найти дорогу обратно: если Гёмей почувствует, что Шинами пропала, он поднимет тревогу и отправится на поиски. А здесь, в лесу, находились два ёкая, которые могли друг другу глотки перегрызть. Мало ли — мужчина набредёт на них и попадёт в пекло.       — Эй, — Аказа окликнул её, стараясь не смотреть в сторону Кёдзиро. — Лисичка! У тебя давно второй хвост отрос?       Шинами замерла, стараясь понять, не ослышалась ли она.       «Хвост?»       Затем она обернулась и не поверила тому, что сейчас видела. Позади болталось два хвоста, но один был чуть короче другого и имел на себе мало шерсти, словно не успел ещё обрасти. Он так же, как и первый, шевелился, не касаясь земли.       — Не может быть… — прошептала Шинами и медленно повернулась за хвостом. — У меня появился второй хвост… У меня появился второй хвост!       Она стала крутиться, гоняя хвосты быстрее, как счастливый щенок, и пищать от радости.       — ДВА ХВОСТА! Два хвоста! Моя сила растёт! Да‑да‑да!       Ёкаи наблюдали за тем, как она скачет и радуется такой непонятной им вещи, как второй хвост. У Кёдзиро в духовной форме их всегда было два, а в теле кота — всего один, поэтому он не разделял восторга. Но у него вызвала улыбку то, как она гонялась за ними. И краем глаза он заметил, что Аказа тоже приподнял уголок губ, и в его взгляде читалась некая… гордость?       Ухо Кёдзиро дёрнулось, когда он услышал со стороны леса треск ветки.       — Шинами, — настороженно сказал Аказа, оглянувшись по сторонам.       Девушка остановилась, не понимая, что он хочет.       За деревом что‑то блеснуло.       — Чёрт, — прошептал Кёдзиро.       — ШИНАМИ, БЕГИ! — рявкнул Аказа.       Тут у передних лап Шинами приземлилась длинная катана, впившись концом в землю. У неё сердце ушло в пятки, а уши поджались. Она смотрела на своё отражение в лезвии, а за ним из леса вышел человек. Её лисьи янтарные глаза встретились с безумным взглядом Санеми Шинадзугавы.       — Ах ты ж тварь… — проговорил он, с каждым уверенным шагом подходя ближе.       — Убегай, Шинами, убегай! — крикнул Кёдзиро, отступая назад.       Не теряя ни минуты, она рванула в лес. Внутри подскочила паника: он всё видел, он узнал, кто она, — а это была самая настоящая катастрофа!       Вынув катану из земли, Санеми быстро побежал вслед за рыжей лисицей, решив, что она достойна внимания гораздо больше, чем рыжий мейкун. Его взгляду было не понять, что она разговаривала с его боевым товарищем и невидимым ёкаем.       Аказа высоко прыгнул и зацепился руками за ветку. Упускать их из виду было опасно, поэтому он отправился за ними, перескакивая с дерева на дерево. За ним отправился Кёдзиро и крикнул:       — Куда ты?!       — Спасать эту пиявку! — ответил Аказа. — Ублюдок зарежет её!       — Не смей его трогать! Иначе я действительно тебя убью!       — А я плевать хотел на твои угрозы!       

***

      Снег замедлял её бег, лапы проваливались в нём, словно специально останавливали для Санеми. До чего холодно было дышать! Лёгкие немели, она забыла, какое должно быть дыхание, пока бежала в лисьем обличье через лес. Она даже не знала, куда ей спрятаться, — просто петляла и водила мужчину кругами: авось оторвётся. Но у того выносливость была словно бесконечная. Он не останавливался, преследуя свою жертву, старался достать её, как следует замахнуться катаной и впиться ею в хрупкое звериное тельце.       Нащупав комок энергии, Шинами отвела всю силу в лапы, растапливая снег в маленьком радиусе. Так она не спрячется, оставляя длинный след, но хотя бы ей станет легче убегать.       Она юркнула в пустой ствол упавшего дерева, цепляясь шерстью за корни и кору. Хотелось перевести дух, затаиться. А Санеми опасным хищником ошивался рядом. Тяжело дыша, он положил руку на ствол и наклонился, всматриваясь в темень. Там он видел маленький лисий силуэт.       — Чувствовал же, будто с тобой что‑то не так, плутовка, — хрипло произнёс Санеми. — Всех вокруг пальца обвела. Тварь.       Сжавшись от страха, Шинами попятилась. Она не понимала, откуда он взялся на той опушке — ещё и так не вовремя!       Вдруг ледяная игла пронзила насквозь кору бревна, а снаружи послышался бьющийся стеклянный звон. Рядом с Санеми пролетели несколько острых игл, словно неведомые силы предупреждали отойти. Так и было: Аказа сидел на дереве, опасно глядя на обидчика лисички. Глаза его ярко горели, а тёмная аура сгустилась вокруг его тела. Он собирался уже выстрелить снова — уже намеренно, смертельно, — но на него с другого дерева прыгнул Кёдзиро, опаляя его своим пламенем.       — Я тебе сказал не трогать его! — он повалил Аказу в снег, да так, что корни впились тому в лопатки. Он сжал свои большие ладони на шее ёкая, но тот лишь ухмыльнулся и с силой толкнул Кёдзиро в ствол дерева. Снег посыпался с кроны.       — Идиот! Меня нельзя придушить, я уже сдох!       Успев уклониться от кулака Аказы, Кёдзиро по‑кошачьи зарычал и ощетинился, готовясь нанести ответный удар.       Санеми не понимал и не видел, что происходило со стороны тех деревьев, но Шинами определённо помогал кто‑то потусторонний. Что не добавляло положительных очков в её сторону       Воспользовавшись моментом, лисичка выбежала из своего укрытия и побежала дальше.       — Чёрт! — выругался Санеми, побежав следом за ней.       От холодного ветра и ужаса у Шинами начали наворачиваться слёзы. Ей снова стало страшно, она опять почувствовала себя трусихой. Был бы здесь какой‑нибудь враждебный ёкай, может, она могла попробовать противостоять ему. Но тут был человек — друг Гёмея, генерал и брат Геньи. Она не посмеет на него напасть, иначе действительно покажется настоящим чудовищем для всех. Она подставит под опасность себя и дочь, она подорвёт доверие тех, кого привязала к себе.       Лапы уставали, сил не оставалось, хотелось просто остановиться — и будь что будет, — но она так хотела жить. А в мотивах Санеми она видела, что он хочет её убить: за обман, за то, что представляет опасность.       — Простите, простите, простите… — сипела она, не останавливая свой бег.       Все звуки вокруг превратились в ничто — стук сердца, как барабаны, бил по голове.       Обернувшись человеком, она подумала, что тем самым вразумит и успокоит разгорячённый разум Санеми. Увидит, что от него бежит напуганная маленькая девушка, а не чудовище в шкуре лисы. Но тот будто не видел сейчас перед собой никакой разницы. Сейчас она — предатель, та, кто обманом получила то, что сейчас у неё есть. И он знал, что не была она никакой ханаёме. Что всё это было фальшивкой.       Она устала бежать, ноги подкосились. Свалилась в снег. Её грудь вздымалась, и казалось, что она вот‑вот задохнётся — и мужчине не придётся тратить свои силы на то, чтобы пронзить её сердце холодным оружием.       — Санеми, пожалуйста… — с мольбой произнесла Шинами, отползая назад, — …я всё объясню, только выслушай!       — Очередное враньё? — спросил он, медленно подходя ближе. Он шумно дышал, выпуская пар изо рта. Катана следовала за ним, смертельно поблескивая над снегом. — Спасибо, ты достаточно пепла пустила всем в глаза. А вернее — в уши.       — Нет! Прошу, я уже молю тебя. Я не хочу на тебя нападать…       — Ох, значит, ты способна на то, чтобы напасть? В твоём случае лучше пустить свои способности в дело, ибо твои мольбы на меня не действуют.       — Н‑нет, стой!..       Рука мужчины не дрогнула, когда он взмахнул катаной так, чтобы она чётко попала Шинами в шею. Она зажмурилась и закрылась руками в защите, готовясь к тому, что ничто её уже не спасёт. Ей казалось, что Аказа и Кёдзиро следовали за ними, но они пропали. И теперь неизвестно, где они были в такой момент.       Во время своего замаха Санеми услышал быстрые шаги позади себя, и в следующую секунду большая ладонь легла ему на плечо и грубо откинула его назад. Санеми проехался боком по заснеженной земле, получив ветками маленьких сосенок по лицу. Это было больно.       — Гёмей… — тихо сказала Шинами, глядя ему в спину.       Мужчина загораживал собой девушку, держа руки на поясе, где были ножны с длинной катаной. Судя по тому, какое было у него дыхание, он всё это время следовал на звук за ними, а они в погоне не услышали, что кто‑то ещё хотел остановить это безумие.       Стоял он ровно, словно не собирался нападать на Санеми, слушал, как тот кряхтит, медленно подымаясь на ноги и отряхивая снег с одежды.       — Не думал я, друг мой, что ты опустишься до того, чтобы обнажить свою катану на слабого, — произнёс Гёмей.       — На слабого? — усмехнулся Санеми и покачал головой. Он с презрением посмотрел за ноги своего друга — на напуганную полураздетую девушку — и продолжил: — Осознаёшь ли ты, что за тварь ты привёл в свой дом?       — Следи за тем, что ты говоришь.       — А я не прав? Твоя ненаглядная «невеста» околдовала тебя. Ведьма. Женщина в лисьем обличье!       — И?       От внезапного вопроса Санеми опешил. Гёмея будто вообще не волновало, кого он сейчас покрывает.       Слегка повернув голову через плечо, он спросил:       — Шинами, ты в порядке?       А она не смогла ничего ответить. Всё смешалось и застряло в горле. И всё, что получилось из себя выдавить, было похоже на мышиный писк.